В туманном зеркале

Франсуаза Саган

В туманном зеркале

Глава 1

От наступившего в Париже лета веяло чем-то давно забытым, старинным, так оно было серьезно, добросовестно и романтично: ранние рассветы, мимолетная утренняя прохлада с запахом полевой свежести и долгие дни с безжалостным палящим солнцем посреди ослепительно синего по-египетски неба – неба, словно с почтовой открытки, – неба, что терпеливо дожидалось вечера, чтобы стать обычным, парижским: мягкого неопределенного тона, с серыми и розовыми облачками, какие витали здесь уже тысячу, десять тысяч, сто тысяч лет. Поседевший Париж летом вновь забывал о возрасте и наслаждался свободой, роскошью, безмятежностью, не обращая внимания на кочующие толпы туристов. Как великолепен он был, как многозначителен с восклицательными знаками своих башен, скобками бульваров, тире и дефисами зеленых шпалер и плавной, медлительной, гибкой запятой Сены – город, который зима одевала туманом химической отравы, чужеродной земле, чужеродной ему самому, враждебной самым преданным ему обитателям, – и Париж тогда больше не защищал, не обольщал, не завораживал своим ритмом – он страшил…

Повернув ключ зажигания, шофер остановил машину, и Сибилла услышала безнадежное покашливание мотора, – так покашливает, перед тем как умолкнуть навеки, героиня в последнем акте «Травиаты». На улице пустынно, только солнце зажигает окно за окном, сначала «Бара-сигареты», потом окна театра «Опера» напротив, отражаясь, играя на всех блестящих поверхностях узкой улочки, главным на которой был все-таки театр. Их с Франсуа театр, а вернее, который вот-вот станет их театром… А Франсуа? Где же он? Почему не распахнул еще дверцу такси, сияя торжествующей улыбкой, как распахивал и улыбался вчера и позавчера, и все предыдущие дни, тогда как ей становилось все беспокойнее. А почему? Разве она не знала, что их пьеса будет всего лишь очередной пьесой в очередном парижском сезоне, очередным успехом или очередным провалом? Так чего же она боится? И почему ей все время чудится ловушка? Конечно, отчаянной она никогда не была, что бы там про нее ни говорили. Ей всегда приписывали куда больше характера и силы, чем у нее было на самом деле: обманывали, должно быть, твердые скулы, крупный рот и особая мягкость движений – наследство предков-чехов, прижившихся в Пуату. Но она-то знала, что ни в близком ее прошлом, ни в самых давних глупостях не прибегла к пресловутым славянским чарам и не проявила темперамента, о котором так любили говорить. Вот Франсуа – тот был по-своему необычен: каштановые с рыжинкой волосы, карие с той же рыжинкой глаза, матовая кожа и угловатые, но какие-то очень цепкие движения, – да, в обаянии Франсуа не откажешь.

– Ну что? Они раздумали?

Франсуа открыл дверцу, нагнулся и протягивал Сибилле руку; увидев, в каком она беспокойстве, он невольно улыбнулся.

– И ты готова на попятный? А ты знаешь, что они и без нас поставят нашу пьесу? Возьмут на главную роль Лефранка, пригласят ультрамодного режиссера, а мы с тобой, скромные переводчики, останемся, как всегда, в тени. Ну может, станем чуть позаметнее после успешной премьеры. А впрочем, как скажешь, моя радость…

Франсуа улыбался, но, похоже, не от души. Он тоже волновался, но не так явно. Вот уж кто был отчаянным, так это Франсуа, он всегда готов был рискнуть и собой, и близкими, и если бы не его уступчивость… она как-то облагораживала его безудержную погоню за удачей, придавая безоглядности что-то романтическое, геройское. Однако если бы Сибилла отказалась, он принял бы ее отказ без единого упрека. Уступчивость была его главной силой, а может, уловкой, а может, тактикой: Сибилла по своей воле делила одно его безумство за другим, он ни к чему не принуждал ее, но и не пенял за отказ. И в чем она ему отказала за все эти десять лет? Ни в чем.

Интересно, почему же тогда в глазах окружающих Франсуа хотел выглядеть терпеливым и осмотрительным, а ее, Сибиллу, представить порывистой и непостоянной?

Неуступчивость Сибилла проявила один-единственный раз, когда наотрез отказалась делить авторские права с вдовой Антона, страшно истеричной чешкой. Скандал был тогда жутчайший. Время показало, что Сибилла была права: все, кто впоследствии пытался договориться с этой женщиной, остались ни с чем. Однако… Однако вспоминая с друзьями – между прочим, их общими с Сибиллой друзьями, – историю с «волчицей», как прозвал Франсуа вдову, он всякий раз недоуменно пожимал плечами и снисходительно посмеивался, словно речь шла об очередном капризе Сибиллы. А почему? Она и вправду ничего не понимала… Все десять лет, что они прожили с Франсуа, Сибилла чувствовала себя правой и понимала всю неправоту своей правоты. Больше того, она не одобряла в себе этого ощущения, она была не из тех, кто любит судить или осуждать…

Сибилла потянула Франсуа за полу пиджака. Все еще сидя в машине, она уткнулась в его пиджак лицом, разом покончив со всеми разногласиями. Важнее всех разногласий была их до нелепости пылкая влюбленность, чудесная, необыкновенно долгая, и еще то, что оба они продолжали быть одержимыми, верными, в общем, достойными той любви, в которой признались друг другу десять лет назад, прекрасно понимая, в чем признаются. Точнее, прекрасно понимая, что представляют собой любовь и любовные связи между людьми их круга и их возраста в современном Париже.

И Сибилле, и Франсуа судьба подарила благополучное детство и крепкое здоровье, оба они любили литературу, питали склонность к романтике, ненавидели жестокость, злобу и мазохизм. Объединяло их и стремление к тому, с чем, похоже, окончательно расправится наш мучительный и измученный век, над чем он бился и чего не добился, что и Сибилла, и Франсуа по-прежнему называли затасканным словом «счастье». Затасканным и все-таки самым дорогим.

– Идем! – услышала она голос Франсуа у самого уха. – Они ждут тебя!

