Триумф воли

– Поймали гада! – весело сообщил давешний лейтенантик, раздвинув плечом изрядно поредевшую толпу. – Насилу догнал! Хреновато в шинели бегать, товарищ капитан, – лицо офицера лучилось довольством.

– И где подозреваемый? – поинтересовался старший наряда.

– Мужики в участок повели, – ответил военный. – Наподдали, конечно, маленько. Не удержались. Но ничего, жив-здоров.

– Придется вам всем, товарищи, пройти в отделение, – козырнул капитан. – Проведем опознаньице, составим опись вещей. Дайте дорогу! – он зычно прикрикнул на толпу и шагнул вперед. Участники происшествия послушно затрусили следом.

Глава 19

Девятое отделение мурманской милиции, куда и доставили торговку со слегка порезанной щекой, демобилизованного солдата и его спутницу, считалось самым беспокойным в городе. Порт и пресловутая «толкучка» находились на его территории, поэтому с самого раннего утра и до захода солнца, когда на рынке шло бойкое торжище, двери участка практически не закрывались. Милиционеры изводили кипы бумаги, заводя ежедневно не по одному десятку дел. Хватало спекулянтов, не давало житья воровство. Частенько случались драки и убийства, когда разгоряченные спиртным покупатели обмывали свою удачную покупку. Приходилось заниматься и иностранными моряками, и проститутками – «дом свиданий» для удобства перенесли поближе к порту.

– Так говорите, подозреваемому на вид можно было дать лет тридцать – тридцать пять? – капитан аккуратно составлял словесный портрет предполагаемого преступника, слушая спутницу демобилизованного. В бумажных делах милиционер, очевидно, был заядлый чинуша, потому что на составление обычного протокола у него ушло добрых полтора часа времени.

– Да каких же тридцать? – резво вклинилась в разговор торговка. – Да пацан он еще совсем! Ну, может, лет двадцать и будет.

Капитан почесал пером за ухом и протянул:

– М-м-м-да-а-а, нестыковочка получается, гражданочка, – он снова глянул на спутницу солдата. – Это как же понимать? Вы говорите – тридцать, эта, – он ткнул пером в потерпевшую, – двадцать.

– А чего тут не понимать? – пришла на выручку спекулянтка. – Она еще девушка, – базарница кивнула на подружку демобилизованного, – ей все мужики постарше кажутся. А я, – женщина выразительно похлопала себя по бокам ладонями, – в самом соку. У меня для всех применение найдется. Все молоденькие. Пиши, начальник: двадцать пять.

– Помалкивайте, гражданочка, – оборвал ее капитан. – Будете отвечать, когда я вас спрошу. Лучше скажите, что это за товар у вас такой, а? – милиционер взял в руку несколько пачек с яркими презервативами. Английского милиционер не знал и догадаться о содержимом упаковок не мог. – Опять, небось, контрабанда?

– Да какая ж контрабанда?! Это шарики надувные для детишек! – елейным тоном ответила базарница. – Скоро 8 Марта, вот я и решила – пусть ребятня мам порадует. А то позабыли совсем, что такое праздники… – она горестно вздохнула.

Капитан недоверчиво отодвинул цветные упаковки и гаркнул:

– Петренко!

В кабинет вошел сержант из наряда.

– Давай-ка найди пяток человек лет двадцати пяти, – обратился к нему капитан, – скажешь, на часок-другой, для опознания. А вы, граждане, подождите пока в коридоре. Можно оправиться и покурить. Туалет на улице, сразу за нашим зданием, – и милиционер снова уткнулся в бумаги.

– Новый какой-то капитан, – дружески сообщила торговка, оказавшись на улице и жадно закурив папиросу. – Не видала раньше его. Наверное, из тыловых погнали. То-то два часа протокол составлял! Это ж у меня весь день насмарку пойдет. Чего я за час наторгую?

Однако парочка ее разглагольствований не поддержала и в разговор не вступила. Солдат и женщина молча отошли в сторонку и тихо стали что-то обсуждать между собой.

