Триумф воли

– У него поинтересуешься, – зло прошипела женщина.

– Эй! Я не намерен торчать тут три часа и выслушивать ваши препирательства! – рявкнул капитан. – Мое дело доставить – я доставил. Извольте покинуть лодку, или что там вы должны делать. Наговоритесь на вашем дурацком языке на берегу.

– Между прочим, – игриво повела глазами в сторону моряка женщина, – это язык Толстого и Достоевского, Чехова и Тургенева. Это великий язык прилагательных, язык страсти, любви и соблазна… – Женщина была красива, и ее уродливый наряд только подчеркивал броскую внешность.

– Ziegen… – процедил сквозь зубы капитан и отвернулся.

Инструктор меж тем поставил на небольшой лабораторный столик саквояж и стал извлекать из него всевозможные предметы: куклу, банки с американской тушенкой, кисет с табаком.

– Мало наших дураков, – проворчал отставник, – так и вы нас завалить решили?

– Зачем это? – удивился эсэсовец.

– Затем, что головы вам поотбивать надо, чтобы лучше думали! – вдруг раздраженно взвизгнула женщина. – Мне что, десять лет, что я еще в куколки играю?! На кой она мне, здоровой бабе? Мне мужик нужен, а не куклы!

Инструктор растерянно хлопал глазами.

– А как активировать радиомаяк, который находится в банке с ленд-лизовской тушенкой? – спросил напарник женщины.

– Вскрываете, – пояснил представитель фирмы, – там на приборе есть…

– А если у меня не будет чем вскрыть? – снова спросил мужчина. – Ножа при мне нет. Я так понимаю, чтобы не привлекать лишнего внимания. Это ясно. А вот с банкой как быть?

– Так есть же консервный, – не сдавался инструктор.

– Тьфу! – только и смог ответить отставник. – И кто там у вас такой Лобачевский? – мужчина безнадежно махнул рукой. – Ладно, пошли, что ли, – обратился он к женщине и переложил вещи в фанерный чемоданчик. – На берегу разбираться будем, что и как. – Он глубоко выдохнул и порывисто встал. Его примеру последовала женщина. За ними по трапу послушно затопал инструктор.

Наверху отставник аккуратно разложил резиновую лодку, умело накачал ее переносным насосом, спустился в лодку сам и подал руку женщине. Они уселись.

– Ну, бывайте, с богом, – широко, по-русски перекрестила женщина субмарину с капитаном и инструктором на палубе, перекрестилась сама, отставник осторожно оттолкнулся веслом, и лодка медленно исчезла в темноте. Еще некоторое время были слышны осторожные всплески, потом постепенно затихли и они.

– Капитан, – с какой-то печалью в голосе обратился инструктор к подводнику, когда затихли последние звуки, – а где он, Мурманск-то?

– Там, – ткнул пальцем в полную темноту моряк.

– Хорошо тебе, ты хоть знаешь, в какой стороне, – обронил эсэсовец.

– Спускаемся, – скомандовал капитан в ответ, – пора в обратный путь.

Через минуту субмарина бесшумно ушла в холодную морскую пучину.

Глава 16

– Не хотите ли кофе, фройляйн Рифеншталь? – штандартенфюрер достал украшенный глазурью термос, налил дымящийся напиток и любезно протянул чашку Лени. – В него, правда, добавлено немного коньяка, но очень хорошего. Думаю, он вас согреет и не помешает будущей картине. Кстати, о чем будет рассказывать очередной шедевр несравненной первой женщины Германии? – с легкой иронией спросил штандартенфюрер и добавил: – Если не секрет, конечно.

Лени с удовольствием приняла напиток из его рук, намеренно пропустив, а может, и не заметив завуалированный сарказм Меера. Вокруг, на фоне живописной норвежской природы фьордов, суетилась съемочная группа, из которой вполне можно было собрать целую мотострелковую роту. Дольщики туда-сюда гоняли по рельсам операторскую тележку, то и дело подкладывая клинышки под неровные участки. Оператор видел мир только через экспонометр. Механики колдовали над капризничающим на морозе механизмом камеры. Осветители таскали приборы, расставляя их по заранее намеченной оператором схеме, перетаскивали жгуты кабелей. Время режиссера еще не наступило, и Лени охотно поддержала беседу:

– Я хочу и должна в художественной форме отобразить подвиг немецких солдат на полях сражений Второй мировой, – с некоторой долей пафоса ответила она. На штандартенфюрера, однако, ее слова не произвели большого впечатления.