Он вытянул ее за руку из машины, расплатился с таксистом и потащил к театру. Войдя в театр, Сибилла, словно в стане врагов, понизила голос до шепота и спросила:

– А почему меня?

– Потому что они ждут блистательную, всем известную своей серьезностью переводчицу с языков стран Восточной Европы, долгое время занимавшуюся елизаветинским театром. Ждут куда нетерпеливее, чем Франсуа Россе, ее верного соавтора и любовника.

Франсуа говорил, как обычно, не громко и не тихо, ведя Сибиллу по серой, сильно полысевшей ковровой дорожке пыльного вестибюля. Он толкнул скрипучую дверь, отыскал невидимый выключатель и чуть ли не бегом потащил ее по зловещему коридору – зловещему, как и весь «их» театр. Театр, в котором Сибилла пересмотрела тридцать, а то и больше спектаклей, но понятия не имела, каков же он изнутри, за кулисами: крутая лестница, неудобные перильца, слишком большое неправильной формы фойе… Сопровождавший их запах затхлости никак не напоминал о том радостном возбуждении, смешанном с острой нервной дрожью, что царили здесь когда-то и наверняка в иные вечера царят и сейчас. Франсуа по-прежнему вел Сибиллу за руку, и хорошо, что за руку, потому что она спотыкалась на каждом шагу. Сам он шел впереди – проводник в причудливом лабиринте коридоров со стрелками: «Уборные», «Администратор», «Дирекция» – и чувствовал себя здесь как дома, показывая пальцем: три помеченные белой полоской ступеньки опасны; осторожнее – тут порожек, а следом – резкий, неожиданный поворот. Он устранял с пути Сибиллы то и дело возникающие препятствия. А Сибилла послушно следовала за ним.

И вдруг остановилась, вглядываясь в двух людей, внезапно возникших в туманном зеркале, большом, со старинной резной деревянной рамой. Ее удивила высокая красивая блондинка, что растерянно шла позади тоже высокого и очень независимого мужчины, несомненно, повелителя здешних мест и красивой растерянной женщины. «Зеркало с воображением романиста», – подумала Сибилла, намеренно отвлекая себя от беспокойства посторонними мыслями. Не совсем посторонними, а как бы теснящимися вокруг главной заботы, от которой она, пусть на время, но избавляла себя сознательным ощутимым усилием, – так оставляют слишком горячий чайник, чувствуя, что не донести, так запрещают себе вспоминать мучительное горе и нестерпимое счастье. Сибилла давно приучала себя по возможности не зацикливаться на так называемых серьезных проблемах и еще на тех, серьезность которых и хотела бы, но не могла преуменьшить.

А зеркало туманно намекало, что ему известна вся история театра, все любовные приключения, все финансовые крахи, что на своем веку оно перевидало множество влюбленных пар, да, вот так же ловило их на протяжении многих десятилетий, и, должно быть, вели они себя точь-в-точь как Сибилла: заметив себя в зеркале, инстинктивно пытались вырваться и сбежать.

Однако Сибилле стало легче. Бег-погоня по преисподней занял у них минуты три, не больше. Они пришли как раз вовремя, не позже, но и не раньше, сколько бы ни спешил Франсуа. За руки они больше не держались, Сибилла, прислонившись спиной к стене, ждала, когда у нее стихнет сердцебиение. Франсуа смотрел на нее и улыбался, галстук у него сбился набок, растрепавшиеся волосы лезли в глаза. Он сделал глубокий вдох и потом сквозь зубы с присвистом выдохнул, словно здешний воздух был не только вреден, но и враждебен ему. Живые блестящие глаза Франсуа с тайным вызовом уставились на Сибиллу, и на миг она растерялась: да полно, понимает ли он ее?..

– Тебе лучше? – спросил Франсуа.

Она кивнула, ища ответ на свой мысленный вопрос и не находя ответа.

Примерно с полгода назад, работая над переводом пьесы, они вдруг загорелись желанием поставить ее – поставить так, как она им увиделась, так и никак иначе. Но постановка требовала денег, и немалых, а их-то у них и не было, это означало, что деньги придется занимать, но затраты предстояли не только материальные, но и душевные – впервые они брали на себя такое ответственное дело. Судьбу их должен был решить один-единственный вечер: победят они или провалятся, войдут в когорту признанных талантов или прослывут амбициозными бездарностями, – разумеется, речь шла не о высшей справедливости, и они прекрасно понимали, что многое тут будет зависеть от случая. Понимали, что и провал не будет для них непоправимой катастрофой. Да, им простится и неуспех: в своем деле они давно не новички, их ценят как профессионалов, прежняя работа в театре говорит сама за себя и послужит им капиталом. В общем, они «доросли» до того, чтобы отважиться на завоевание Парижа. А их длительная верная любовь подтверждает их человеческую добротность. К 1990 году осталось не так много пар, успешно сдавших экзамен на совместную жизнь и подтвердивших свою устойчивость. Обычно стояли каждый за себя, а не за общие совместные интересы, но Сибилле с Франсуа как раз в этом смысле не стоило беспокоиться: успех только углубит то ласкающее ощущение, каким баловала их совместная жизнь, а неуспех сблизит еще теснее, позволив посостязаться в остроумии. В чувстве юмора и взаимном согласии не могли отказать им даже самые близкие друзья. Наконец-то Сибилла рассмеялась, открыла сумочку, вытащила пудреницу и, придирчиво оглядев себя в зеркальце, припудрила блик на щеке и подбородок, потом подкрасила верхнюю губу и резко, чуть ли не яростно, прижала к ней нижнюю. Сунула пудру и помаду обратно в сумку и, вновь взглянув в большое зеркало, невольно задумалась, какое отношение имеет будничная Сибилла из пудреницы – фотокарточка на удостоверении личности, которую она только что подретушировала, – к портрету женщины в полный рост, обрамленному тяжелой резной деревянной рамой, женщины со сложным и смутным выражением лица. Удивив Сибиллу, в зеркало скользнул и еще кто-то – мужчина, которого женщина прятала позади себя или который сам за нее прятался, мужчина с упавшей на лоб прядью, казавшейся черной в тусклом желтоватом свете, он пригнулся и положил подбородок женщине на плечо. Она уверилась, что это Франсуа, только почувствовав шеей его щеку.

