Расщелина

Далее произошло нечто неожиданное и сумбурное. Две молодые щелянки одновременно родили двух монстров. На скалах у моря. Старые Они велели сбросить новорожденных в море, но тут появились Астра и Мэйра, и лишь только перерезали пуповины, отделили детей от визжащих в ужасе и отвращении матерей, как Мэйра, держа в одной руке своего полумонстра, подхватила другой новорожденного монстрика. И Астра тоже схватила ребенка, и обе быстро-быстро зашагали — напоминаем, что к бегу они не привыкли, — к скале Убиения. С горы тут же снялись два орла. Молодые столпились поближе, посмотреть, как орлы унесут новорожденных монстров.

Астра и Мэйра, пренебрегая опасностью, подошли к краю скалы и начали рассказ о взрослых монстрах, живущих в долине по ту сторону горы. Они такие же, как и мы, сказали Мэйра с Астрой, медленно произнося слова, потому что им самим трудно было усвоить новые идеи и понятия. Они тоже люди, только впереди у них висит это… известно что, и этим они могут делать новых детей. Вот для чего эти трубки. Так сказала Мэйра, и так сказала Астра, стоя на краю скалы, храбро глядя во враждебные лица, не ежась под угрожающими взглядами.

После этого обе уселись у входа в свою просторную пещеру с полом, засыпанным толстым слоем чистого песка, и стенами, сверкавшими кварцевыми блестками. Во время заката пещера освещалась солнцем. Как и все другие, она выходила на запад. Запад… слово и понятие, неизвестные тем людям, неизвестные еще тысячи лет… да, еще долгие тысячи лет.

Подруги сидели там, не заходя в пещеру, чтобы следить за происходившим внизу, на берегу, на их берегу. Они боялись того, что происходило на их берегу. Обе они, ныне беременные, и ребенок, новый ребенок, оставались на виду, каждый мог поднять голову и их увидеть. И каждый из брошенных на них взглядов — враждебный. Там, внизу, их племя, такие же, как они сами. И лень им было постоянно следить за Мэйрой и Астрой. Их лень защищала Мэйру и Астру. Там, внизу, не только их племя, но их сестры.

Могут быть сестры и без братьев, хотя слово «сестры» уже подразумевает свою противоположность.

Там внизу — сонное, ленивое царство. Народ валяется в волнах, зевает, плавает, вылезает обратно на скалы.

Над племенем Расщелины — вход в пещеру, возле которой сидят их непутевые сестры Астра и Мэйра, нянчат младенца. Нового. Возни с ним больше, чем с любым другим. Не было раньше таких крикливых, беспокойных. Подруги попытались утихомирить ребенка, чтобы не привлекать внимания сестер снизу, но он все равно орал, раздражая ленивые нервы, не привыкшие к раздражителям. Почему оно кричало так много и громко, это новое дитя, первый представитель грядущей человеческой расы, нашей расы (хотя две женщины, сидевшие у входа в пещеру, не подозревали об этой новизне, о необычности своего Нового Ребенка)?

Что это за новая расщелинка, принявшая в себя суть монстров? Дети кричат, когда голодны, когда хотят окунуться в волны, может быть, поплавать немножко — ведь плавать они умели, еще не научившись ходить. Дети плачут лишь изредка. А этот плачет или даже орет, как будто его маленькое сердечко разрывается. Совершенно иной тип ребенка, с позволения сказать, новая личность, как будто осознающая необычность своей сути. В вопле ее как будто скорбь, но скорбь — не то, ради чего жили расщелины. Не было в них любви друг к другу в ее интенсивности и исключительности, они не говорили: «Хочу ее, и никакую другую», они не жаждали такого услышать о себе.

Без жажды «ее и никакой другой», без исключительности этой Другой, не могли возникнуть скорбь и печаль такого накала.

Ребенок плакал отчаянно и обреченно, прося о чем-то, и внушал своим плачем обеим женщинам новое, неведомое ранее чувство.

Мысли, понятия, эмоции, слова, с которыми мы, человеческая раса, свыклись, которые мы в разной степени понимаем, забрезжили в сознании этих двух созданий Расщелины и лишили их спокойствия.

Эти трое, две женщины и их ребенок, да еще двое, зревшие в утробах обеих женщин — уже пятеро — вся новизна мира, хрупкая, нестойкая. Рухнула скала — и нет их. Или подполз коварный враг… Враг. Что это такое? Враг — тот, кто хочет вам навредить. Те, внизу, мирно плещущиеся в волнах, в особенности старухи, — враги.

В безлунные ночи, во тьме, они заползали в самые отдаленные уголки пещеры, прятались за выступами скал. Ведь так легко забраться сюда невидимым… И что тогда? Тяжелый камень занесен над головой… И что тогда?

Новые мысли — немыслимые мысли.