– «Триумф воли-2». Не слишком ли громкое название для 1944 года? Мне кажется, это немного устарело, – штандартенфюрер все так же снисходительно улыбался.

Лени удивленно воззрилась на него:

– Я не ослышалась? Это говорит мне человек, приближенный к высшим руководителям рейха?

– Не переношу ханжей и сам не люблю ханжествовать, – мягко парировал укол Рифеншталь штандартенфюрер. – Вы знаете, фройляйн Рифеншталь…

– Вы можете называть меня Лени, – вставила режиссер.

– Хорошо, – Курт спокойно воспринял милость гениальной женщины. – Вы, должно быть, знаете, что в Риме, как и во всяком государстве, жили люди разного сорта: патриции, ремесленники, солдаты, рабы… Как вы думаете, кто лучше всего понимал и иронизировал по поводу политики цезарей? Впрочем, вы наверняка читали сочинения Петрония.

Прихлебывая кофе, Рифеншталь кивнула.

– А вы видели последние кадры хроники с Восточного фронта?

Женщина снова молча кивнула.

– Лица наших солдат-победителей мало чем отличаются от лиц пленных русских. Знаете, какими побасенками развлекаются те, кто роет окопы в Восточной Пруссии? – Лени отрицательно мотнула головой. – Они говорят, что русские возьмут эти окопы ровно за две минуты и десять секунд, – продолжал штандартенфюрер. – Две минуты им понадобится, чтобы совладать со своим смехом, а за оставшиеся десять секунд они спрыгнут вниз и всё там почистят.

– Вы говорите ужасные вещи! – произнесла Лени ровным голосом. Похоже, о подобных веяниях среди берлинцев она догадывалась давно. – Вас следовало бы расстрелять за пораженческий настрой.

– Не приписывайте мне чужого мнения, – спокойно отреагировал Меер. – Я склонен думать, что война, как и фортуна, штука капризная. Кто мог предположить летом 41-го, что все так обернется? Почему не предположить, что может случиться и обратное?

– В ваших словах есть некоторый резон, – ответила режиссер. – У вас есть сигарета? – спросила она. – Я очень люблю под кофе выкурить…

– Вас устроят американские?

– Спасибо. Это и моя любимая марка! – Лени взяла сигарету и с наслаждением закурила. – А что касается хроники, то – да, я ее видела. Но я – не хроникер. Я – Лени Рифеншталь, человек, который видит войну по-своему и хочет об этом рассказать. Когда грохочут пушки, искусство, к сожалению, а может быть, и к счастью – не умирает. И я хочу показать свое отношение к войне как хочу и как умею. Могу я это себе позволить?

– Как раз вы, фройляйн Рифеншталь, – в первую очередь, – добродушно улыбнулся штандартенфюрер.

– Опять? – внезапно возмутилась женщина. – Я же просила называть меня Лени. Повторите – Лени.

– Лени, – послушно изрек эсэсовец.

– Милая Лени. Ну же? Милая Лени, – капризничала Рифеншталь.

– Милая Лени. Милая Лени, – пробубнил Курт.

– И, надеюсь, ваши слова насчет очередности не были грубой лестью?

– Я всегда искренен… милая Лени.

Рифеншталь обворожительно улыбнулась (впрочем, ей не нужно было для этого прилагать особых усилий), затем встала и неожиданно громко, по-режиссерски заорала:

– Нет! Свет туда не ставить! Мы не будем снимать третью панораму!

– Ваших приборов и электричества, которое они потребляют, – продолжил разговор штандартенфюрер, когда фройляйн Рифеншталь снова заняла свое место в кресле, – хватило бы для освещения целого небольшого города!

– Наш норвежский друг Видкун Квислинг оказался настолько любезен, – сообщила она безразличным тоном, – что распорядился отключить от электроэнергии несколько близлежащих поселков и перебросить ее на нужды съемок. Но я не понимаю, – продолжала Лени, – почему представитель гросс-адмирала Денница запретил снимать панорамно, а только на восток. Здесь же самые изумительные пейзажи! Он что, не понимает этого, или у вас там еще какие-нибудь архисекретные объекты? – обратилась фройляйн Рифеншталь за разъяснениями к Мееру.

– Я понятия не имею, – пожал плечами штандартенфюрер.