Франсуа уже обнял Сибиллу, просунул свои руки под ее опущенные и сомкнул у нее на талии. Голову Франсуа поднял и тоже смотрел, как на незнакомцев, на пару, что отражало изголодавшееся зеркало. Светло-бежевый костюм Сибиллы и бежевая, но чуть темнее, блузка оттеняли ее загар, – загореть она успела за ту неделю, что они скромно провели в Турени. Золотистые волосы Сибиллы мягко светились в полутьме, тело в тумане зеркала теряло очертания, и из телесного облака, казалось, рождался мужчина с рыжиной в каштановой гриве волос и карих глазах, его руки с тонкими мальчишескими запястьями и большими мужскими кистями смыкались на измятой юбке женщины. «Парочка под хмельком, образца 1990 года», – мгновенно определила Сибилла с откровенной насмешкой, смешок у нее даже вырвался, и они тут же двинулись бы дальше, но тут тусклый, в духе дома свиданий, свет внезапно погас, оставив их в потемках и запечатлев на сетчатке двойной образ, странный и чем-то смущающий. Что за световые эффекты в духе театра Гиньоль? Сибилла даже растерялась. Зато не растерялся Франсуа. Он тут же повернул Сибиллу к себе и, тесно прижав и не отпуская, маленькими шажками двинулся с ней в глубину потемок за поворот все того же адского коридора, где – Сибилла вспомнила – стояло плетеное кресло-качалка, что неведомо как забрело сюда из туманной дали времен. «Да они же ставили Оскара Уайльда… „Как важно быть серьезным“, вот в чем дело!» – сообразила она, опускаясь в кресло, а ее любовник, прерывисто дыша, прижимался к ней все теснее, и она не противилась, она уже отвечала ему, она уже успокоилась.

Глава 2

Анри Бертомьё напоминал постаревшего героя-любовника, только из очень уж давних, неведомо до какой из войн, времен. Прилизанные волосы, двусмысленно подведенные глаза – намек на пороки, к которым он не был привержен, – маленький, слишком твердо очерченный рот, слишком ровные и слишком белые зубы – все говорило, что их хозяин не столько дорожит модой определенного времени, сколько пренебрегает современной, – но то была ложь: за современной модой Бертомьё следил очень внимательно.

Вот уже двадцать лет он называл себя директором театра «Опера», будучи его владельцем, и все эти двадцать лет, прячась за созданный им из себя самого призрак, повторял постановки заурядных, но обеспечивших себя успехом пьес или сдавал сцену труппам из провинции, словом, на целых два десятилетия превратил театр в обычное коммерческое предприятие. Но и коммерция себя не оправдала, и ему пришлось искать помощи, так появился второй директор, а вернее, содиректриса, соуправительница или совладелица – точно не знал никто. Но если говорить правду, то Бертомьё был вынужден продать половину своих прав на театр одной даме, достаточно богатой, чтобы ее купить. Новая совладелица не была парижанкой, но лет двадцать или тридцать назад играла в Париже, не оставив по себе ни малейшей памяти. Забыли ее настолько прочно, что и сейчас о ней было известно одно: она – вдова богатейшего из промышленников Дортмунда и вернулась в Париж после долгой и небезвыгодной ссылки. Не сохранив ни единого воспоминания о Муне Фогель, все знали ее имя, и именно с ней и предстояло сегодня встретиться Сибилле и Франсуа.

Муны еще не было в кабинете, а вернее, в гостиной, где их ждал и наконец дождался Бертомьё. Войдя в просторную комнату, освещенную дорогими бра, появившимися, очевидно, вместе с новой владелицей, Сибилла взглянула в висящее над камином зеркало, – на этот раз совершенно равнодушное, – вновь проверила, как выглядят они с Франсуа, и вновь удивилась безмятежности, почти бесстрастию отразившихся в нем двоих, еще секунду назад кипевших страстями; ее всегда изумлял тот глубинный покой, какой наступает за неистовством наслаждения, и еще то, что исчезает оно бесследно, не оставляя на лицах никаких примет.

Бертомьё усадил их, и – что было тому виной: обстоятельства или место? – но только директор театра показался им пародией на самого себя. Свою привычную роль Бертомьё расцветил новыми словечками и ужимками, которые в других условиях позабавили бы Сибиллу, но обращены они были исключительно к Франсуа, а тот из деликатности отводил глаза в сторону. Сибилле же было так странно и удивительно хорошо, так она была далека от финансовых проблем, которые вот-вот будут здесь обсуждаться: нет, она не создана для прозы. Зачем ей вникать во всякие деловые формальности? Хватит того, что она случайно набрела на пьесу в чешском журнале, страстно в нее влюбилась, заразила своей страстью Франсуа, потом разыскала автора и познакомилась с ним, потом узнала о его безвременной смерти и, работая вместе с Франсуа над переводом так серьезно, так вдумчиво, всеми силами стремилась передать суть пьесы как можно точнее. «Вот что главное!» – твердила она про себя в романтическом порыве, считая романтизмом и неожиданную остановку в коридоре, хотя остановка была всего лишь лирикой. Для Сибиллы главными были найденная пьеса и никому не ведомый молодой человек, умерший таким одиноким среди больных и врачей жалкой больницы. Талант этого молодого человека, его отчаяние и пронзительный юмор она и постарается воскресить на сцене, растрогав им заинтересованных и не слишком заинтересованных зрителей.

– Наша дорогая Муна приносит свои извинения, она задерживается на десять минут, – произнес Бертомьё, потирая руки то ли от радости по поводу отсутствия своей компаньонки, то ли в раздражении. – Разумеется, мы можем начать разговор и без Муны, – продолжал Бертомьё, и несколько презрительная небрежность его тона невольно выдала, что разделение власти – вопрос для него совсем небезразличный.

– Мы никуда не спешим, – тут же откликнулся Франсуа, – а начинать разговор без госпожи Фогель было бы, я думаю, не слишком любезно. Я не имел еще удовольствия познакомиться с ней, и тем больше оснований ее дождаться.