Через час всех троих снова вызвали в кабинет на опознание. Процедура проходила как обычно, с той лишь разницей, что в небольшое помещение предполагаемых преступников посадили не скопом, а вводили по одному. Но это никак не сбило с толку ни торговку, ни спутницу солдата. Они одновременно указали на одного и того же человека.

Капитан поблагодарил всех мужчин за помощь и отпустил их.

– А вас, – снова обратился он к троице, – попрошу задержаться еще на часик.

Торговка было возмутилась: мол, что это такое! Шесть часов из-за какой-то ерунды сидим, и еще велят тут торчать! У ней товар пропадает, и свои права – тоже имеются! В конце концов, она не преступник, чтобы сидеть здесь целый день.

В ответ милиционеры пообещали, что, начиная с завтрашнего дня, они обратят особое внимание на ее базарную деятельность, и торговка прикусила язык.

Уже начало смеркаться, когда на ступеньках появился вполне довольный капитан.

– Товарищи! – радостно сообщил он. – Преступник во всем сознался. Извините, что продержал вас дольше положенного. Думал, может, очная ставка потребуется. Ошибся. – Милиционер извиняюще улыбнулся. – Вы, гражданочка, свободны, – он кивком отпустил торговку. – Спасибо за помощь. Еще раз извиняюсь от лица органов внутренних дел. Где найти вас для вызова в суд – мы знаем. А вот с вами как быть? Где вас разыскивать? – капитан озабоченно глянул на демобилизованного и его спутницу.

– А зачем в суд-то? – напоследок поинтересовалась торговка.

– Свидетельствовать, – коротко ответил капитан и снова вопросительно уставился на парочку.

– Не знаю, – вяло пожал плечами солдат. – Нет у нас пока никакого адреса.

– А где остановились?

– Да пока нигде.

– Могу пристроить по знакомству! – вставила спекулянтка. Она все еще не уходила, с любопытством дожидаясь конца разговора.

– Давай-давай, топай! – цыкнул на нее капитан и снова обратился к демобилизованному: – Вы из города съезжать не собираетесь?

– Пока нет.

– Вы вот что, для начала пройдемте ко мне в кабинет, посмотрите, все ли в вашем чемоданишке на месте. А как где-нибудь обустроитесь – обязательно дайте мне знать. Желательно в течение недели-полутора.

– Заметано, – согласился солдат.

Вещи в чемодане оказались нетронутыми, все было цело – и кукла, и несколько банок тушенки, и массивный трофейный портсигар, и такая же массивная плоская фляжка. Подмахнув какую-то бумажку, мужчина и женщина вырвались наконец на долгожданную свободу и зашагали вдоль ограды опустевшей к этому часу «толкучки».

– Так вляпаться, черт бы побрал эту бабу! – сквозь зубы тихо ругался демобилизованный, быстро удаляясь от отделения милиции. – Засветились, как последние идиоты! Хорошо хоть, что в чемодане не соизволили покопаться тщательнее. Нашли бы передатчики, и поехали бы мы с тобой на Колыму…

– Ничего, – поспешала за ним женщина. – С их волокитой раньше, чем через неделю, до суда дело никак не дойдет. А через неделю здесь не будет ни суда, ни Мурманского порта, ни нас с тобой!

Глава 20

– Мне совершенно безразлично ваше отношение к вермахту. Меня мало интересует ваше отношение к Германии, к Гитлеру, к войне и ко всему остальному, – Лени Рифеншталь выступала перед массовкой. Статистов построили ровным четырехугольником вокруг грузовика, с которого и вещала неповторимая Лени во всей своей красе. Большинство, если не все, присутствующих видели ее впервые, поэтому рыбаки и крестьяне открыто любовались женщиной-режиссером, живописно разинув рты.

