Ее последние я помню взоры На этот край — на озеро и горы, В роскошной славе западных лучей, — Как сквозь туман болезни многотрудной, Она порой ловила призрак чудный, Весь этот мир был так сочувствен ей… Коль эти горы, волны и светила И в смутных очерках она любила Своею чуткой, любящей душой — И под грозой, уж близкой, разрушенья Какие в ней бывали умиленья Пред этой жизнью вечно молодой!.. Светились Альпы, озеро дышало, И тут же нам, сквозь слез, понятно стало, Что чья душа так царственно светла, Кто до конца сберег ее — живую — И в страшную минуту роковую Все той же будет, чем была… "Хоть я и свил гнездо в долине…"
Хоть я и свил гнездо в долине*, Но чувствую порой и я, Как животворно на вершине Бежит воздушная струя, — Как рвется из густого слоя, Как жаждет горних наша грудь, Как все удушливо-земное Она хотела б оттолкнуть… На недоступные громады Смотрю по целым я часам, — Какие росы и прохлады Оттуда с шумом льются к нам, Вдруг просветлеют огнецветно Их непорочные снега — По ним проходит незаметно Небесных Ангелов нога. "Красноречивую, живую…"
Красноречивую, живую* Мою я отповедь читала, Я все прекрасно так сказала — Вполне довольна — апробу́ю. На юбилей князя Петра Андреевича Вяземского*
У Музы есть различные пристрастья, Дары ее даются не равно; Стократ она божественнее счастья, Но своенравна, как оно. Иных она лишь на заре лелеет, Целует шелк их кудрей молодых, Но ветерок чуть жарче лишь повеет — И с первым сном она бежит от них. Тем у ручья, на луговине тайной, Нежданная, является порой, Порадует улыбкою случайной, Но после первой встречи нет второй! Не то от ней присуждено вам было: Вас юношей настигнув в добрый час, Она в душе вас крепко полюбила И долго всматривалась в вас. Досужая, она не мимоходом Пеклась о вас, ласкала, берегла, Растила ваш талант, и с каждым годом Любовь ее нежнее все была. И как с годами крепнет, пламенея, Сок благородный виноградных лоз, — И в кубок ваш все жарче и светлее Так вдохновение лилось. И никогда таким вином, как ныне, Ваш славный кубок венчан не бывал. Давайте ж, князь, подымем в честь богине Ваш полный, пенистый фиал! Богине в честь, хранящей благородно Залог всего, что свято для души, Родную речь… расти она свободно И подвиг свой великий доверши! Потом мы все, в молитвенном молчанье Священные поминки сотворим, Мы сотворим тройное возлиянье Трем незабвенно-дорогим. Нет отклика на голос, их зовущий, Но в светлый праздник ваших именин Кому ж они не близки, не присущи — Жуковский, Пушкин, Карамзин!.. Так верим мы, незримыми гостями Теперь они, покинув горний мир, Сочувственно витают между нами И освящают этот пир. За ними, князь, во имя Музы вашей, Подносим вам заздравное вино, И долго-долго в этой светлой чаше Пускай кипит и искрится оно!.. "Когда-то я была майором…"
Когда-то я была майором*, Тому уж много, много лет — И вы мне в будущем сулили Блеск генеральских эполет — — В каком теперь служу я чине, Того не ведаю сама — Но к вам прошусь я в ординарцы, Фельдмаршал Русского Ума. Александру Второму*
Ты взял свой день… Замеченный от века Великою господней благодатью — Он рабский образ сдвинул с человека И возвратил семье — меньшую братью… "Я знал ее еще тогда…"
Я знал ее еще тогда*, В те баснословные года, Как перед утренним лучом Первоначальных дней звезда Уж тонет в небе голубом… И все еще была она Той свежей прелести полна, Той дорассветной темноты, Когда незрима, неслышна, Роса ложится на цветы… Вся жизнь ее тогда была Так совершенна, так цела, И так среде земной чужда, Что, мнится, и она ушла И скрылась в небе, как звезда. "Недаром русские ты с детства помнил звуки…"