– Как хотите, как хотите, – отозвался Бертомьё со снисходительным, но совсем невеселым смешком.

И Сибиллу опять поразило, как быстро можно нажить себе и врагов, и друзей в Париже: Бертомьё просто из себя выходил, ему приходится дожидаться какую-то несчастную Фогель, которая десять лет прожила где-то в Германии и теперь покоряет Париж с помощью своих марок. Так что наверняка госпоже Фогель приходилось в Париже несладко. И Сибилла невольно прониклась к ней симпатией, обладая неискоренимым и порой совершенно безосновательным сочувствием к людям, оказавшимся, по ее мнению, в уязвимом положении.

За дверью кто-то кашлянул, словно бы не решаясь постучать, и Бертомьё с радостным восклицанием бросился навстречу долгожданной Муне.

Госпожа Фогель была из тех женщин, о которых уже лет с тридцати говорят, что они хорошо сохранились: миниатюрная, близорукая, она ошибалась, представляя друг другу гостей и слишком долго благодарила их прощаясь, – воплощенная беспомощность, которую может обидеть каждый, но почему-то именно у таких беспомощных женщин за спиной всегда оказывается покровитель, и вдобавок очень могущественный. Чем-то необыкновенно трогательным веяло от тонких мягких волос Муны, от ее больших сиреневатых глаз и красивых, тонко очерченных и слегка вздрагивающих губ. Взгляд Сибиллы задержался на нитке жемчуга, на кольцах, – вот только руки Муны показались ей куда старше лица, – потому что все, что было на Муне, было безупречно. И хотя Сибилла плохо разбиралась в драгоценностях, она мгновенно и по достоинству оценила украшения Муны, впрочем, как оценила бы любая, даже самая простая женщина такие драгоценности.

– Муна, дорогая, познакомься – это Сибилла, чьи статьи тебе так нравятся, а это Франсуа, ее верный помощник, который не хотел начинать разговор без тебя.

Вот уже шесть лет Франсуа с Сибиллой работали вместе, вместе переводили, вместе делали инсценировки как на заказ, так и на собственный страх и риск, но стоило Сибилле сделать несколько интервью для популярных женских журналов с большим тиражом, вроде «Женщины работают», журналов, которые подняли шумиху вокруг своего последнего открытия: оказывается, и элегантная женщина может интересно и самостоятельно работать! – в общем, этих нескольких интервью в последних номерах оказалось достаточно для того, чтобы имя Сибиллы стерло имя Франсуа и во всех других газетах и журналах. Франсуа отнесся к этому безразлично, Сибилла нервничала, она уже открыла было рот, чтобы все расставить по местам, но опоздала – Франсуа сам наклонился к Муне:

– Надеюсь дожить до того дня, когда вы оцените и мою работу, – улыбаясь, сказал он.

С этими словами он взял руку Муны и легонько коснулся ее губами, как принято было в пьесах 1900-х годов. Муна расцвела счастливейшей улыбкой, все остальные расцвели ей в ответ, после чего Муна непринужденно расположилась в кресле, слегка тряхнув перед Сибиллой волосами, будто в изнеможении от их изобилия. «А волос-то не так уж и много», – отметила про себя Сибилла.

– Жаль, что едва успела проглядеть вашу пьесу, времени у меня так мало, но пьеса – прелесть, прелесть, – прощебетала Муна детским голоском, да так звонко, что все от неожиданности вздрогнули.

Так поверхностно и легкомысленно они и прощебетали весь отведенный им час. Пьесе было уделено минут десять, не больше, зато, прощаясь, все долго уверяли друг друга во взаимной симпатии и в будущем плодотворном сотрудничестве.

И еще… еще в том, что, имея совершенно иные взгляды на режиссуру и на предложенную пьесу тоже, дирекция театра «Опера» готова на будущий сезон сдать Сибилле Дельрей и Франсуа Россе как постановщикам стены, сцену и свой обслуживающий персонал, а это означало, что вместо ожидаемой субсидии Сибилла и Франсуа сразу же получали миллион франков долга. Неприятная неожиданность. А следом была приятная, и она слегка утешила Сибиллу: в гостиной обнаружилась вторая дверь – благодаря ей они, обойдясь без всяких коридоров и прочих препятствий, сразу же оказались в вестибюле, но только с противоположной стороны. Сибилла не могла скрыть своего изумления, а Бертомьё рассмеялся:

– Не говорите, что вы пришли через «туннель»! В Париже не осталось ни одного человека, который пользовался бы этим лабиринтом!

Франсуа, невольный виновник, недоуменно поднял брови, смотрел на Сибиллу, а она почему-то опять усомнилась в его искренности: нет, они оказались там не случайно. Но зачем Франсуа это понадобилось?.. Но он же хотел дать ей время успокоиться… Но сама-то она не знала, как идти… Но… Как всегда не меньше сотни «но» клубилось вокруг каждого шага Франсуа…