– Сейчас меня не интересует ничего, кроме будущей кинокартины, – продолжала внушать фройляйн Рифеншталь норвежско-германскому воинству. – И вы – ее составная часть. Главная часть! – Солдаты воодушевленно загудели. – Я хочу, чтобы каждый из вас это четко понял и уяснил себе еще одну вещь: от вас, вашего желания и умения зависит, как скоро закончатся съемки и вас развезут по домам! Далее. Что касается съемок, – продолжала Лени. – Все, кто стоит здесь, разбиты на группы. За каждой из них закреплен свой бригадир. Я прошу вас: слушать только его команды, не переходить из своей группы в другую и не проявлять никакой самостоятельности! Разрывы гранат и снарядов, конечно, не настоящие, бутафорские, но, тем не менее, могут сильно опалить лицо или руки. Кроме того, когда начнет смеркаться, для полноты ощущения реальности боя офицеры из дивизии «Викинг» будут стрелять настоящими трассирующими патронами. И я не хотела бы, чтобы кто-то из вас пострадал по недомыслию или нерасторопности!

Толпа статистов одобрительно загудела.

– Всем все понятно? – спросила Рифеншталь и, не дожидаясь неуместных вопросов, скомандовала: – Массовка, по местам! Всем приготовиться к съемке! Эпизод восьмой: полевое сражение! Кадр пятьдесят третий! Оператор – подойдите ко мне!

Зазвучали зычные команды бригадиров, и массовка, разбившись на небольшие группы, двинулась на исходные позиции. Лени меж тем спустилась с борта грузовика, опустившись в объятия галантного штандартенфюрера.

– Спасибо, Курт! – ласково поблагодарила офицера фройляйн Рифеншталь, слегка пощекотав щеку военного своими чудными локонами.

– Репетиции будут сложные, – сказала она подбежавшему оператору. – Давайте попробуем снять сразу. Если не получится, тогда будем готовить сцену. И, пожалуйста, проверьте свет. Я заметила, что у нас то и дело случаются с ним перебои.

– Это из-за разности напряжений, – пояснил оператор. – Осветители сказали, что питание протянули от нескольких разных источников, вот оно и скачет…

– Сделайте так, – холодно приказала Лени, – чтобы во время съемок оно никуда не скакало! – и в сопровождении штандартенфюрера направилась к своему рабочему месту.

Батальную сцену предполагалось снимать одновременно восемью камерами, расположенными в разных местах площадки. Находиться у каждой из них и контролировать процесс Лени физически не могла. Картинку она полностью отдала на откуп операторской группе, а сама, словно Наполеон, заняла господствующую над всей панорамой предстоящей битвы высотку.

В окопы, которым надо было быть на переднем плане, спускались актеры. Им как раз и предстояло изображать стойкость и героизм немецких солдат в труднейший час испытания – мужественно отразить атаку неприятеля. За ними, на дальнем плане, разворачивалась массовка. Ей предстояло с громогласными победными воплями прийти на помощь стойким немецким бойцам, гибнущим от руки жестокого врага, перейти в контратаку и полностью уничтожить чудовищно-ненасытного неприятеля.

Собственно, никаких крупных планов предстоящая сцена не предполагала – их будут доснимать отдельно и позже. Никаких особых страданий и эмоций тоже не предполагалось. Необходимо было просто отметить в окопах знакомые лица актеров, в дыму и пороховой копоти, среди разрыва снарядов и визга пуль, на фоне панорамы развернувшегося гигантского сражения.

Однако госпожа Рифеншталь была крайне требовательна и придирчива к каждой мелочи. Пока пятьсот человек массовки разворачивались вдалеке, изображая многотысячные полки непобедимого вермахта, Лени лично прошла вдоль всей линии окопов, придирчиво осматривая каждого из персонажей, доходчиво объясняя задачи и время от времени выговаривая гримерам за ужасно, по ее мнению, созданный типаж бойца.

Недостатки устранялись тотчас, а Лени вышагивала дальше, сопровождаемая бессменным телохранителем.

– Знаете, фройляйн Рифеншталь, – озабоченно сказал Курт, прыгая за дамой по брустверам окопов, – вы, конечно, хозяйка на съемочной площадке, но не могли бы вы хотя бы не ходить по полям сражений? Здесь мне трудно вас опекать.

– Не беспокойтесь, мой милый спутник, – отвечала Рифеншталь, внимательнейшим образом рассматривая лицо одного из главных защитников Германии – актера Ханса Альберса. – Без моей команды не взорвется ни один снаряд. Здесь пока все мертво. Великолепно! Отлично! – Лени дружески пожала актеру плечо.

