В туманном зеркале

– У вас действительно дар предвидения, – признал Франсуа. – Именно это я и хотел вам предложить.

Франсуа улыбнулся. Решив позвонить Муне Фогель, он про себя приготовился поучаствовать в странноватой комедии, которая не имела ничего общего с его собственной жизнью, потому что Муна, судя по их прежним встречам, всегда пребывала в состоянии некой романтической приподнятости – не изображала, не притворялась, не делала вид, как свойственно большинству женщин, – она жила в своем вымысле, и в этом было что-то нелепое и чудаковатое.

– Вы освободитесь к шести часам? – спросила Муна детским голоском, а вернее, ей очень хотелось, чтобы звучал он по-детски. – Я напою вас чаем с тостами и угощу дортмундским медом, лучше которого нет ничего на свете. Только не говорите, что вы не любите меда, господин Россе, то есть, простите, Франсуа. Этого я не вынесу. Я опасаюсь людей, которые не любят меда.

Она опять рассмеялась и повесила трубку. А Франсуа с минуту не вешал свою. Давным-давно он не слышал, чтобы в жизни люди говорили, как будто на сцене. Даже по телевизору такого не показывали…

Глава 5

У Муны Фогель и квартира была не без странностей: мебель в стиле Людовика XV, подлинная, основательная, с тяжелыми, теплого тона драпировками – и вдруг на самом видном месте фарфоровая собачка или довоенный целлулоидный пупс, шаль с бубенчиками и прочая безвкусная дребедень, намекающая на тайное присутствие в квартире совсем еще маленькой девочки. «Интересно, Муна поместила всю эту ерунду из издевательства или они в ее вкусе, под стать всем ее словечкам и манере разговаривать?» – думал Франсуа, разглядывая себя в «псише», которое служило своеобразной ширмой, загораживая дверь. Он видел высокого мужчину в пиджаке спортивного стиля, однотонной рубашке, фланелевых брюках и вязаном галстуке, если не сверхмодного, то вполне серьезного и положительного. Своей положительностью он был обязан Сибилле: когда ему исполнилось тридцать пять, она запретила ему носить в городе джинсы, футболки и бутсы. «Терпеть не могу состарившихся подростков», – повторяла она к месту и не к месту, и Франсуа, просто-напросто сравнив себя со старичками в джинсах, убедился в ее правоте. Вышла Муна, и довольство Франсуа собой удвоилось: бежевое с черной отделкой домашнее платье из шуршащего шелка никак не потерпело бы рядом с собой ковбоя. Франсуа удивился, как мала ростом хозяйка дома. Ему-то казалось, что она гораздо выше, и, только когда Муна села, он заметил, что она босиком.

– Я вас не шокирую? – спросила она, показывая свои босые ноги с кровавым голливудским педикюром, – но мне хорошо, только если я чувствую у себя под ногами землю… или, на худой случай, ковер… Ощущение моих подошв меня успокаивает.

Она говорила с улыбкой, полулежа на слишком просторном для ее фигурки канапе, как ни странно, не теряясь на нем. Франсуа вспомнил, что она была актрисой как раз в то время, когда главным для актера считалось умение «завоевать территорию» – или сцену; когда понятие «присутствовать» имело не только физический, но и психологический смысл. Франсуа никогда не был равнодушен к тем качествам, а вернее, умениям, которые вырабатывает актерское ремесло. От многих современная сцена отказалась, но его по-прежнему завораживали хорошо поставленный голос, умение владеть своим телом, обставить выход, уход, держать паузу, превратить молчание в крик… Но в Муне Фогель и эти умения выглядели чудачествами, настолько устаревшей казалась даже ее сияющая моложавость. Интересно, были ли у нее любовники? И любила ли она своего промышленника? Впервые Франсуа всерьез заинтересовала всеми забытая примадонна. Было время, когда, и не интересуясь актрисами, все невольно знали их подноготную, так велика была поднятая вокруг каждой шумиха. Но Франсуа, даже изредка ими интересуясь, никак не мог доискаться до их подлинного лица за двойным покровом – славы и репутации.

– Я была уверена, что когда-нибудь вы придете, – заговорила Муна, робко и боязливо, – и я просто в восторге, что случилось это так скоро, – прибавила она любезно. («В чем ей не откажешь, так это в вежливости», – отметил Франсуа, который, едва войдя в гостиную, уже спрашивал себя, что он тут делает.) – Но сначала скажите, что вы будете пить? Что обычно пьют в шесть часов вечера? Может, попробуете немецкий коктейль? Я знаю один, очень вкусный, правда, немного крепковатый, с водкой. Хотите? Курт! Курт! – позвала она своего мажордома, который незримо присутствовал, стоя в коридоре позади двух медных с золотом сфинксов, несколько великоватых даже для этой гостиной. – Курт, два «Бисмарка», пожалуйста! Курт приехал со мной из Дортмунда, – Муна понизила голос до шепота. – Представляете, какая это для меня поддержка? Расставаться с Парижем очень больно, но и возвращаться в него тоже, знаете ли, господин… ой… то есть Франсуа.