Глава 3

За тот час, что они беседовали, никто не избежал ни банальностей, ни общих мест, но самые блистательные изрекала Муна. Бертомьё на будущей неделе давал банкет в честь возвращения госпожи Фогель в театральный и светский Париж, и, судя по всему, Париж как театральный, так и светский не разочаруется в своем новом приобретении. У Муны имелся солидный запас добрых чувств и прописных истин, наивности и непосредственности, каких в Париже не сыщешь днем с огнем. Со слезами на глазах она рассказывала, как страдала от театральной всеядности Дортмунда, индустриального города в бассейне Рура, где ее дорогой муж составил себе состояние «на каких-то там шарикоподшипниках, в которых я, честно признаюсь, ничего не смыслю. Но Гельмут, сущий ангел, никогда и не настаивал». Она ставила себе в большую заслугу, что устояла перед парижскими соблазнами и не вернулась на сцену сразу же после замужества, «но тогда бы милый Гельмут сидел один при своих заводах по субботам и воскресеньям. Нельзя же быть и хорошей женой, и хорошей актрисой одновременно, не правда ли?» – спросила она с самым искренним огорчением у Бертомьё, и у того даже глаз задергался от раздражения, Сибилла вся порозовела, изо всех сил стараясь не рассмеяться, зато Франсуа – о, чудо из чудес! – воплощал собой само одобрение: «Муна! Как она права! Какая доброта, человечность!» Сибилле стало неловко. Хотя куда чаще им обоим вредили резкие выходки Франсуа, его нетерпимость, язвительные суждения, продиктованные иногда его интеллектуальными пристрастиями, а иногда той широкой образованностью и подлинной культурой, какие у него, несомненно, были. Временами Франсуа доходил чуть ли не до приступов бешенства, сталкиваясь со «всякой сволочью», как он называл самодовольных тупиц, тщеславных невежд и снобов, которые заняли немало ведущих мест в обществе, благодаря как общему падению нравов, так и снижению интеллектуального уровня из-за телеоболванивания. Так что Сибилле надо было бы радоваться проявленной Франсуа терпимости, потому что он зачастую пугал ее полной глухотой к посулам успеха или выгоды. Франсуа всегда возмущался в полный голос, чем отчасти и объяснялось их не слишком стабильное финансовое положение, что, однако, не мешало им жить вполне благополучно: преданные друзья баловали их теми благами, какие обычно приносит достаток, о котором они очень мало заботились. Кроме дома на бульваре Монпарнас, чудом купленного в кредит десять лет назад – они расплатились за него совсем недавно, – скудных поступлений за проданные за границу авторские права на их общие переводы, ежемесячной минимальной зарплаты, которую платил Франсуа один издатель поэзии, ценя его познания и увлеченность, и зарплаты Сибиллы в одном женском журнале, в меру нравоучительном, в меру развлекательном и дающем практические советы праздным франкоговорящим женщинам, – в общем, кроме суммы этих очень скромных сумм, никаких других доходов у них не было. Впрочем, изредка они получали чек от дядюшки Эмиля, загадочного женоненавистника, который время от времени радовал своего единственного племянника, и случалось, что их богатые друзья удваивали по отношению к ним свои дружеские заботы. Да, их приглашали всюду и часто, но они уже вышли из возраста неоперившихся птенцов, когда естественно жить нахлебниками то у одних, то у других, пришло время и им принять бремя собственной зрелости и не пренебрегать ею с тем легкомыслием, опасность которого (и не только преступность) так явственно обнаружил двадцатый век.

С такими мыслями Сибилла ехала домой в автомобиле Муны Фогель, пахнущем кожей и розовым деревом. Новая их знакомая была очень озадачена отсутствием у них машины: «Не представляю себе, как вы обходитесь», – и настояла на том, чтобы самой отвезти Сибиллу. Погрозив мужчинам пальчиком в лайковой перчатке, она прибавила: «У нас будет женский разговор», – и уселась в машину, оставив Франсуа и Бертомьё на тротуаре, причем с одинаково утомленными лицами.

– Бульвар Монпарнас, – обратилась Муна к шоферу, потом с удовольствием откинулась на мягкую подушку и задумчиво повторила: – Бульвар Монпарнас… именно там я когда-то веселилась, да, да, я прекрасно помню!

И она удовлетворенно вздохнула, покивав головой, то ли вспоминая добром давнее веселье, то ли одобряя собственную памятливость. Каждое свое слово Муна непременно подкрепляла жестом, что выглядело некоторым чудачеством.

– Мне кажется, что теперь никто не умеет устраивать праздников… Молодежь разучилась веселиться, – продолжала опечаленно Муна Фогель. – Безработица! СПИД! Бедняжки… не захочешь и молодости в наше время…

– А я хочу, и иногда даже очень! – откликнулась Сибилла.

Ее искренность так поразила Муну, что она умолкла.

– Конечно, мы горюем о собственной молодости, – продолжала Сибилла, – но чтобы не показаться завистниками, говорим, что теперешней молодежи и не позавидуешь. Но если есть проблема, стоит ли ее упрощать?

– Правы! Вы совершенно правы! (Чего в Муне не было, так это упрямства.) Как-то моя старинная подруга сказала: «Возраст? Я в возрасте моих сосудов». И я ей так посочувствовала… Но, наверное, – прибавила она, задумчиво покачивая головой, – лучше не сообщать этого людям, которые… которые хорошо вас знают… вас и ваш возраст…

Сибилла рассмеялась; после того, как рассеялось ее раздражение против миллионерши, которая в последний момент пожадничала и не дала ни франка на их с Франсуа постановку, что означало для них новые и трудные поиски денег в ближайшем будущем, Муна стала ей даже симпатична. Париж еще не закалил в своей огненной печи беленькую фигурку, слепленную по образцу какого-то давнего фильма.

– Жаль, что вы не будете работать с нами, – сказала Сибилла, скорее все-таки из любезности, чем из искреннего сожаления: она не верила в удачу осторожных в щедрости. И удивилась неожиданному воодушевлению своей спутницы.

– А знаете, Сибилла? Вы позволите называть вас Сибиллой? Вот только с одним «л» или с двумя? Впрочем, какая разница… В общем, дело в том, Сибилла, что… Ведь несчастный юный чех именно вам оставил авторские права, не так ли? Так вот, кроме режиссуры, кроме актерской игры, можно поработать над пьесой и по-другому, и эту работу… да, ее можно обсудить. Поговорите еще с Бертомьё, он лучше все объяснит. У себя в Дортмунде я совсем разучилась вести деловые разговоры, да и думать тоже. Посоветуйтесь еще с Франсуа. Именно! Так будет еще лучше. Франсуа поймет, что я имею в виду! Да! Да! Да! Публика ходит на имена, дорогая Сибилла, или для того, чтобы повеселиться. Вот-вот, поговорите с Франсуа, – закончила она детским, доверчивым голоском, все сильнее и сильнее хлопая Сибиллу по руке, словно та уже готова была упасть в обморок.

Шофер открыл дверцу. Приехали. Сбитая с толку Сибилла пробормотала несколько раз «спасибо» Муне, а та с восхищенной улыбкой посылала ей через стекло воздушные поцелуи до тех пор, пока машина не скрылась из виду.