– Так узнайте же! – настоятельно потребовала гениальная женщина. По-видимому, обращение «милая Лени», прозвучавшее из уст Меера, давало ей некоторое право отдавать распоряжения.

– Это не мое ведомство, – осадил даму штандартенфюрер, – а я не имею привычки заглядывать в чужой огород. Знаете, милая Лени, – он попытался вернуть благосклонность неотразимой фройляйн Рифеншталь, – как раз мой повышенный интерес к чужим секретным объектам могут растолковать не совсем верно.

– Я вас понимаю, – извинения были приняты, прощение вымолено. – А все-таки картина много потеряет без этих планов, – с сожалением бросила режиссер. – Дорогой мой, – она обратилась к штандартенфюреру уже как к своему близкому другу, – вы не могли бы хотя бы узнать, через какое время привезут массовку? Я очень не люблю терять время впустую. Особенно на холоде.

– С удовольствием, милая Лени, – расцвел в очаровательной улыбке эсэсовец.

Глава 17

В характере северных народов, к коим, в том числе, причисляют и норвежцев, нет той гремучей смеси безудержного темперамента и импульсивного действия, какие есть у южан. Скандинавы не имеют привычки жарко спорить по каждому пустяку, размахивая при этом руками, кричать, не слушая собеседника, и ежесекундно вскакивать со своего места, словно их стул нашпигован кнопками. Нет, импульсивность жителей юга им не присуща. Древние потомки викингов славятся своими, особенными чертами.

И сотрудники из киносъемочной группы полностью смогли в этом убедиться. Пока Курт Меер и Лени Рифеншталь мирно беседовали о назначении и силе воздействия искусства, дожидаясь готовности к съемкам всех служб, в уже упомянутой рыбачьей деревушке происходило нечто невероятное. Там отбирали типажи, оформляли документы, инструктировали и тут же переодевали в военную форму массовку.

Возле дома местного старосты обосновались целых десять грузовиков. В пяти аккуратно была развешена, пронумерована и расписана по размерам форма солдат вермахта и частей СС, пять других автомобилей были загружены касками, пилотками, сапогами, знаками отличия и наградами, нашивками за ранение и офицерскими планшетами. Отдельный крытый и хорошо охраняемый грузовик был набит карабинами и автоматами. Еще в одном подвезли полевую амуницию – саперные лопатки, баклажки, пояса для запасных магазинов и чехлы для ножей.

Однако степенные норвежские парни сначала рассмешили, потом рассердили и под конец просто привели в бешенство педантичных немцев из киногруппы. Оказалось, что экипировать целый батальон не так уж и просто!

Из столицы в деревушку ассистенты фройляйн Рифеншталь сумели привезти только около двухсот человек, поэтому из всех окрестных населенных пунктов в приказном порядке были согнаны еще около девятисот мужчин. Их построили в каре, и ассистенты по массовке, под едкие рыбацкие шуточки относительно евреев, осматривали и добирали недостающее для съемок количество «истинных арийцев».

Фамилии, правда, у будущих киносолдат оказались крайне невосприимчивы для немецкого уха. А норвежцы проявили истинный патриотизм, объясняя немецким архивариусам на смеси ломаного немецкого и норвежского языков, кто такой Один, в каком колене он приходится каждому родственником и как правильно звучит и пишется фамилия.

– Гертруда! – наконец не выдержал бригадир костюмеров. – Ты сколько еще будешь возиться?! Где люди? Час прошел! Мне же их еще одеть надо!

– А что я могу? – оправдывалась женщина. – Как дети, честное слово! Я еще только сотню оформила.

– Так разбирайся с остальными, а этих гони сюда! Время же, время! Лени нас по головке не погладит!

И первая сотня, под улюлюканье собравшейся детворы, поползла к автомобилям с формой. Февраль в Норвегии – не самый теплый месяц, и дом старосты, выделенный под общественную гардеробную, превратился в привокзальный сортир. Ко всему прочему, касательно своего внешнего вида норвежские парни оказались намного разборчивее самых заядлых парижских модниц. Мало разбираясь в немецких родах войск и званиях, они то требовали к черному эсэсовскому кителю мышиные шаровары, то вместо солдатской каски роскошную генеральскую фуражку. Ко всему прочему, никто не хотел быть рядовым.