Она продолжала говорить все с той же словоохотливостью, ее чудаковатость могла бы раздражать Франсуа, но не раздражала, потому что были они только вдвоем. Человек зачастую совсем не похож на того, каким мы его себе представляем или каким он показался нам поначалу. Все люди, без исключения, крайне уязвимы и в каких-то своих черточках трогательны. И, конечно, уж куда более сложны, чем хотелось бы нашему пресыщенному ироничному взгляду. Поскольку Франсуа понятия не имел, какова Муна на самом деле, то в разговоре ему приходилось ограничиваться подслащенными общими местами. Но с другой стороны, знай он ее хоть сколько-нибудь: какую-нибудь историю из ее жизни, пусть заведомо неправдоподобную, но конкретную, или что-то о ее прошлом или настоящем, Муна лишилась бы в его глазах благодетельного света неопределенности и той насмешливой, но уважительной заинтересованности, какую он испытывал благодаря своему полному неведению… И все-таки Франсуа недоумевал: что он делает в этой парадной и нелепой гостиной, понимая заранее бессмысленность их встречи, сожалея об испорченном дне, – кстати, пропавшем и у этой женщины тоже, значит, о двух даром пропавших днях, загубленных их обоюдными усилиями.

Муна протянула ему стакан с красноватым мутным немецким коктейлем, который должен был все уладить. Вкусным коктейлем, в самом деле вкусным, что правда, то правда: крепким, сладким, вливающим силы и уверенность… Сибилле бы очень понравился этот коктейль!

– Замечательно вкусно, – одобрил он.

– Правда? Я попрошу принести еще по одному, и вам и мне. Нам будет легче говорить о пьесе. Вчера при Бертомьё я ни о чем не могла говорить. Вы ведь знаете, хотя, вполне возможно, и забыли, что театр наполовину принадлежит ему, а это так осложняет дело…

Муна не казалась уже ни старомодной, ни чудаковатой – благодаря коктейлю или благодаря ей самой? – говорила живо, рассуждала здраво, и тон у нее был вовсе не раздраженный, а снисходительный и ироничный. Нет, не ее безликость привлекла к ней немецкого магната, который оставил ей потом все свои богатства. И, как видно, не из-за ее ничтожности Бертомьё занимается театральной рутиной, пожертвовав директорскими полномочиями: судя по всему, Муна Фогель достаточно умна, чтобы не выставлять напоказ ту власть, которой пользуется; а бедняга Бертомьё по-прежнему полагает, что хозяйничает в театре он!

Квартира была на шестом этаже, закатное солнце светило в окна, небо стало багровым, времени, похоже, было уже немало… У коктейля «Бисмарк» был только один недостаток – он пробуждал жажду. Но из-за этой жажды Франсуа и не возражал против появления очередной порции коктейля. Он терял время, свое, их общее с Муной, но терял не без удовольствия. Давно уже спиртное не оказывало на него такого приятного действия, он стал вдруг очень легким, беззаботным, все знал, все предвидел, – он будто снова стал школьником и впервые пил.

Муна зажгла небольшую настольную лампу, смеялась, помолодела. И была очень и очень привлекательна, эта Муна Фогель… Да, очень соблазнительна на свой лад, – кокетливая и всегда будто немного смущенная. Для женщин ее поколения главным в жизни были мужчины, мужчинам они себя и посвящали, теперь таких женщин больше нет… Ностальгическая печаль защемила сердце Франсуа, но тут же он представил себе, насколько смешон со своей печалью. Бонвиван с ностальгическим дребезжанием – с таким Франсуа он еще не был знаком и нашел нового персонажа весьма комичным.

– Пьеса прекрасная, – между тем говорила Муна, – но чересчур грустная. Ваш Антон – идеалист. Его герой притворяется, что ни о чем не догадывается, он готов все терпеть, и это действует на нервы. Такое мучительство свойственно славянам, но нас оно удручает. Представьте себе на секунду другой вариант, но только не обижайтесь. Представьте, что главный герой и в самом деле ни о чем не догадывается, не понимает, что выделывает его жена, и вот этот слепец разыгрывает то великодушие, то скромность… Разве не забавно? Представьте себе…

– Одним словом, вам нравится Фейдо,[1] а не Чехов, – довольно резко подвел итог Франсуа, хотя резкости не хотел.

Сама по себе идея Муны ему понравилась, отличная театральная идея – умная, ловкая, выигрышная – эти три эпитета Франсуа вообще-то недолюбливал. Но для не им написанной пьесы, текст которой он, однако, знал лучше, чем кто-либо, эта идея напрашивалась сама собой. Именно потому, что ставила все с ног на голову. «Герой сразу становится человеком заурядным, а стало быть, правдоподобным», – сказал он себе с горечью, которая показалась ему столь же комичной, как и недавняя ностальгия по женщинам былых времен. Похоже, что и тогда, и теперь в нем горевал коктейль, – коктейль выжимал необыкновенно сильные эмоции, и за них человеку тут же становилось стыдно, как сейчас ему стыдно из-за крайне странного тянущего желания добраться наконец до источника запаха – знакомого, но исчезнувшего вот уже много лет тому назад, – запаха рисовой пудры, который плавал между его креслом и канапе, на котором раскинулась Муна Фогель. И канапе, и кресло были одинаково низкими, но, чтобы добраться до этой рисовой пудры, ему пришлось бы встать, сделать два шага и наклониться низко-низко, и желание сделать эти два шага в нем все росло и росло…

– Помните сцену, когда жена назначает ему встречу у Кати, и он целый вечер ждет ее. В конце концов она приходит. Представьте себе, что он ничего не знает. До чего смешная получается ситуация, правда?

– Нет, – ответил он, хоть и рассмеялся вместе с Муной, – нет, – повторил он еще раз, стараясь сохранить серьезность, – нет, не нужно таких переделок.

– А почему? Кто нам может их запретить?