Дом Сибиллы и Франсуа находился примерно посредине бульвара Монпарнас, во дворе, позади выходившего на улицу здания. Нужно было войти в арку, а за аркой на общипанном лужке дремали, будто случайно залетев туда, два деревенских домика: первый – пустой и заколоченный, а за ним второй – Франсуа и Сибиллы. В год их встречи, когда Франсуа только снял его, он казался им слишком большим, и чуть позже, когда они уже его купили, тоже. Сначала в нем была одна только комната, и размещалась она вокруг постели, одна-единственная комната, где любовь сплавляла воедино ожидание и спешку, страсть, нечистую совесть и наслаждение, большая комната с наглухо закрытыми ставнями и окруженная другими, нежилыми комнатами без значения и назначения.

По мере того как они потихоньку стали высвобождаться из взаимного плена, для того, чтобы начать жить вместе и любить друг друга всерьез, ставни стали отворяться все шире, а потом им понадобились и другие комнаты, – они разместили в них чемоданы, одежду, ванную, кухню и, наконец, пишущие машинки. Теперь у них были даже комнаты для «других», где диванчик в один миг превращался в кровать. И все же спальня, где началась их любовь, где полыхали первые пожары, так и осталась для них «домом». Стоило им услышать: «У нас дома», как каждый из них, сам того не желая, оказывался в полутьме на старом матрасе, низком, без спинки, возле которого стояла табуретка с комом сброшенной в спешке одежды.

В этой же самой комнате, на том же самом матрасе, который стал теперь кроватью из светлого дерева с полкой, зеркалом и двумя тумбочками по бокам, очень скоро и уляжется Сибилла. И будет любоваться висящими напротив нее, по обе стороны от застекленной, распахнутой на лужайку двери, двумя пейзажами неизвестного художника, неброскими, словно бы выцветшими, но «чья утонченность услаждает Сибилле взор», как высокопарно выражался Франсуа. Глубокое кресло, журнальный столик с горой кассет, пластинок и пишущей машинкой со стороны Франсуа и еще один складной столик в углу, с горшком вьющегося плюща – вот и вся мебель. На другой стене висели три полуабстрактные картины в оранжеватых тонах, и вместе с оранжевыми занавесками они словно бы наполняли комнату солнцем, тепла и света которого Сибилла так ждала от лета. Вот только чтобы добраться до летнего солнышка, нужно будет сначала справиться с зимой, с треволнениями, работой и еще с бесчисленными беспокойствами, которые приносит и будет еще приносить Сибилле ее любимая пьеса. А пьеса была так прекрасна и в своей прелести так щемяще грустна, что Сибилла смертельно боялась нарушить ее хрупкое совершенство. Ее автор, совсем еще юный чех, при их встрече в Париже уже был смертельно болен чахоткой. Вскоре он умер в ужасной нищете и перед смертью переслал ей письмом авторские права. Так что она ощущала себя скорее соавтором, чем переводчиком. Бедный Антон, он был немножко влюблен в нее. «Страстно влюблен!» – настаивал Франсуа, считая всех мужчин страстно влюбленными в Сибиллу, что ей, безусловно, льстило… и льстило бы еще больше, если бы Франсуа так же неколебимо не верил, что она совершенно, абсолютно глуха ко всем любовным излияниям, кроме его собственных.

Но сначала она обошла дом. Вещи валялись где попало: Сибилла не успела с утра разложить по местам все, что по рассеянности разбросал Франсуа. Когда она заглянула в большую комнату, то долго припоминала, когда же у нее в гостях побывала компания перепившихся мальчишек, – судя по царящему там разгрому, совсем недавно. Кабинет был завален грудами черновиков, они с Франсуа сделали не меньше шести вариантов перевода своей обожаемой пьесы. К тому же в углу стоял еще и компьютер, дожидаясь, когда его вернут хозяину. Франсуа попробовал работать на нем, но у него ничего не вышло. Его мозги не желали подлаживаться под механические.

Впрочем, и под человеческие, но чужие, тоже. Сибилла, насколько смогла, привела в порядок оставленное ею поле битвы, приняла душ и улеглась на свою широкую светлого дерева кровать. Франсуа наверняка сейчас бродит один по городу – он всегда отправлялся побродить, когда нужно решить очередную неотложную проблему, как, например, сейчас: где взять денег для постановки «Шквала»? Сибилла протянула руку и взяла с тумбочки рукопись – сколько раз она уже читала и перечитывала ее! Вторая, точно такая же, лежала на тумбочке Франсуа. Очень скоро Сибилла опять страдала и любила вместе с Сержем, главным героем пьесы, таким несчастливым в своей любви и таким любящим…

Франсуа вернулся домой около десяти и увидел, что Сибилла уже спит. Это значило, что сегодня они больше никуда не пойдут, и он весь вечер ходил на цыпочках, чтобы не разбудить ее. Потом долго лежал в темноте с открытыми глазами. Чтобы не скрипеть, он не стал закрывать ставни, и уличный фонарь протянул длинную полосу света через лицо и плечи Сибиллы. И Франсуа залюбовался мягким овалом ее лица, длинной шеей, вдыхал запах волос – Сибилла, любимая… Как удивительно, что можно любить так долго, так неизменно и почти что благоговейно. Но может быть, все так любят? Даже эта самая Муна?.. Неужели Муна и в самом деле погасила в коридоре свет? Он мог поклясться, что видел ее в дали туманного зеркала за своим плечом… А потом он опустил Сибиллу в качалку… И что же? Муна потом его и зажгла? Занятная, однако, дамочка эта, всеми забытая актрисуля, вернувшаяся из Вестфалии…

– А почему ты мне не говорил, что Муна Фогель такая чудаковатая? – говорила Сибилла, сидя на кровати на следующее утро. Она с любопытством поглядывала на Франсуа, который, похоже, вчера выпил лишнего. Он тер заросшие щетиной щеки, поминутно зевал и с отращением поглядывал на крепкий, почти черный чай, который сам же себе и заварил. Потом помешал чай ложкой, закрыл глаза и выпил как микстуру.

– Так ты все-таки знаком с ней или нет?