– Да, но зачем столько крови? – уныло протянул Альберс. – Вы считаете это необходимым?

– Это то, что нужно, Ханс, – веско ответила режиссер, подавая руку штандартенфюреру. Тот мягко выдернул спутницу из окопа, и они зашагали дальше.

– А вы видели когда-нибудь настоящее сражение? – обратился к фройляйн Рифеншталь Курт.

– А вы? – она резко, даже чересчур резко остановилась и развернулась к Мееру так, что тот буквально налетел на женщину, едва не ткнувшись в ее губы своими губами.

И тут в наступающих сумерках сотнями огней полыхнули прожектора и софиты, высветив парочку на краю линии героической обороны. Лени отпрянула:

– Пойдемте, здесь нам больше делать нечего, – и она зашагала на свой командный пункт.

Слегка ошеломленный штандартенфюрер последовал за ней.

– А почему вы решили снимать этот эпизод именно ночью?

– Милая Лени, – напомнила Рифеншталь.

– Милая Лени, – охотно добавил Курт.

– Во-первых, дневной бой – в нем много жестокости и мало красоты. Я не хочу показывать ужасы войны. Я люблю красоту, – отвечала режиссер. – А во-вторых, это тяжелые съемки. Вы сами в этом убедитесь через несколько минут. Долгие репетиции, обновление пиротехники после каждого дубля и так далее.

– Понимаю, – кивнул штандартенфюрер.

– Зимой, как вы знаете, – продолжала Лени, перепрыгивая в темноте через воронки и рытвины специально изувеченного для съемок батальной сцены поля, – световой день очень короткий, и нам волей-неволей не уложиться в эти часы. В этих условиях лучше заранее планировать ночную съемку.

– Но когда же вы будете спать? – ужаснулся Меер. – Завтра с утра вы опять снимаете.

Они добрались до места, режиссер уселась в свое кресло и лукаво улыбнулась:

– В глубокой старости, милый Курт!

В наступающей темноте свет разгорался все ярче, заливая все вокруг неестественной белизной.

– Извините, Лени, позвольте последний вопрос? – робко нарушил тишину штандартенфюрер.

– Да.

– Объясните дилетанту: если предполагаются ночные съемки, то зачем нужно так много света? Ночь – это темнота. А я могу разглядеть почти каждую детальку на мундире, например, у господина Альберса!

Лени повернулась к нему и ласково улыбнулась:

– Видите ли, мой дорогой Курт, я училась у очень хорошего педагога-оператора. Так вот однажды мы снимали ночную сцену. Позже я продемонстрировала ему отснятый и проявленный материал. Он говорит – почему так темно? Я объясняю, что, мол, ночь, дорогой профессор, оттого и темнота. А он мне – так будьте любезны, фройляйн Рифеншталь, показать мне эту темноту!!! Вот так.

– Хорошие слова, – понимающе закивал штандартенфюрер.

– И прекрасный урок. А света много не будет. Мои операторы сделают прекрасную ночную картинку. Вот увидите, господин Меер.

– Я вам верю. И восхищаюсь вами, милая Лени! – восторженно промолвил штандартенфюрер.

Дело меж тем двигалось к кульминации. Операторы убрали ненужный пока свет, актеры заняли свои места, статисты развернулись в полки и дивизии. Все службы доложили о готовности, и Лени соизволила встать, словно командующий осмотрела панораму предстоящей баталии и скомандовала своему режиссеру-ассистенту:

– С богом! Начинаем!

В небо взвилась цепочка из трех сигнальных ракет, и мертвое доселе поле стало постепенно оживать. Громыхнули пламенем и дымом первые разрывы снарядов, по полю зашарили прожектора, из динамиков специальной машины, для пущего натурализма и вхождения в состояние, грянула канонада сражения, завыли невидимые бомбардировщики, залязгали гусеницы танков. Из артистических окопов велась сумасшедшая стрельба – то и дело в ночи полыхали яркими точками автоматные и пулеметные вспышки, над полем битвы взлетали и гасли осветительные ракеты. Канонада разрывов все нарастала, превратившись в сплошной гул, частые разрывы корежили поле, по темноте поля зачиркали дорожки трассирующих пуль, и наконец сквозь фантасмагорию боя донеслось многоголосое «Ja-a-a-a-a!!!» наступавших полков вермахта.