Обе много размышляли о тех, оставленных в долине. Они — отцы Новых Детей, плоды их зреют во чревах обеих женщин. И маленький монстр, которого Астра отнесла в долину… Отцы… слово, ранее никому не нужное, а сейчас гулко отдающееся в черепах матерей. Если они не матери, то кто же? Они матери расщелинок и монстриков, праматери всех нас, живущих на земле.

Возьмите чуть подросшего монстрика и чуть подросшую расщелинку, прикройте различия ладонью — и ни одна душа не различит их. Но одна станет матерью, а другой отцом. Что такое мать, им известно. Народ Расщелины рождал детей, и на это монстры не способны. А что такое отец? Они рассказали бы любой юной расщелине, любому, кто согласился бы их выслушать, что эти новые существа, монстры, способны делать новых детей, хотя они и не знали, что именно дают отцы этим новым детям. Таким, как дитя в руках Мэйры.

Можно было бы ожидать, что эти двое возьмут Нового Ребенка и отправятся в долину, за гору, но они этого не сделали. Почему? Мы не знаем. За горой братья, здесь сестры. Там отцы. У них нет стариков, таких, как здешние старухи, Старые Они. Что ж, нет, так появятся. Вопрос времени. Молодой — старый. Мы — Расщелина. Они — монстры.

Появление новых людей вызвало в их сознании сравнения, каждое новое понятие обрело тень.

Те, другие, в долине ждали и надеялись, маялись в ожидании следующего визита женщин. На горе почти постоянно толклись наблюдатели, да и орлы все видели, монстры глядели сверху на копошившихся на берегу козявок и старались распознать среди них Мэйру и Астру.

Монстры с их беспокойными, невесть на что реагирующими трубками, вдруг вскакивавшими тугой дугою, затем постепенно обвисавшими, в напряженном состоянии мешавшими, цеплявшимися за кусты, воспринимали голодный шепот своих трубок как вопль всей своей сути, души своей. Они без повода придирались друг к другу, дрались, изобретали воинственные игры, иногда опасные.

Один из наиболее сообразительных, которому надоело вытаскивать занозы да шипы из своего постоянно мешающего члена, соорудил ему защиту из орлиных перьев и листьев. Тут же началось соревнование, кто состряпает наиболее высокохудожественный передничек. И вот уже все монстры щеголяют в обновках, постоянно выдумывая новые фасончики и фестончики.

Затем всех монстров поразило неожиданное событие: умерли двое старших ветеранов, искалеченных жестокими расщелинами. Они с тихой тоскою следили, как приносят неповрежденных младенцев орлы, видели и женщин, детей приносящих. Смотрели, сравнивали, сознавали свое несовершенство, уродство. Видели это и все остальные. Смерть этих двоих устранила источник горечи, захватила с собою и принесенный ими в долину детский язык. Монстры с большой охотой перешли на речь, принесенную Мэйрой и Астрой, постоянно в ней практиковались и без всяких сожалений распростились с прежним младенческим лепетом. Но в то же время им казалось, что ушли от них не только эти двое, ушло еще что-то, и как будто их осталось намного меньше.

На них давил страх, они постоянно чувствовали опасность. Да, орлы принесли им двоих новых монстров, и эти младенцы уже кормились у оленихи, но вдруг снова придет смерть? Хищники иногда выскакивали из лесу, воровали детей. Река уносила неосторожных в море, и они исчезали навсегда. Мало их было, слишком мало. Вот двое умерли без всякой причины — древним людям еще не понятно было, что можно умереть от старости, — а вдруг они все умрут так же, просто умрут? Хроники повествуют об их страхе.

На ночь они выставляли стражу, следить за лесными хищниками, заготавливали груды камней. Камнями они швырялись метко, могли и птицу сбить на лету, убить мелкое животное. Швыряли они также дубинки и палки, могли загнать всякую живность. Но они знали, что если из леса вдруг вырвется стая диких зверей, им несдобровать.

Когда с гор спустились женщины, их встретили горячими объятиями, но и на предупреждения насчет хищников не скупились. Визит удался, монстры в восторге, их дамы тоже, но всему на свете приходит конец, и вот компания отправляется обратно к побережью. Они оседают в пещерах возле Мэйры и Астры — территориальная констатация новой расстановки сил, раскол Расщелины.

После их ухода оставшимся в долине становится совсем одиноко. К тому же почти сразу погибают еще двое. Они залезли на дерево за какими-то лакомыми плодами, не заметив затаившегося там хищника. Сбежать им не удалось, большая дикая кошка оказалась слишком проворной. Оба не вернулись в долину.

Парни сгрудились вокруг большого бревна, опасливо вглядываясь в окружающую чащу. Им захотелось бежать за гору и уговорить женщин вернуться, остаться в долине.