Франсуа встал. Всё им их запрещало. Всё. Он не хотел этой женщины, но ему хотелось втягивать в себя будоражащий запах, словно щенку, словно взрослой собаке, словно взрослому мужчине, смутно бормотал он про себя. С удивлением он отметил, какие плотные у Муны ноги. Едва он прикоснулся к Муне, едва положил ей на шею ладонь, она тихонько застонала, словно он уже брал ее, словно она этого давным-давно ждала, словно в его поведении не было ничего неожиданного и предосудительного… Немного позже она шепнула ему: да, она видела его, а потом Сибиллу, их вдвоем, в позабытом всеми туманном театральном зеркале, в том самом коридоре-лабиринте…

Часом позже, уже на бульваре Пор-Руаяль Франсуа злобно сравнил себя с подлецом Вальмоном из «Опасных связей», мерзопакостным негодяем и кретином. Извиняло его в собственных глазах только то, что приливы его любовной страсти были исключительно нелепы и неуместны. Стоило погаснуть свету в коридоре, как он набросился на свою, можно сказать, законную любовницу; возбудившись запахом рисовой пудры, который уж никак не был для него любимым запахом, он обрушился на лежащую на канапе немолодую женщину, хотя поначалу единственной его целью было отстоять работу и талант любовницы. В общем, он извинял себя тем, что ни извращенности, ни цинизма не было в его приступах чувственности, не таких уже теперь частых. У Франсуа, впрочем, как у большинства мужчин его возраста и темперамента, с годами накопилась некоторая усталость; и эта усталость вместе с боязнью подцепить какую-нибудь болезнь привела его к относительной верности. Той самой, с которой громко поздравляли себя те из его друзей, кому меньше везло в любви. На деле для большинства мужчин за пятьдесят, которых женщины волновали куда меньше, чем им хотелось бы, СПИД стал хорошим алиби, а верность – любимой добродетелью, о тяготах соблюдения которой они без конца толковали, словно их покой ежедневно подвергался тяжелейшим испытаниям.

Франсуа всегда благодарил небо за то, что родился в довоенное время. За то, что пережил сексуальный голод, длительный, безнадежный, потому что его поколению трудно было его утолить. Но, когда все запреты испарились, с каким неистовым наслаждением он стал утолять его, и никак, никак не мог насытиться… Предел его чувственным наслаждениям положила не столько усталость, сколько боязнь, что расплачиваться за его похождения придется Сибилле. Ему повезло: чувствуя себя на любовном поприще удачливым охотником, он связал свою жизнь с женщиной, которую уважал, желал и которая была ему верна. В которую он влюбился и продолжал любить.

Особенно он ценил в Сибилле надежность, она была из женщин надежных по самой своей природе и стала еще надежнее в силу своей любви к нему. Встретились они тоже очень вовремя: не такими уж молодыми, но совсем еще нестарыми. Именно поэтому его уверенность в Сибилле не вызывала у него скуки, а продолжительность их любви не казалась угрожающей – как могла бы казаться несколькими годами раньше. Было время, когда Франсуа очень нравился женщинам, он даже разыгрывал из себя настоящего донжуана, года два или три, и теперь эти годы казались ему самыми дурацкими и пошлыми в его жизни. Может, потому он так уничижительно охарактеризовал Вальмона, с которым издевательски сравнивал себя из-за глупейшей истории с Муной. Нелепейшее приключение вновь вернуло его, казалось, в те неблагодарные времена донжуанства, которым, что бы ни говорилось в семьях обывателей, не было ни конца, ни границ, ни возрастных пределов.

Глава 6

С препротивным муторным ощущением возвращался Франсуа к себе в дом, но свежий травяной запах, царивший на их крошечной луговинке посреди Парижа, удивил его и на этот раз. Франсуа вставил ключ, открыл дверь. И сразу же услышал любимую мелодию Сибиллы – она опять увлеклась старыми записями Дюка Эллингтона. А следом получил в объятия душистую растрепанную Сибиллу с сияющими глазами. Она прижалась к нему, она была так счастлива… пока еще счастлива – и Франсуа вдруг сделалось страшно. Но чего? Сибилла смеялась, целовала его прохладные после улицы щеки (они были почти одного роста, только она была моложе его, а выглядела еще моложе). Сколько у Сибиллы было преимуществ по сравнению с той, другой женщиной, с которой он только что занимался любовью по недоразумению, из-за какой-то своей извращенности. Он ненавидел себя, но все-таки улыбнулся в ответ на торжествующую улыбку единственной своей любви.

– Представляешь, – начала Сибилла, – дурачок Эрувиль поручил мне вести в нашем журнале парижскую хронику для всех франкоязычных стран. Две странички в месяц, десять тысяч каждая. Как раз то, что нам нужно, чтобы быть на плаву. Ну, что скажешь?

– Слов нет! Потрясающе! – одобрил он. – Ты становишься асом журналистики, а я твоим альфонсом.

Сибилла сейчас действительно зарабатывала больше него… Правда, в те времена, когда они встретились, все было наоборот, и именно он купил дом на бульваре Монпарнас, хотя и в кредит! Правдой было и то, что, расплатившись с кредитом скудным наследством своей матушки, он переписал этот дом окончательно и навсегда на Сибиллу, о чем она узнала только три года назад, так что жил он теперь у нее, и она ничего уже не могла изменить. Своим подарком (Сибилла так и чувствовала) он как бы навеки привязал ее и к себе, и к дому. Оформляя дарственную, он действовал так, будто прекрасно изучил Сибиллу и был уверен, что она никогда не выставит его за дверь, а если вдруг решит расстаться с ним, то оставит и дом, и все остальное… Но… тогда он шел на риск, тогда он как следует еще не знал ее, разве только с одной стороны – чисто чувственной. И даже если в глазах Сибиллы он не рисковал ничем, то в глазах любого другого мужчины, менее романтичного и более практичного, чем Франсуа, его поступок казался риском. Впрочем, что сказала, подумала или совершила недостойного или низкого Сибилла за все эти десять лет? Ничего. Хотя вполне возможно, она продолжала поиски партнера. Но искала ли она всерьез? Лучшая подруга Сибиллы Ненси, которая и к Франсуа относилась с большой симпатией, любила повторять, что никто никогда никого не ищет. Находят – это да, и искать тогда нет смысла, а если не находят, то и не ищут. Логика Ненси была недалека от здравого смысла, и если Сибилла и могла в чем-то упрекнуть свою подругу, то разве что в здравомыслии.