Недаром русские ты с детства* помнил звуки* И их сберег в себе сочувствием живым — Теперь для двух миров, на высоте науки, Посредником стоишь ты мировым…* Князю П. А. Вяземскому
("Теперь не то, что за полгода…")*
Теперь не то, что за полгода*, Теперь не тесный круг друзей — Сама великая природа Ваш торжествует юбилей… Смотрите, на каком просторе Она устроила свой пир — Весь этот берег, это море, Весь этот чудный летний мир… Смотрите, как, облитый светом, Ступив на крайнюю ступень, С своим прощается поэтом Великолепный этот день… Фонтаны плещут тиховейно, Прохладой сонной дышит сад — И так над вами юбилейно Петровы липы здесь шумят… "Играй, покуда над тобою…"
Играй, покуда над тобою* Еще безоблачна лазурь — Играй с людьми, играй с судьбою, Ты — Жизнь, уж призванная к бою, Ты — Сердце, жаждущее бурь… Как часто, грустными мечтами Томимый, на тебя гляжу, И взор туманится слезами — Зачем? Что общего меж нами? Ты жить идешь — я ухожу… Я слышал утренние грезы И первый милый лепет Дня — Но поздние, живые грозы — Но взрыв страстей, но страсти слезы, — Нет, это все не для меня… Но, может быть — в разгаре лета — Ты вспомнишь о своей Весне — И вспомнишь и про время это, Как про забытый — до рассвета — Мелькнувший призрак в первом сне. При посылке Нового завета*
Не легкий жребий, не отрадный, Был вынут для тебя судьбой, И рано с жизнью беспощадной Вступила ты в неравный бой. Ты билась с мужеством немногих, И в этом роковом бою Из испытаний самых строгих Всю душу вынесла свою. Нет, жизнь тебя не победила, И ты в отчаянной борьбе Ни разу, друг, не изменила Ни правде сердца, ни себе. Но скудны все земные силы: Рассвирепеет жизни зло — И нам, как на краю могилы, Вдруг станет страшно тяжело. Вот в эти-то часы с любовью О книге сей ты вспомяни — И всей душой, как к изголовью, К ней припади и отдохни. "Он прежде мирный был казак…"
Он прежде мирный был казак*, Теперь он попечитель дикий; Филиппов сын — положим, так, А все не Александр Великий*. 23 fevrier 1861*
La vieille Hécube, hélas, trop longtemps éprouvée, Après tant de revers et de calamités, Se réfugie enfin, reposée et lavée, Sous l’abri protecteur de vos jeunes bontés. <См. перевод>* "Обоим Николаям…"
Обоим Николаям* Мы всех возможных благ желаем И от души их поздравляем. А. А. Фету ("Тебе сердечный мой поклон…")*
<1> Тебе сердечный мой поклон И мой, каков ни есть, портрет, И пусть, сочувственный поэт, Тебе хоть молча скажет он, Как дорог был мне твой привет, Как им в душе я умилен. <2> Иным достался от природы Инстинкт пророчески-слепой,— Они им чуют-слышат воды И в темной глубине земной… Великой Матерью любимый, Стократ завидней твой удел — Не раз под оболочкой зримой Ты самое ее узрел… "Затею этого рассказа…"
Затею этого рассказа* Определить мы можем так: То грязный русский наш кабак Придвинут к высотам Кавказа. Святые горы*
Тихо, мягко, над Украйной Обаятельною тайной Ночь июльская лежит — Небо так ушло глубоко, Звезды светят так высоко, И Донец во тьме блестит. Сладкий час успокоенья! Звон, литии, псалмопенья Святогорские молчат — Под обительской стеною, Озаренные луною, Богомольцы мирно спят. И громадою отвесной, В белизне своей чудесной, Над Донцом утес стоит, К небу крест свой возвышая… И, как стража вековая, Богомольцев сторожит. Говорят, в его утробе, Затворившись, как во гробе, Чудный инок обитал, Много лет в искусе строгом Сколько слез он перед Богом, Сколько веры расточал!.. Оттого ночной порою Силой и поднесь живою Над Донцом утес стоит — И молитв его святыней, Благодатной и доныне, Спящий мир животворит. "Ужасный сон отяготел над нами…"