Штандартенфюрер стоял, словно пораженный громом, завороженно глядя на разворачивающиеся перед его глазами события искусственного – он это знал! – боя, ничуть не уступающего правдоподобием настоящему. Наверное, со стороны он выглядел идиотично, потому что Лени от души хохотала, а насмеявшись вдоволь, лениво махнула ручкой:

– Стоп. Никуда не годится. Ни к черту.

В небо взлетела цепочка красных ракет, и бой прекратился так же внезапно, как и начался. Все стихло, и режиссер фройляйн Рифеншталь села в кресло, ожидая своих «генералов от кинематографа», чтобы указать на недостатки и поставить новые задачи.

– Мало пороху. Добавьте зарядов, – это – пиротехникам. – Замажьте актерам лица. От вашего грима их лица светятся, словно рождественские фонарики, – это – гримерам. – Массовка ни к черту. Стадо флегматичных выродков, а не доблестные войска вермахта! Перед вхождением в бой пусть для тонуса присядут раз сто или побегают на месте. Мне нужен импульс! Страсть! Желание победы, а не тупое безразличие!

Подрывники старательно засыпали воронки и закладывали на их место новые шашки, операторы поправили свет, лица актеров старательно задули пылью, и через двадцать минут разогретая бегом на месте массовка снова рванула в безудержную атаку.

– Пора! – коротко выкрикнул Юхо своим помощникам, и все пятеро, воспользовавшись сумятицей и пороховым дымом, откатились за ближайший валун, а оттуда проворно юркнули в скальную расщелину.

Расчет отставного моряка оказался верным – в пылу атаки и съемок никто не заметил отсутствия штурмбаннфюрера Юхо и четверых его товарищей званием пониже. Все так же гремели взрывы, и норвежцы в который раз остервенело прорывали вражескую оборону, круша бесплотного неприятеля.

Глава 21

– А знаете, милая Лени, я ведь давно косвенно знаком с вами, – мягко произнес штандартенфюрер. – Вы разрешите мне закурить?

– Да, – устало отозвалась Рифеншталь и попросила: – Если можно, угостите и меня.

– С удовольствием, – Меер протянул женщине сигарету и приглушил звук приемника. Было раннее утро, но за окнами автомобиля, на котором возвращались со съемок штандартенфюрер и Лени Рифеншталь, было еще темно. Машина, в сопровождении вооруженного пулеметом мотоцикла с охраной, мягко подрагивала на деревенском бездорожье. Оба – и Меер, и Рифеншталь – после трудных ночных съемок выглядели уставшими и возбужденными, но спать не хотелось. Нагретый печкой воздух салона и мерное покачивание автомобиля располагали к дружеской беседе.

– И каким образом мы с вами были знакомы раньше? – умиротворенно спросила Лени, довольная наконец отснятым материалом.

– Однажды в моем дворике опустился небольшой воздушный шар с прикрепленной к нему кинокамерой. А в корзине шара лежала записка: «Просьба вернуть в съемочную группу Лени Рифеншталь».

– А-а-а, – улыбнулась фройляйн Рифеншталь. – Это я снимала Берлинскую Олимпиаду. Самолеты не давали нужной плавности, их то и дело встряхивало, и я решила снимать общие планы стадиона и состязаний с дирижабля, с помощью таких миниатюрных камер, которую вы нашли. Что-то не припоминаю, чтобы вы мне ее возвращали? – лукаво глянула на штандартенфюрера Лени.

– Бог с вами! – притворно испугался Меер. – Я в тот же день отдал ее доктору Геббельсу. Кажется, именно он курировал тогда съемки?

– Курировал? – на сей раз вздернула хорошенькую бровь Рифеншталь. – В мою работу не позволяет себе вмешиваться даже Адольф Гитлер!