В общем, пока любитель рисковать Франсуа лежал, вытянувшись на кровати и, прищурившись, с невольной счастливой улыбкой на губах ласково наблюдал за странствиями Сибиллы по комнате: от двери в спальню она подошла к балконной и приоткрыла ее, потом отправилась к шкафу, уложила на полку свитер, расправила на вешалке юбку, повернулась на сорок пять градусов и подошла к кровати, наклонилась и с мимолетной нежностью чмокнула его в висок и в уголок рта, подошла к столу, пробежала еще раз несколько малозанимательных писем, вернулась к двери в комнату, потом к балконной и прикрыла ее, снова подошла к шкафу… Все новости, все счастливые и несчастливые повороты в жизни Сибиллы были поведаны Франсуа во время этих неизменных повторяющихся изо дня в день хождений. Когда повествование было грустным или конец особенно несчастливым, Сибилла останавливалась напротив Франсуа и, заслонив ладонью полные слез глаза, – Сибилла никогда не позволяла себе плакать, – досказывала все до конца, не шевелясь и без единого жеста.

Франсуа, напротив, любил заставать своими новостями врасплох: все, кроме дурных, он сообщал ей внезапно, в такси или в ресторане, зачастую час или два спустя после их встречи, словно бы внезапно вспомнив.

Сейчас Франсуа смотрел на счастливую Сибиллу: она веселилась так, словно выкинула невесть какую шутку со своими работодателями и заставила их раскошелиться, хотя получила разве что треть того, что на деле заслуживала. Своим удачам Сибилла радовалась без удержу, зато разочарованиям – даже такому серьезному, какое пережила вчера с пьесой, – старалась уделять как можно меньше места. И Франсуа поступал точно так же, они оба ценили радость куда больше, чем огорчения, и огорчений старались не замечать. Именно этого и искал всегда Франсуа в женщинах: кроме сердца, они должны были обладать еще и мужеством. Поэтому он и любил так Сибиллу, и любил долго-долго. Он открыл было рот, чтобы сказать, как любит ее, но ее переполненный счастьем взгляд отмел все его слова, и он вспомнил свой вчерашний неожиданный всплеск страсти в театральном коридоре, который для Сибиллы и сегодня оставался волнующим, непостижимым. Вспомнил, что она помнит и чувствует себя счастливой, удовлетворенной любовницей пылкого и страстного мужчины. Вспомнил, что ее не было с ним сегодня вечером, что не она пила коктейль «Бисмарк», застонал и тут же схватился за живот: ему частенько приходилось ссылаться на воображаемые боли в желудке…

Отпраздновать свою неожиданную удачу Сибилла пригласила лучшую подругу Ненси и ее мужа Поля, с которым Франсуа, по счастью, неплохо ладил.

Праздновать отправились в ресторан «Джокер», куда этим летом ходили все. Пока обе пары пробирались между столиками просторного первого зала, чтобы попасть в относительную полутьму второго, они то и дело здоровались кивками – сохранить инкогнито в этом ресторане было невозможно. Наконец они расселись на мягких банкетках, болтая втроем: Сибилла, Ненси и Франсуа, потому что Поль все продолжал оборачиваться и кивать, следя за входной дверью и до крайности раздражая своим любопытством жену. Когда-то Поль был красивым светловолосым юношей, писал стихи и был даже известен как поэт. Но с тех пор обрюзг и жил тем, что снабжал всяческими сплетнями средней руки еженедельники, хотя сам от этого всячески открещивался. Упорно отрицала подобную деятельность мужа и Ненси, своим упорством восхищая и изумляя Сибиллу, которая считала подругу воплощенной прозорливостью. Ненси знала об изменах Поля и терпела их, терпела, что свои политические пристрастия он меняет вслед за главным редактором, но согласиться, что ее муж не только копается в чужом грязном белье, но и получает за это деньги, она не могла. В конце концов, Ненси переубедила Сибиллу, но не Франсуа, который знал, как обстоит дело, и поначалу спорил, злился и раздражался, но потом махнул рукой и стал следовать раз и навсегда избранному для себя правилу, которое гласило: лучше слыть полным идиотом, чем быть плохим другом. Наблюдая, как суетится Поль, Франсуа не мог не подмигивать Сибилле, а она в ответ посылала ему грозные взгляды. Ненси потихоньку накалялась: насколько она всегда была безупречной, настолько по временам могла быть бешеной. Мысль о предстоящей семейной сцене повергала Франсуа в панику, а это свидетельствовало о том, что и у него нервы были не совсем в порядке.

– За твои успехи! – обратился он к Сибилле, поднимая бокал.

– И твои доходы, – подхватила Ненси.