Ужасный сон отяготел над нами*, Ужасный, безобразный сон: В крови до пят, мы бьемся с мертвецами, Воскресшими для новых похорон. Осьмой уж месяц длятся эти битвы, Геройский пыл, предательство и ложь, Притон разбойничий в дому молитвы, В одной руке распятие и нож. И целый мир, как опьяненный ложью, Все виды зла, все ухищренья зла!.. Нет, никогда так дерзко правду Божью Людская кривда к бою не звала!.. И этот клич сочувствия слепого, Всемирный клич к неистовой борьбе, Разврат умов и искаженье слова — Все поднялось и все грозит тебе, О край родной! — такого ополченья Мир не видал с первоначальных дней… Велико, знать, о Русь, твое значенье! Мужайся, стой, крепись и одолей! Его светлости князю А. А. Суворову*
Гуманный внук воинственного деда, Простите нам — наш симпатичный князь, Что русского честим мы людоеда, Мы, русские — Европы не спросясь… Как извинить пред вами эту смелость? Как оправдать сочувствие к тому, Кто отстоял и спас России целость, Всем жертвуя призванью своему — Кто всю ответственность, весь труд и бремя Взял на себя в отчаянной борьбе — И бедное, замученное племя, Воздвигнув к жизни, вынес на себе?.. Кто избранный для всех крамол мишенью, Стал и стоит, спокоен, невредим — На зло врагам, их лжи и озлобленью, На зло, увы, и пошлостям родным. Так будь и нам позорною уликой Письмо к нему от нас, его друзей — Но нам сдается, князь, ваш дед великий Его скрепил бы подписью своей. "Как летней иногда порою…"
Как летней иногда порою* Вдруг птичка в комнату влетит, И жизнь и свет внесет с собою, Все огласит и озарит; Весь мир, цветущий мир природы, В наш угол вносит за собой — Зеленый лес, живые воды И отблеск неба голубой, — Так мимолетной и воздушной Явилась гостьей к нам она, В наш мир и чопорный и душный, И пробудила всех от сна. Ее присутствием согрета, Жизнь встрепенулася живей, И даже питерское лето Чуть не оттаяло при ней. При ней и старость молодела, И опыт стал учеником, Она вертела, как хотела*, Дипломатическим клубком. И самый дом наш будто ожил, Ее жилицею избрав, И нас уж менее тревожил Неугомонный телеграф. Но кратки все очарованья, Им не дано у нас гостить, И вот сошлись мы для прощанья, — Но долго, долго не забыть Нежданно-милых впечатлений, Те ямки розовых ланит, Ту негу стройную движений И стан, оправленный в магнит, Радушный смех и звучный голос, Полулукавый свет очей, И этот длинный тонкий волос, Едва доступный пальцам фей. Н. И. Кролю*
Сентябрь холодный бушевал, С деревьев ржавый лист валился, День потухающий дымился, Сходила ночь, туман вставал. И все для сердца и для глаз Так было холодно-бесцветно, Так было грустно-безответно, — Но чья-то песнь вдруг раздалась… И вот, каким-то обаяньем, Туман, свернувшись, улетел, Небесный свод поголубел И вновь подернулся сияньем — И все опять зазеленело, Все обратилося к весне… И эта греза снилась мне, Пока мне птичка ваша пела. 19-ое февраля 1864*