Напрасно костюмеры объясняли, что в германской армии нет исключительно генеральских полков и что в картине их лица никто не увидит, – норвежцы обижались и толпились у грузовиков, ожидая снисхождения. Многие просто менялись между собой деталями военной формы, создавая новое, невообразимое по пестроте, невиданное доселе подразделение вермахта, приводя костюмеров в ужас.

Костюмерам то и дело приходилось спрыгивать с машин, протискиваться сквозь толпу, отыскивать «нарушителей формы одежды» и восстанавливать честь немецкого мундира.

– Боже мой, – со страхом прошептал реквизитор, обращаясь к своим помощницам. – Как я за фурнитурой услежу? За орденами, за нашивками? Кошмар…

К автофургону подошел здоровенный белокурый детина в форме штурмбаннфюрера СС. Одежда сидела на нем ловко, фуражка надета чуть набекрень, в голубых глазах уверенность и сила:

– На, парень, – реквизитор с удовольствием протянул ему Железный офицерский крест. – Держи. Куда вешать – знаешь? – Детина кивнул. – Держи, – продолжал реквизитор, – и никому не отдавай! Эта награда подходит только к твоему мундиру!

– О! Юхо у нас теперь будет не только при наградах его величества, а и с крестом его кровопийцевства! – заорал кто-то в толпе, и рыбаки дружно захохотали.

Юхо резко повернулся, беззлобно ответил шутнику и быстро растворился в толпе земляков, жаждавших получить знаки высшей воинской доблести из рук немецкого реквизитора.

Наконец ценой неимоверных усилий воинство было одето, построено, все недостатки устранены. Прибыли и ответственные офицеры из дивизии «Викинг». Фронтовики, не церемонясь, орудуя плетками и стеками, быстро навели порядок, построили норвежцев в стройные колонны, раздали оружие и приказали грузиться в фургоны.

В этой жуткой суматохе и скорых сборах царил жуткий бардак. Кроме оружейников – никто не смог записать, что, кому, сколько и чего было выдано. Из всей киногруппы относительно спокойным оставался реквизитор. Самых ценных наград и регалий из своего ассортимента он не выдал никому.

Глава 18

На мурманской «толкучке», как и на подобных торжищах всех без исключения портовых городов, выходных не было никогда. Для этого обособленного уголка не имело значения ни время года, ни погода, ни положение на фронтах. От непогоды люди, как могли, старались укрыться, кутаясь от стужи в ватники и шинели, прячась от дождя под импровизированные навесы из плащ-палаток, а военные операции, равно как и различные слухи, обсуждались и передавались из уст в уста первоочередно, обретая порой в конечном виде самые причудливые формы. Здесь знали о психических и сексуальных отклонениях Гитлера и всего его окружения, здесь без обиняков оценивалась политика союзников, здесь можно было без труда устроиться на постой или получить адресок «дома свиданий», здесь можно было купить любую заграничную одежду, а при желании полакомиться не только американской ленд-лизовской тушенкой, но и «салом в шоколаде». Благо караваны союзников регулярно поставляли положенную по соглашению технику и вооружение, а члены экипажей – «сало». Таможни не было, буржуи нынче числились в союзниках, и на личные контакты с иностранными моряками правоохранительные органы закрывали глаза, дабы не вызывать лишних трений меж дружественными государствами.

«Толкучка» и прежде была самым излюбленным местом не избалованных цивилизацией мурманчан, а уж тем более – сейчас, когда в порту появились попыхивающие сигарами союзники. Пропасть народа постоянно ошивалась на небольшом огороженном пустыре, расположенном неподалеку от порта и прозванном самыми ушлыми горожанами «Ходынкой».

И вряд ли кого могли заинтересовать демобилизованный мужчина в военной форме без знаков различия и молодая женщина в подранной телогрейке и коричневом платке. Особо наблюдательных могли, правда, насторожить разноцветные наклейки на фанерном чемоданчике, который мужчина держал в руках. Но мало ли у кого какие причуды? Он, например, приклеил портрет Любови Орловой. Что из того? Могло бы не остаться незамеченным и то, что эта парочка с завидной периодичностью, совершив очередной круг по рынку, возвращалась на одно и то же место. Однако торговцы были заняты сбытом, покупатели – приобретением, и никто не обращал на демобилизованного солдата и его спутницу ровно никакого внимания.