Ненси была полной противоположностью Сибилле – маленького роста, темноволосая, обидчивая, но при этом она очень дорожила взаимным покоем, не завидовала и не стремилась к той неискренней искренности, которая часто оборачивается жестокостью и свойственна не слишком счастливым женщинам, каких всегда боялся и не любил Франсуа. Из-за своего давнего мимолетного увлечения Франсуа оказался как-то в руках Ненси, но она не только ни словом не обмолвилась Сибилле, она ничего не сказала и Полю. Да, повезло с женой этому толстому оболтусу. Собственное пренебрежение внезапно поразило Франсуа: ведь были времена, когда он благоговел перед Полем, Поль был надеждой поэзии, и сам он тогда много бы дал, чтобы писать, как Поль… С каких же, собственно, пор Поль бросил писать? Когда от всего отказался?.. От литературы? От преуспеяния? Вероятно, с тех пор, как поменял местами свои цели, поставив преуспеяние на первое, а литературу на второе. А он сам? Франсуа отвел взгляд от Поля и на секунду прикрыл глаза. Нечего делать вид, что проблема творчества существует у одного Поля. А его собственный знаменитый роман, тот самый, пресловутый, который он так и не начал писать?.. О котором даже Сибилла больше не упоминает?.. И сам он уже не убеждает себя, что будь у него побольше времени, или денег, или уединения, или еще чего-нибудь… Даже он перестал себе врать, по крайней мере, насчет своего романа… Но и он был не без способностей – чувствовал сцену, реплики получались точные, естественные, его интеллект находил пусть неверную, зыбкую, но связь с его даром слова, и само по себе это было потрясающе! Необыкновенно! Сколько он видел людей умных, блестящих, которые превращались в тупиц и бездарей, стоило им взять в руки перо, сколько знал преданных литературе подвижников, образованных, скромных, увлеченных, которые по сто раз переделывали вялую, нескладную фразу и не могли сдвинуться с места… И лишь немногие из них сами это осознавали… Несправедливость. Неизбежная несправедливость таланта. А ведь Поля, обрюзгшего толстяка Поля, два или три года одолевала непогрешимая изысканность стиля, как болезнь, как нервная депрессия… Так по какому же праву он презирает Поля?

– Смотри-ка, вон твой директор, – сообщил ему в это время Поль, который опять обернулся и заметил входившего Бертомьё.

Они обменялись рукопожатием. Бертомьё более чем когда-либо походил на гравюру начала века – слишком приталенный пиджак, слишком серебристая седина, а может, наоборот, слишком седое серебро… Сибилла определенно ему нравилась. Он то и дело одобрительно кивал ей, будто наслаждался игрой актрисы. Франсуа занервничал, когда Бертомьё, будто уже все зная, обратился к нему:

– Ну так что же с нашим сотрудничеством? Вы уже все обсудили с нашей дорогой Муной?

Неожиданно для самого себя Франсуа как-то глупо хихикнул: он понятия не имел, что отвечать. Муна что, уже рассказала о его визите старому болтуну? Или только упомянула, что они вскоре должны встретиться? Так или иначе, но если он, Франсуа, виделся с Муной, то непременно должен был бы рассказать о своем визите Сибилле. Значит, еще не виделся. Значит, он должен пойти на очередной риск.

– Надеюсь увидеться с ней завтра или послезавтра, – ответил он. – И надеюсь, что мы еще раз обсудим наши проблемы.

Сибилла с удивлением подняла на него глаза. Франсуа чувствовал, что она на него смотрит, но не поворачивался к ней. Он не отрывал взгляда от Бертомьё и продолжал улыбаться. («Как идиотик, – подумалось ему внезапно, – у меня, наверное, совершенно идиотическая улыбка».) Улыбался и Бертомьё, он произнес еще несколько ничего не значащих фраз… простился поклоном и отошел. Теперь и Франсуа мог тоже усесться. Да ведь он, собственно, и не вставал… Франсуа увидел у себя на тарелке великолепнейший лист салата, взялся за вилку, поддел его и стал жевать. По крайней мере, он больше не улыбался по-идиотски, уже кое-что!

– Ты же мне еще ничего не рассказала! Так о чем вы договорились? – спросила Ненси у Сибиллы.

– Ни о чем хорошем. И сдается мне, и не договоримся. Разве что у Франсуа есть свой тайный план…

Сибилла улыбнулась, но без всякого воодушевления, а он подмигнул ей, словно в самом деле знал какой-то секрет, но предназначен он был только ей одной.

– Я все тебе расскажу, – пообещал он, – есть шанс, вернее, десятая доля шанса…

– Так расскажи же, – начал Поль и осекся, встретив красноречивый взгляд Ненси. («Бедняга… Запрет наложен на любое проявление любопытства, даже самое естественное».)

– Ты знаешь Бертомьё, Поль?

– Был когда-то знаком немного. Муна Фогель, мне кажется, куда занятнее. Вы ее уже видели? Свой торжественный выход в парижский свет она, кажется, еще не осуществила.

– Да какой может быть торжественный выход у допотопной мумии! – воскликнула Ненси, а Франсуа опустил глаза: его душил безумный смех.

Поль запротестовал:

– Не преувеличивай. Она уехала в Германию со своим промышленником в самом расцвете. С тех пор прошло лет пятнадцать. Как-никак она была последняя…

– Последняя кто?

– Куртизанка, – оживился Поль. – Для начала она сыграла несколько главных ролей у своего первого мужа-режиссера, потом встретила директора какой-то фирмы электроприборов или что-то в этом роде, потом банкира и, по-моему, миллионера. Настоящая кокотка начала века, но вполне преуспевающая и в середине, и в конце, это я могу сказать точно. Вполне естественно, что вы о ней ничего не знаете. Вы тогда только-только познакомились, и вам было не до Муны. Повернись тогда земной шар не в ту сторону, вы бы и то не заметили.