И тихими последними шагами Он подошел к окну. День вечерел И чистыми, как благодать, лучами На западе светился и горел. И вспомнил он годину обновленья, Великий день, новозаветный день — И на лице его от умиленья Предсмертная вдруг озарилась тень. Два образа, заветные, родные, Что как святыню в сердце он носил — Предстали перед ним — Царь и Россия, И от души он их благословил. Потом главой припал он к изголовью: Последняя свершалася борьба, И сам Спаситель отпустил с любовью Послушного и верного раба. "Не все душе болезненное снится…"
Не все душе болезненное снится*: Пришла Весна — и небо прояснится. "Утихла биза… Легче дышит…"
Утихла* биза*…Легче дышит Лазурный сонм женевских вод — И лодка вновь по ним плывет, И снова лебедь их колышет. Весь день, как летом, солнце греет — Деревья блещут пестротой — И воздух ласковой волной Их пышность ветхую лелеет. А там, в торжественном покое, Разоблаченная с утра,— Сияет Белая Гора*, Как откровенье неземное — Здесь сердце так бы все забыло, Забыло б муку всю свою,— Когда бы там — в родном краю — Одной могилой меньше было… "Весь день она лежала в забытьи…"
Весь день она лежала в забытьи*, И всю ее уж тени покрывали — Лил теплый летний дождь — его струи По листьям весело звучали. И медленно опомнилась она, И начала прислушиваться к шуму, И долго слушала — увлечена, Погружена в сознательную думу… И вот, как бы беседуя с собой, Сознательно она проговорила (Я был при ней, убитый, но живой): «О, как все это я любила!..» · · · · · · Любила ты, и так, как ты, любить — Нет, никому еще не удавалось — О Господи!.. и это пережить… И сердце на клочки не разорвалось… Императрице Марии Александровне*
<1> Кто б ни был ты, но, встретясь с ней, Душою чистой иль греховной, Ты вдруг почувствуешь живей, Что есть мир лучший, мир духовный. <2> Как неразгаданная тайна, Живая прелесть дышит в ней — Мы смотрим с трепетом тревожным На тихий свет ее очей — Земное ль в ней очарованье, Иль неземная благодать?.. Душа хотела б ей молиться, А сердце рвется обожать… "О, этот Юг, о, эта Ницца!.."
О, этот юг, о, эта Ницца*… О, как их блеск меня тревожит — Жизнь, как подстреленная птица, Подняться хочет — и не может… Нет ни полета, ни размаху — Висят поломанные крылья — И вся она, прижавшись к праху, Дрожит от боли и бессилья… Encyclica[5]*
Был день — когда господней правды молот Громил, дробил ветхозаветный храм*, И, собственным мечом своим заколот, В нем издыхал первосвященник сам. Еще страшней, еще неумолимей И в наши дни — дни Божьего суда — Свершится казнь в отступническом Риме Над лженаместником Христа. Столетья шли, ему прощалось много, Кривые толки — темные дела — Но не простится правдой Бога Его последняя хула… Не от меча погибнет он земного, Мечом земным владевший столько лет, — Его погубит роковое слово: «Свобода совести есть бред!» Князю Горчакову*
Вам выпало призванье роковое, Но тот, кто призвал вас, и соблюдет. Все лучшее в России, все живое Глядит на вас, и верит вам, и ждет. Обманутой, обиженной России Вы честь спасли, — и выше нет заслуг*; Днесь подвиги вам предстоят иные: Отстойте мысль ее, спасите дух…* "Когда на то нет божьего согласья…"
Когда на то нет Божьего согласья*, Как ни страдай она, любя, — Душа, увы, не выстрадает счастья, Но может выстрадать себя… Душа, душа, которая всецело Одной заветной отдалась любви И ей одной дышала и болела, Господь тебя благослови! Он милосердный, всемогущий, Он, греющий своим лучом И пышный цвет, на воздухе цветущий, И чистый перл на дне морском. "Как хорошо ты, о море ночное…"