– Солдатик, – схватила мужчину за руку очередная дородная торговка, когда парочка отправилась на очередной круг, – есть товар специально для твоих потребностев, – она лукаво подмигнула и, не выпуская рукав шинели, достала из кармана своего хорошего драпового пальто пеструю пачку разноцветных презервативов.

– Что это? – разыграл недоумение мужчина.

– Это для тебя и твоей дамочки, – снова сладострастно сказала солдатику спекулянтка и кивнула в сторону его спутницы.

– Вот еще выдумала! – отмахнулся демобилизованный, но вырываться не стал. На торжище так поступать не принято, а в его планы никак не входило привлекать к своей персоне лишнего внимания. Торговка словно почувствовала это и вцепилась в служивого мертвой хваткой, намереваясь во что бы то ни стало всучить ему свой товар.

– Да ты не сумлевайся, соколик! – перешла она на заговорщицкий полушепот. – Вещь качественная, заграничная, из самой Америки! Детей-то вам, вродя, иметь ни к чему. Из беженцев, видать?

– Беженцы, да, – механически повторил демобилизованный.

– Оно и видно, – кивнула торговка. – Куды ж вам детей? Поди, ни кола ни двора. А это, – она поднесла нарядные презервативы к самым глазам мужчины, – вещь! Сам погляди!

– Вась, возьми, а? – томно вступила в разговор спутница бывшего солдата. Отделаться от спекулянтки было невозможно. Такие люди еще полчаса будут ходить за вами по пятам, не выпуская вас из виду. А этого мужчине и женщине хотелось меньше всего.

Мужчина сунул руку в карман шинели и сразу оторопело ее одернул – в кармане по-хозяйски орудовала чья-то посторонняя лапа.

– Ворюга!!! – тотчас пронзительно заверещала торговка и бесстрашно ринулась на карманника. Но тот неожиданным взмахом полоснул ее по щеке зажатой в руке остро отточенной монеткой, ударил солдатика коленом в живот, резко рванул из его рук чемоданишко и юркнул в первую же людскую брешь.

– Убивца!!! – продолжала завывать спекулянтка. – Убивають меня!

– Чего растопырился, раззява! – крикнул демобилизованному какой-то лейтенантик, стремительно рванув за убегающим преступником. Следом, расталкивая толпу, бодро побежали еще несколько добровольцев и армейский патруль. «Толкучка» заволновалась, загудела с разных концов.

В создавшейся обстановке парочке следовало немедленно исчезнуть, и спутница демобилизованного нетерпеливо дернула его за полу шинели, но вокруг порезанной женщины уже успело образоваться плотное людское кольцо из любопытных и сочувствующих, а сквозь толпу, пронзительными свистками прокладывая себе дорогу, пробивался милицейский наряд.

– Вот! – завыла торговка, указывая на своих несостоявшихся покупателей. – Они все видели! Они бедную женщину в обиду не дадут! Они вам все подтвердят!

– Да я ничего не видел, товарищи! – сразу попытался опровергнуть слова спекулянтки демобилизованный. – Он же сзади стоял, а потом сразу и побёг! Где ж я его мог увидеть-то? – объяснял мужчина милиционерам свою непричастность к этому делу. Поход в милицию элементарно мог обернуться провалом, но у порезанной базарницы был свой интерес:

– Люди! – снова завопила она, словно страждущий в пустыне. – Меня, можно сказать, изуродовали на всю оставшуюся жизнь прямо на глазах у этой приличного вида парочки, а они знать ничего не желают! Я из-за их поганого чемоданчика красоты девственной лишилася, – продолжала исступленно работать на публику торговка, – а что получила взамен?!

– Успокойтесь, потерпевшая, – попытался урезонить ее капитан милиции. – Разберемся.

– Вась, – подняла удивленные глаза на демобилизованного его спутница, – чего это ты? Я этого ворюгу хорошо разглядела. Чемоданчика, конечно, жалко, да ведь женщину жальче. Отчего ж не помочь хорошему человеку? – она выразительно глянула на спекулянтку. Та понимающе всхлипнула. Коалиция состоялась. Теперь, когда у агентов при себе не было предметов со встроенными радиомаяками, опасаться банального опроса было нечего. А торговка на их стороне – отвечать за нелегальный товар ей нет никакого резона.

– А что у вас было в чемоданчике? – дежурным тоном полюбопытствовал капитан.

– Да так, мелочь разная, – пожал плечами демобилизованный.