– А ты считаешь, что повернулся в ту? – поинтересовался ехидно Франсуа.

Ему очень хотелось увести разговор куда-нибудь подальше, потому что маленькая кудрявая Ненси стала очень похожа на ищейку. Она уже взяла след, она вся превратилась в слух.

– Франсуа! Интересно, а ты сколько лет дашь дорогой Муне? Только серьезно, без шуточек.

Что подобало делать джентльмену? Как-никак, он только что побывал в объятиях у допотопной мумии. А положение в таких случаях обязывает, не так ли?.. Смех, идиотский смех щекотал ему горло, раздувал ноздри, растягивал уголки губ…

– Нисколько не дам, – как можно равнодушнее ответил Франсуа.

– Считаешь, что и так перебор?

И Поль, как всегда, громче всех расхохотался собственной шутке.

– Да будет тебе! – оборвал Франсуа Поля. – Просто не в моих привычках интересоваться возрастом женщины, с которой я собираюсь сотрудничать.

– И совершенно напрасно. Все в мире взаимосвязано, и если будешь знать ее возраст…

– То ничего не узнаешь. Может, с возрастом она смягчилась, а может, стала жестче. Кто это может сказать? Все эти, знаешь ли, общие места…

– Скажи лучше, обобщения, не уточняя, общие это места или не общие! Что с тобой сегодня, слова тебе не скажи!..

Собеседники было разгорячились, но женщины тут же вмешались в разговор и смягчили его. Франсуа стал необыкновенно весел, он веселел всегда, когда чувствовал, что опасность, пусть даже на время, как было на этот раз, миновала.

На деле – и Франсуа нисколько не умалял смехотворности своего ощущения – он невольно чувствовал себя задетым несправедливостью к Муне Фогель Сибиллы и ее друзей. А несправедливость их, что бы о ней ни думать, уязвила его мужское тщеславие, и не только.

Глава 7

Нервы у Франсуа разыгрались, он чуть было не повздорил с Полем, в общем, вел себя глупо. Ничего другого не скажешь об их ужине с Ненси и Полем в ресторане, но Сибилла не придала значения его глупостям и была права. Она прекрасно понимала, какое наступает трудное и напряженное у них время. А с другой стороны, и хорошего было немало: во-первых, они наконец закончили замечательнейшую пьесу, и рано или поздно она станет не только их достоянием, но и найдет своего зрителя – зрителя, который всерьез любит театр. Во-вторых, та чистая случайность, благодаря которой именно Сибилле досталась вновь открытая в журнале рубрика и вместе с нею десять тысяч франков, и, в-третьих, их любовь, не остывающая, пылкая, что Франсуа опять подтвердил Сибилле на днях за кулисами театра (несмотря на риск оказаться в нелепейшем положении, появись там внезапно кто-нибудь).

Недолгое и пошловатое донжуанство Франсуа Россе все-таки кое-чему его научило, он узнал, что если у женщины появляются вполне оправданные подозрения, то любовный пыл к ней нужно удвоить, и еще: все предпринятые предосторожности себя оправдывают. Как бы ни умна была женщина, в неостывающем желании своего партнера она видит безусловное доказательство отсутствия у нее соперниц: желание в глазах женщины предполагает исключительность. Франсуа знал, что это не так, но со временем перестал удивляться этому всеобщему женскому заблуждению. Действительно, занимаясь любовью со своими многочисленными любовницами, он и в самом деле успокаивал их, и чем он больше занимался любовью, тем больше ему хотелось ею заниматься, и верен он был не одной какой-то женщине, не двум и не трем, а своему любовному влечению, самой любви, нескончаемой череде женских тел, над которыми склонялся он, Франсуа, всегда любящий и всегда жаждущий. И так было всегда, даже если неделю за неделей у него заранее сводило скулы при одной только мысли о физической любви. Полученное от физической любви удовольствие он и не думал сравнивать со своей любовью к Сибилле. Сибилла была сущностью его жизни, но из-за того, что в Сибилле не было того же неукротимого любовного пыла, он испытывал к ней какое-то смутное и опасливое снисхождение, только из-за отсутствия неутоленности, больше не из-за чего.

«Хорошо бы, – думалось Франсуа в нечастые минуты озарений, – хорошо бы вновь заняться проблемой любви и с точки зрения эмоциональной, и с психологической, и с литературной, в конце концов!» Страх – вот что в первую очередь тяготеет над любящими – не страх за самого себя, а страх будущего – не будущего своей любви, а будущего, которое ждет того, кого ты любишь. И если свести любовь к боязни, к ее самому обыденному, но вместе с тем и самому правдивому и искреннему проявлению, то она выльется в вопрос, который невольно задает себе каждый любящий, – как? В каких условиях будет доживать свои дни твой возлюбленный? Статистика говорит, что он должен умереть раньше Сибиллы, и поэтому он был готов отдать все, только бы быть уверенным, что на склоне дней она будет согрета теплом и привязанностью друзей, окружена комфортом, которым даже сейчас, в полном расцвете сил, он не мог ее окружить. К сожалению, он не был в силах надежно обеспечить ее в будущем деньгами, как в настоящем не был в силах стать ее надежным спутником в чувствах. Сибилла об этом и не подозревала. Но у него было дурацкое иудео-христианское, ребяческое ощущение, что каждой своей изменой, каждой мимолетной интрижкой он уменьшает свой грядущий капитал, портит свое будущее, которое на деле, он прекрасно знал это, никак не зависит, по крайней мере в денежном отношении, от его верности или неверности. Чтобы убедиться, достаточно посмотреть на Муну Фогель, слабую, ненадежную, – но не осталась же она забытой актрисой-неудачницей, наоборот, купила один из лучших парижских театров, купила квартиру… ну-у, можно сказать, вполне комфортабельную… Последнее определение, которое он произнес про себя, как произносил каждое слово всякий раз, когда читал себе мораль, невольно заставило его рассмеяться.