Как хорошо ты, о море ночное*, — Здесь лучезарно, там сизо-темно… В лунном сиянии, словно живое, Ходит, и дышит, и блещет оно… На бесконечном, на вольном просторе Блеск и движение, грохот и гром… Тусклым сияньем облитое море, Как хорошо ты в безлюдье ночном! Зыбь ты великая, зыбь ты морская, Чей это праздник так празднуешь ты? Волны несутся, гремя и сверкая, Чуткие звезды глядят с высоты. В этом волнении, в этом сиянье, Весь, как во сне, я потерян стою — О, как охотно бы в их обаянье Всю потопил бы я душу свою… Ответ на адрес*
Себя, друзья, морочите вы грубо — Велик с Россией ваш разлад. Куда вам в члены Английских палат? Вы просто члены Английского клуба… "Есть и в моем страдальческом застое…"
Есть и в моем страдальческом застое* Часы и дни ужаснее других… Их тяжкий гнет, их бремя роковое Не выскажет, не выдержит мой стих. Вдруг все замрет. Слезам и умиленью Нет доступа, все пусто и темно, Минувшее не веет легкой тенью, А под землей, как труп, лежит оно. Ах, и над ним в действительности ясной, Но без любви, без солнечных лучей, Такой же мир бездушный и бесстрастный, Не знающий, не помнящий о ней. И я один, с моей тупой тоскою, Хочу сознать себя и не могу — Разбитый челн, заброшенный волною, На безымянном диком берегу. О Господи, дай жгучего страданья И мертвенность души моей рассей — Ты взял ее, но муку вспоминанья, Живую муку мне оставь по ней, — По ней, по ней, свой подвиг совершившей Весь до конца в отчаянной борьбе, Так пламенно, так горячо любившей Наперекор и людям и судьбе; По ней, по ней, судьбы не одолевшей, Но и себя не давшей победить; По ней, по ней, так до конца умевшей Страдать, молиться, верить и любить. "Он, умирая, сомневался…"
Он, умирая, сомневался*, Зловещей думою томим… Но Бог, недаром, в нем сказался — Бог верен избранным Своим. Сто лет прошли в труде и горе — И вот, мужая с каждым днем, Родная Речь, уж на просторе, Поминки празднует по нем. Уж не опутанная боле, От прежних уз отрешена — На всей своей разумной воле Его приветствует она… И мы, признательные внуки, Его всем подвигам благим, Во имя Правды и Науки Здесь память вечную гласим. Да, велико его значенье — Он, верный Русскому уму, Завоевал нам Просвещенье — Не нас поработил ему — Как тот борец ветхозаветный*, Который с Силой неземной Боролся до звезды рассветной — И устоял в борьбе ночной. "Сын царский умирает в Ницце…"
Сын царский умирает в Ницце* — И из него нам строют ков… «То казнь отцу за поляков», — Вот, что мы слышим здесь, в столице… Из чьих понятий диких, узких, То слово вырваться могло б?.. Кто говорит так: польский поп, Или министр какой из русских? О эти толки роковые, Преступный лепет и шальной Всех выродков земли родной, Да не услышит… Да не грянет. И отповедью — да не грянет Тот страшный клич, что в старину: «Везде измена — царь в плену!» — И Русь спасать его не встанет. 12-ое апреля 1865*
Все решено, и он спокоен, Он, претерпевший до конца, — Знать, он пред Богом был достоин Другого, лучшего венца — Другого, лучшего наследства, Наследства Бога своего, — Он, наша радость с малолетства, Он был не наш, он был Его… Но между ним и между нами Есть связи естества сильней: Со всеми русскими сердцами Теперь он молится о ней, — О ней, чью горечь испытанья Поймет, измерит только та, Кто, освятив собой страданья, Стояла, плача, у креста… "Как верно здравый смысл народа…"
Как верно здравый смысл народа* Значенье слов определил — Недаром, видно, от «ухода» Он вывел слово «уходил»… "Певучесть есть в морских волнах…"