– Нет. Но один раз видел ее вместе с Бертомьё на прошлой неделе. Мне хотелось, чтобы ты составила собственное мнение. У тебя гораздо лучше интуиция, – тут же прибавил он, и Сибилла расхохоталась.

– Не оправдывайся. К ней я тебя не буду ревновать.

– Почему? Она что, такая старая?

– Да нет, просто не от мира сего, вне времени, вне пространства, вне жизни… нашей, я имею в виду… просто «невозможная» какая-то!

– Пожалуй, ты права, – очень серьезно согласился Франсуа после настолько долгого раздумья, что Сибилла расхохоталась, до того ей показалось нелепым его глубокомыслие.

А Франсуа между тем думал про себя, что любую женщину можно назвать «невозможной», пока с ней не переспишь. Все невозможные, каждая на свой лад. Только в неблагодарном подростковом возрасте, когда желание тебя так и распирает, возможны все. Вывод понравился ему самому. Для мужчины, который не нашел своей Сибиллы, не желал ее постоянно, жизнь должна быть похожа на непристойное сновидение, в котором он пристраивается к любой и каждой… Надо сказать, что Муна произвела на него престранное впечатление. Какого дьявола его занесло в тот день на обед с журналистами, и почему именно в этот день Сибилла осталась в Турени? Почему после этого обеда он затеял дурацкую комедию в духе тридцатых годов с Бертомьё и что-то вроде флирта с бывшей примадонной? (Муна ведь совсем недурна: отлично сложена, ухоженная и какая-то ужасно во всем старательная. В общем, в ней было все, чего в женщинах он терпеть не мог. Но в привыкшей всеми распоряжаться и фантастически богатой Муне ему это почему-то понравилось.) Но ведет она себя по-идиотски: она же предложила ему взять половину постановочных расходов на себя сразу, как только прочитала пьесу. Он подготовил Сибиллу. А потом? Что произошло? Мнения о пьесе она не переменила, у нее вообще нет никакого мнения. Сама сразу так и сказала. Может, Бертомьё ей наговорил, что будут трудности с публикой? Конечно, трудности будут… Но интуиция подсказывала Франсуа, что вернее всего его вчерашнее предположение: Муна видела их в коридоре театра у зеркала и внезапно погасила свет, а из-за качалки зажгла. Потому и пришла после них с опозданием, да еще с таким странным выражением лица… Бертомьё, который знал Муну лучше всех (или, по крайней мере, она хотела, чтобы так думали), сообщил Франсуа, что в свое время Муна не чуждалась радостей парижской жизни. Так что, если бы Франсуа вдруг изменил бы с ней Сибилле, то изменил бы не в первый раз, но впервые – с женщиной, которая имела самое непосредственное отношение к их общим с Сибиллой замыслам. До сих пор Сибилла и не подозревала ни об одном из его приключений. Он никогда не гордился ими, да и гордиться было нечем. Честно говоря, Сибилла и представить себе не могла, что он может ей изменить. Ее трогательная уверенность слегка задевала Франсуа, но в то же время была необыкновенно удобна. И справедлива. Разве можно считать изменой его болезненную нелюбовь к одиночеству? Тем более со своими случайными знакомыми он и бывал раз или два, не больше. Внезапная мысль о Муне, о сближении с ней за кулисами театра, а возможно, и противоборстве с ней за теми же кулисами обдала его холодным потом: предчувствие говорило, что лучше бы ему как можно скорее покончить с этой историей. Но Франсуа не относился к тем, кто верит в предчувствия, судьбу и прочие предрассудки. Жизнь сама по себе и жестока, и своенравна, стоит ли заранее чувствовать себя жертвой и затягивать на шее петлю?

Глава 4

Франсуа вернулся домой, наверное, поздно. Сибилла слышала, как он негромко похрапывает в темноте, и знала, что утром ему придется преодолевать похмелье. Она видела его запрокинутую голову на другой половине кровати, приподнялась на локте и всмотрелась: костистые скулы, синева под глазами и ресницы – когда-то такие называли стрельчатыми – до того густые и длинные, что дотягивались чуть ли не до щек. А на щеке уже появилась щетина… Рука с длинными пальцами, ноготь на одном сломан, он сломался в качалке, и, когда они разговаривали в театре, Франсуа прятал его. Рука почему-то старила Франсуа, как старили Муну ее руки. Может, и ее руки старят? Сибилла посмотрела – нет, руки у нее были мягкие, гладкие, изящные. Сибилла была на пять лет моложе Франсуа, и вот эти-то пять лет и состарили его руки. Складки у рта приходят раньше, она их обнаружила у себя три года тому назад, они появились, словно две скобки, выдавая много смеха и поцелуев, невыплаканных слез и принужденных любезных улыбок. И теперь эти морщинки больше не разлучались с ней, подчеркивая каждую радость и каждую боль их совместной жизни с Франсуа, свидетели ее прошлого, свидетели неумолимой власти времени, его неустанных трудов и человеческой уязвимости.

Франсуа проснулся, приоткрыл глаза, слабо улыбнулся Сибилле и опять закрыл их, а она совершенно неожиданно для себя спросила:

– Ну и что? Что мы теперь будем делать?

В ее ласковом покорном взгляде светилось недоумение… и недоверчивость. А вдруг он ответит: «Как что? Откажемся. Откажемся, потому что спектакли не окупаются, а если окупаются, то только смешные. Люди слишком устали, угнетены, подавлены, им не до психологических изысканий юного никому не ведомого чеха, даже если он до безумия талантлив. К тому же автор умер, его не покажешь по телевизору, не разрекламируешь. Можно было бы на что-то надеяться, если бы самый великий режиссер нашей эпохи вцепился бы в пьесу с восторженными возгласами. Может, ему бы и поверили… Но кто у нас самый великий? И загорится ли он восторгом?», и так далее и все в том же духе…

Сибилла очень задумчиво сказала:

– А мне… Я почему-то была уверена, что договор у нас в кармане…

Она еще только искала причину своего неожиданного разочарования, а он знал, что виновником был он, Франсуа, и еще легкомыслие Муны, которая заинтересовалась пьесой и пообещала сотрудничество так поспешно, что ни ее интерес, ни обещание не могли быть искренними. В общем, неважно, обманулся он сам или Муна ввела его в заблуждение, он досадовал только на себя, а не на Муну. Кто не знает, что и в театре договор заключен тогда, когда поставлены подписи и дата.