Сибилла, по своему обыкновению, сомневалась, стоит ли ей выведывать у Франсуа его секреты и причины дурного настроения. Но она нисколько не сомневалась в том, что настроение у него дурное и что-то происходит, а если бы и попыталась убедить себя в обратном, то вопросительный знак, поставленный Ненси, поглядевшей на неуверенно сгорбленную спину Франсуа, когда они возвращались, помешал бы ей. Больше всего огорчало Сибиллу – и не без оснований, – что ее уверенность в неблагополучии превратит что-то пока еще смутное и необязательное в неизбежность. Будучи по натуре человеком цельным, Сибилла безотчетно во всем стремилась к некоему максимуму, но не понимала этого и перед другими не гордилась. Будучи во всем максималисткой, она стремилась и к максимальной терпимости и в самом деле была очень терпимой, хотя кое-какие уязвимые точки ставили ее терпению предел, но пока она еще не знала ни о своей уязвимости, ни о пределах, потому что жизнь ее с ними не сталкивала.

В общем, Сибилла спросила только и даже не слишком вслушивалась в ответ, с чего он так развеселился, увидев Бертомьё. Франсуа сослался на фасон его пиджака, манеру говорить и прочее, Сибилла согласилась с ним. И сама, спустя несколько минут, сказала, что Муна Фогель совсем не похожа на допотопную мумию, Поль и Ненси, пожалуй, тут сильно преувеличили. Она даже прибавила, что Муна, на ее взгляд, вполне «приемлема». На что Франсуа, после вполне нелицеприятного размышления, сказал, что на этот раз, пожалуй, преувеличивает она. И тут же добавил, что очень скоро скажет Сибилле что-то куда более определенное насчет Муны, так как действительно звонил ей и договорился о встрече по поводу их пьесы, что надеется повидать ее без Бертомьё, так как ему кажется, что противится постановке старый разнаряженный франт-ретроград. «Может, и так, – согласилась Сибилла. – Посмотрим, там будет видно». А пока они отпраздновали новую рубрику в журнале Сибиллы. «И прекрасно отпраздновали, и день, что ни говори, был отличный», – признал Франсуа.

Глава 8

К сожалению, Франсуа понял, что сумма в десять тысяч франков, получаемая в две недели раз за шесть страничек машинописного текста для журнала «Французская женщина», кажется грандиозной не только Сибилле, но и главному редактору. Эти десять тысяч франков Сибилла должна была заслужить: для обездоленных читательниц, которые не имели счастья обитать в городе Светоче, она должна была воссоздавать обаяние театральных пьес, очарование балетов, напряжение модных фильмов, с ее помощью они должны были побывать на самых престижных празднествах. («Престижный» – а что, собственно, имеется в виду под этим определением?) И если Сибилла не кривя душой восхищалась изысканным и оживленным праздником, устроенным фирмой «Герлен», то усаживать своих доверчивых читательниц в кресло за двести франков, с тем чтобы они познакомились с претенциозной мурой или, хуже того, с мурой без всяких претензий, она не могла. Сибилла и сама не хотела пичкать своих читательниц всякой ерундой, она искала чего-то всерьез стоящего, в общем, упорствовала в профессиональной добросовестности, которая разлучала их по вечерам, несмотря на то, что запасы терпения у Франсуа были еще меньше запасов снисходительности у Сибиллы. Вообще-то Франсуа охотнее посмеивался, чем злился, но, честно говоря, даже на свои критические статьи он тратил раза в три меньше времени, чем Сибилла на свою хронику, и так оно и бывало, чем, смотря по обстоятельствам, либо он сам, либо Сибилла втайне гордились. Короче говоря, получилось так, что между Франсуа и Сибиллой возник подспудный спор, и при том, что на личности они не переходили, одна личность копила раздражение против другой – подобных противостояний они всегда старались избежать, и вот теперь каждый считал, что именно он сглаживает острые углы, и только пуще раздражался, виня в неуступчивости другого.

У Франсуа не было никаких новостей ни от Бертомьё, ни от Муны Фогель, которые тем временем поставили в своем театре пьесу английского драматурга, обеспечив успех своей постановке в основном подбором актеров. Пользовалась успехом и хроника Сибиллы, благодаря ее добросовестности и таланту. Она недаром тратила на нее столько времени; успех, которого она добилась, можно было считать серьезным. Что касается Франсуа, то его серия «Поэты XX века» продвигалась в издательстве с грехом пополам. Писал он статьи и для газеты, но из-за своей политической позиции она была на грани краха, и ее ничто уже не могло спасти. Статьи Франсуа по-прежнему выделялись обширностью его культурного багажа и незаурядной остротой, за что кое-кто называл их саркастическими до претенциозности, и Франсуа соглашался. «Если бы не Сибилла, мы бы и концов с концами не сводили», – повторял он друзьям на каждом шагу и довел кроткую Сибиллу до белого каления. За прожитые с Франсуа десять лет она привыкла к его сдержанности и тактичности, но теперь!.. Наконец, не выдержав его очередной жалобы, она позволила и себе сказать тем же самым друзьям: «Франсуа болтает невесть что! Только и знает что жаловаться…» Ответом ей было потрясенное молчание. Она так редко сердилась, что ее вспышка произвела впечатление разорвавшейся бомбы. Домой из гостей они возвращались по бульвару Пор-Руаяль, рядом, но не вместе, в не свойственном им молчании, за которое Сибилла винила себя лишь наполовину.