Est in arundineis modulatio musica ripis[6]
Певучесть есть в морских волнах*, Гармония в стихийных спорах, И стройный мусикийский* шорох Струится в зыбких камышах. Невозмутимый строй во всем, Созвучье полное в природе, — Лишь в нашей призрачной свободе Разлад мы с нею сознаем. Откуда, как разлад возник? И отчего же в общем хоре Душа не то поет, что море, И ропщет мыслящий тростник*? Другу моему Я. П. Полонскому*
Нет боле искр живых на голос твой приветный — Во мне глухая ночь, и нет для ней утра… И скоро улетит — во мраке незаметный — Последний, скудный дым с потухшего костра. "Велели вы — хоть, может быть, и в шутку…"
Велели вы — хоть, может быть, и в шутку* — Я исполняю ваш приказ. Тут места нет раздумью, ни рассудку, И даже мудрость без ума от вас, — И даже он — ваш дядя достославный* — Хоть всю Европу переспорить мог, Но уступил и он в борьбе неравной И присмирел у ваших ног… Князю Вяземскому ("Есть телеграф за неименьем ног…")*
Есть телеграф за неименьем ног! Неси он к Вам мой стих полубольной. Да сохранит вас милосердный Бог От всяких дрязг, волнений и тревог, И от бессонницы ночной. "Бедный Лазарь, Ир убогой…"
Бедный* Лазарь*, Ир* убогой, И с усильем и тревогой К вам пишу, с одра привстав, И привет мой хромоногой Окрылит пусть телеграф. Пусть умчит его, играя, В дивный, светлый угол тот, Где весь день, не умолкая, Словно буря дождевая В купах зелени поет. 15 июля 1865 г.*
Сегодня, друг, пятнадцать лет минуло С того блаженно-рокового дня, Как душу всю свою она вдохнула, Как всю себя перелила в меня. И вот уж год, без жалоб, без упреку, Утратив все, приветствую судьбу… Быть до конца так страшно одиноку, Как буду одинок в своем гробу. "Молчит сомнительно Восток…"
Молчит сомнительно Восток*, Повсюду чуткое молчанье… Что это? Сон иль ожиданье, И близок день или далек? Чуть-чуть белеет темя гор, Еще в тумане лес и долы, Спят города и дремлют селы, Но к небу подымите взор… Смотрите: полоса видна, И, словно скрытной страстью рдея, Она все ярче, все живее — Вся разгорается она — Еще минута — и во всей Неизмеримости эфирной Раздастся благовест всемирный Победных солнечных лучей. Накануне годовщины 4 августа 1864 г.*
Вот бреду я вдоль большой дороги В тихом свете гаснущего дня… Тяжело мне, замирают ноги… Друг мой милый, видишь ли меня? Все темней, темнее над землею — Улетел последний отблеск дня… Вот тот мир, где жили мы с тобою, Ангел мой, ты видишь ли меня? Завтра день молитвы и печали, Завтра память рокового дня… Ангел мой, где б души ни витали, Ангел мой, ты видишь ли меня? "Как неожиданно и ярко…"
Как неожиданно и ярко*, На влажной неба синеве, Воздушная воздвиглась арка В своем минутном торжестве! Один конец в леса вонзила, Другим за облака ушла — Она полнеба обхватила И в высоте изнемогла. О, в этом радужном виденье Какая нега для очей! Оно дано нам на мгновенье, Лови его — лови скорей! Смотри — оно уж побледнело, Еще минута, две — и что ж? Ушло, как то уйдет всецело, Чем ты и дышишь и живешь. "Ночное небо так угрюмо…"
Ночное небо так угрюмо*, Заволокло со всех сторон. То не угроза и не дума, То вялый, безотрадный сон. Одни зарницы огневые, Воспламеняясь чередой, Как демоны глухонемые, Ведут беседу меж собой. Как по условленному знаку, Вдруг неба вспыхнет полоса, И быстро выступят из мраку Поля и дальние леса. И вот опять все потемнело, Все стихло в чуткой темноте — Как бы таинственное дело Решалось там — на высоте.