– Да, вышло очень обидно, – говорила Сибилла без тени упрека, ни секунды не сомневаясь, что он сделал все возможное, и Франсуа разозлился на себя еще больше. В самом деле, обидно: в кои-то веки вместо того, чтобы делить права на пьесу с автором, его литагентом и прочими посредниками, они могли бы получить все двенадцать процентов целиком, они заработали их, они их заслужили; и если бы спектакль пользовался успехом, зажили бы полегче. Еще бы! Кто заслуживал облегчения больше, чем Сибилла, после стольких лет работы, если не сказать рабства, у всех этих кровососов? Франсуа накалялся. Почему Сибилла, которая не была ни прижимистой, ни транжирой, постоянно должна была считать каждый франк?.. В средствах они были стеснены куда больше своих друзей, и ответственность за это лежала на нем. Положение пары в обществе зависит от мужчины, от занимаемого им места, его веса – Франсуа никогда в этом не сомневался.

Конечно, прекрасно в наше время играть в честных интеллектуалов, сознательно согласившихся на проигрыш, но при этом желательно точно знать, что это твой выбор, а при желании ты можешь стать и одним из заурядных и вороватых везунчиков, которые не упустят ни одного выгодного предложения, которыми ты, в свою очередь, презирая, пренебрегаешь. Как бы ни было пошло и вульгарно преуспеяние, его все-таки нужно добиться. Да, Франсуа предпочел бы не ставить своей фамилии под всеми подряд пьесами и инсценировками, но обеспечить материальное благополучие Сибиллы он хотел. Будущее никогда его не интересовало, и он никогда не думал о себе в старости. А Сибилла? Может, Сибилла относится к старости иначе? И потом, если он так уверен, что умрет раньше Сибиллы, то что она будет делать одна, без него и без франка в кармане?

«Шквал», единственное свое наследие, она перевела трижды. И как была счастлива, когда он как последний кретин сообщил ей, что театр Муны собирается его поставить! Наверняка ей показалось, что судьба впервые ей благосклонно улыбнулась… Нет, вышло все хуже некуда! Он немедленно должен выяснить, что стоит за отступничеством Муны, и попытаться ее переубедить. Если бы он был в парадном костюме, если бы был готов к выходу в свет, если бы когда-нибудь носил шляпу, то тут же бы подхватил ее и помчался на всех парах в театр… Интересно, почему самые серьезные намерения облекаются у него вдруг в дурацкие детские картинки?

Сибилла ушла в редакцию, и Франсуа мог спокойно заняться обшариванием карманов своих брюк – отыскались сто франков, сумма ничтожная, но его вполне устраивала, поскольку в его чековой книжке не осталось ни единого чека. «Нет, хватит жить, полагаясь на милость вывернутых карманов», – решительно подумал он. Он немедленно отправится к Муне Фогель. В другое время он не стал бы ни на чем настаивать, но теперь! Хватит! Как ни глупо, но он потребует объяснений у легкомысленной дамочки – объяснений и возмещения за крах их надежд. Разбитая надежда – что может быть серьезнее?

Вряд ли телефон Муны Фогель можно отыскать в обычной адресной книге, как любого из простых смертных. Так что просто чудо, что она во время их первой встречи дала ему сразу же свой домашний телефон, но еще большее чудо, что он его записал. «Судя по номеру, живет Муна в самом центре», – отметил Франсуа и взглянул на часы: половина одиннадцатого, вполне подходящее время, чтобы позвонить женщине, которая дерзает браться за управление парижским театром. До полудня спят только светские дамы и прожигательницы жизни. С каждым годом люди встают все раньше, чтобы заниматься все более бессмысленной деятельностью. И все-таки Франсуа медлил. Что он скажет Муне Фогель? Как только обида из-за Сибиллы отхлынула, бессмысленность и телефонного звонка, и предстоящей встречи стали ему совершенно очевидны. Для начала он заглянул в бар и выпил с хозяином пару стаканчиков белого, – настроение сразу улучшилось.

Потом он отменил встречу со своим издателем и уже не мог не позвонить Муне. Звонок ей стал делом чести. Тем более что защищал он не свою работу: Франсуа ни слова не знал по-чешски и только помогал Сибилле шлифовать французский текст. Основную работу проделала Сибилла, а за другого просить не унизительно. Что касается его самого, то сам бы он никогда не взялся за такой перевод: пьеса ему безусловно нравилась, он восхищался ею не меньше Сибиллы, но жил он в сегодняшнем дне и прекрасно чувствовал, что этот день диктует. Ну не день, а последние несколько лет…

Разговор о политике с соседом в бистро затянулся до полудня, в полдень он и позвонил Муне Фогель. В ответ раздался смеющийся голос:

– Нет! Не может быть! Неужели это вы, Франсуа? То есть, простите, господин Россе?

– Называйте меня Франсуа.

– Хорошо, но только если вы будете называть меня Муной.

Ох уж эти любезности! Франсуа даже присвистнул от раздражения и с большой неохотой согласился.

– Хорошо, Муна. А что уж такого невозможного в моем телефонном звонке?

– Невозможное совпадение! Потому что именно в эту секунду я думала о вас. А вы знаете, что в Дортмунде меня звали цыганкой?

Франсуа тут же представил себе полк дельцов на фоне пламенеющей доменной печи – современная декорация для вагнеровского «Золота Рейна», – и все они, поблескивая очками, вспоминают о колдовстве Муны Фогель. Франсуа прикрыл глаза.

– Вы предсказывали будущее?

– Я предсказываю только то, чего мне бы хотелось, дорогой Франсуа. А почему вы говорите о моих предсказаниях в прошедшем времени?

– Зато я думаю только в будущем.

– А я думаю, что обмен любезностями сейчас не главное, – с внезапной суровостью отрезала Муна, словно звонила она и по очень серьезному делу. – Нам нужно поговорить о пьесе, наедине и как можно скорее.