– Объясни наконец, что происходит? – попросил Франсуа, беря ее под руку.

Сибилла попыталась вырвать руку, но он только крепче сжал ее, и больше она не сопротивлялась.

– Распсиховалась, – ответила она и ускорила шаг.

Ему пришлось довольно грубо дернуть ее за руку, чтобы остановить, иначе одна за другой две машины могли подтолкнуть ее, и на совершенно законном основании.

– Осторожнее! Шоферы не в курсе, что ты психуешь. А позволь узнать, из-за чего?

– Из-за того, что всех достали твои разговоры о деньгах и мужчинах-содержанцах! – сердито ответила Сибилла. – Куда важнее, что вот уже десять лет мы все делаем вместе, как любая другая пара.

– Конечно, – не менее сердито отозвался Франсуа, – но разве я не должен был отметить и поздравить себя с тем, что ты меня кормишь?

– А я у тебя живу!

– Может, не будем считаться? Не опускайся до мелочного убожества! Понять не могу, почему нельзя затронуть проблему денег и не впасть в постыдную мелочность. В цифрах ведь нет ничего дурного, они отчетливые, очевидные, разве что скучные. Постыдного в них нет ни капли, если только не считать их постыдными.

– Совершенно с тобой согласна, – подхватила Сибилла, – ты совершенно прав, говоря, что и счеты, и цифры скучны до ужаса…

Они улеглись спиной друг к другу, но Франсуа тут же вновь поднялся, собираясь дочитать книгу. Сибилла очень вежливо осведомилась, что именно он читает. Он так же вежливо сообщил ей название. Чуть позже он собрался даже поделиться с ней забавным резюме прочитанного, но Сибилла уже спала или делала вид, что спит. Не в правилах Франсуа было нарушать чужой сон или хотя бы его подобие. В общем, он признавал, что Сибилла вела себя безупречно, а он так себе. На этот раз она не кричала, что он возводит на себя напраслину, что хватит ему выдумывать, потому что благосостояние их держится на нем, и только на нем – на его силе, уме, основательности. А он как раз это и хотел бы от нее услышать, хотел, чтобы именно так она и думала. Впервые в жизни для Франсуа было важно, чтобы Сибилла верила в его практическую сметку, в его умение приспособиться к новым требованиям времени, в наличие в нем тех самых качеств, над которыми они всегда посмеивались, но которые, – он и сам хотел в это верить, – при необходимости всегда сможет проявить, хотя пока еще его серия «Великие поэты XX века» не самая прибыльная для издательства «Мессидор», а его слишком вольные статьи могли появляться только в таких же слишком уж вольных, а значит, и малоимущих газетах. И вот теперь выходило так, что когда он захотел изменить свою денежную ситуацию, то не понимал как. И ему особенно была нужна поддержка. Потому что если он и зарабатывал в своей жизни какие-то приличные деньги, то зарабатывал их только театром: инсценировками, переводами. И сейчас поклялся себе, что в следующий раз не будет швырять на ветер свои авторские, а отложит их для Сибиллы на старость. Обеспечит ее. «Если возможно – во времена Чернобыля – хоть что-нибудь обеспечить», – подумал он с нежностью к Сибилле, уменьшив свою вину, а значит, и раздражение своей будущей щедростью. И, как всегда, несколько утешившись приступом раскаяния, уснул.

* * *

– Как у вас дела? Я решила, что вы обо мне совсем позабыли, и мне стало грустно. У вас все в порядке? А как Сибилла Дельрей? Вы продумали наши театральные планы?

Да, ничего не скажешь, Муна Фогель была необыкновенно любезной женщиной и совсем незлопамятной, а может, и вовсе беспамятной. Франсуа по достоинству оценил ее непринужденный светский тон.

– Нет, как я мог позабыть? – отвечал он, но, как ему показалось, не слишком убедительно. – Я ведь знаю, как вы перегружены и работой, и успехами тоже. Мне очень понравилась пьеса Эсмонда. Уверен, что публике она тоже нравится.

– Но не настолько, чтобы не думать о следующей. Театр теперь не тот, что в былые времена, вы же знаете. Так, может, мы поужинаем вместе в ближайшее время? Не в самое, пожалуй, ближайшее – на будущей неделе. Как вы на это смотрите?

«Она не торопится», – меланхолически отметил про себя Франсуа. Но после двух месяцев молчания Муны ужин через неделю его не удивил. А он так заволновался, когда как-то случайно зашел в парфюмерный магазин и продавщица, открывая коробку, обдала его запахом рисовой пудры. Будто в свете вспышки он увидел и ощутил свою допотопную мумию. Когда-нибудь он расскажет Муне о рисовой пудре, если только им доведется дожить до дружбы, которая завязывается в Париже даже между очень непохожими людьми, – и чаще всего на почве совместного успеха… (Совместный провал укрепляет отношения куда реже…)

– Когда вам удобнее. Я целиком и полностью в вашем распоряжении.

– Ну, например, в четверг, в восемь часов. У меня появилась идея по поводу вашей пьесы, по-моему, замечательная… Так что же? Я записываю: четверг, 17-го, господин Россе, да? Разумеется, во избежание случайностей в четверг утром вы мне позвоните.