Орлы приносят еще двух новорожденных монстров, орущих от голода, требующих пищи. Наконец-то новое пополнение, как раз вместо двух погибших в лесу. Надо кормить, но старой оленихи не видать. Орлы высятся над принесенными младенцами, наблюдают за их корчами; младенцы надрываются, засовывают в рот крохотные кулачки… Там, за горой, множество тяжелых от молока грудей, но они далеко, а соски монстров бесполезны.

Из лесу вышла старая олениха и остановилась, глядя на надрывающихся младенцев. Монстры издали радостный вопль, тут же увядший в тяжкий вздох. Они видят, что вымя оленихи сморщено, ссохлось. Нет в нем молока. Она постарела, морда и уши поседели. Олениха подняла голову, поглядела на монстров, потом обменялась взглядом с орлами. Затем чуть отошла в лес и негромко мемекнула. Монстры и орлы молча наблюдали за ней, младенцы продолжали вопить. Олениха издала еще какой-то звук и повернулась навстречу двум молодым, очень похожим на нее самочкам. Они почти ткнулись друг в друга носами. Казалось, они что-то обсуждали. Из лесу робко вышли два олененка, подошли к трем взрослым. Молодые оленихи приблизились к младенцам и остановились над ними, уставившись на старую, возможно, их мать. Затем принялись поглядывать на орлов, младенцев и толпу. Оленята принялись сосать. Когда первая олениха, теперь состарившаяся, пришла на выручку к младенцам, она уже потеряла своего детеныша, поэтому она могла лечь рядом с мальчиком. Оленята ни с кем делить мать не желали.

Парень-монстр схватил орущего младенца и нырнул под молодую олениху. Олененок отпрыгнул, и парень прижал рот младенца к теплому соску, из которого капало молоко. Ребенок принялся сосать, но оленихе все происходящее пришлось не по вкусу, как и ее детенышу. Прежде чем вторая молодая олениха успела ретироваться вслед за первой, все тот же юноша успел прижать второго младенца к ее вымени. Еще двое схватили тыквы-долбленки и успели надоить в них какое-то количество молока.

Старая олениха медленно двинулась обратно в лес. Теперь люди увидели, что она хромает. Голова ее понуро повисла, висел и короткий хвостик, которому положено победительно торчать к небу.

Парни с тыквами не знали материнской ласки. Их выкормила и вылизала старая олениха, и они разом издали тяжкий вздох, как будто даже заглушивший вопль младенцев.

Что делать? Орлы прекрасно сознавали затруднение. Они оторвали по кусочку от предложенных им рыбин и попытались засунуть в широко разинутые в вопле пасти младенцев.

А рядом, за горой, лениво свешивались к морю, колыхались, елозили по животам, праздно болтались налитые груди, полные молока. Парни понеслись вверх, добежали до вершины, направились вниз, мимо скалы Убиения, на виду у разлегшихся по линии волны женщин. Две обитательницы крайней пещеры тоже заметили их и позвали к себе. Пока Старые Они колебались, не стоит ли поразмыслить о том, чтобы сменить лежачее положение на сидячее и подумать о решительных действиях по пресечению вторжения, оба парня уже подбежали к пещере Мэйры и Астры. Астру они узнали сразу, потом признали и Мэйру. Срочность миссии заставила их забыть о всякой осторожности, и они сразу потянулись к тяжелым кожным мешкам со спасительным молоком. Мэйра и Астра поняли, что пригнало парней. Они уже хмурили лбы, размышляя о судьбе младенцев.

— Что, что? — забеспокоились женщины.

— Молока! Молока! — умоляли парни.

В сознании женщин Расщелины происходили сдвиги, изменения. Конечно, те, которые только что вернулись из долины, не могли дать молока. Но и они, и Астра с Мэйрой говорили с подползавшими к пещерам товарками, сестрами, соплеменницами. Так или иначе, но две женщины с налитыми молоком грудями подошли к пришельцам-монстрам.

Возможно, это и были матери младенцев, оравших от голода внизу, в долине.

— Идите с ними, — сказали Мэйра и Астра, и пещера тут же опустела. В ней остались только Мэйра, Астра и Первая, за которой они все время наблюдали. Две молодые женщины и два монстра кинулись к горе.

Конечно же, страшно женщинам было, очень страшно. Они взобрались на гору к орлиным гнездам, к барьеру, который всегда казался им краем света. Перед ними открылся вид на обширную долину, на мощный водный поток. Парни довольно толково помогали им спускаться, и вскоре они оказались окруженными толпою монстров, выросших, подходящих им по размерам. Женщинам протянули младенцев, и пришлось подавить естественное отвращение к этим неестественным уродцам, прежде чем приступить к кормлению.

Младенцы присосались к ним так же, как перед этим к оленихам, наелись под внимательными взглядами монстров и орлов. Монстры впервые видели ребенка, сосущего грудь женщины. Младенцы насосались, отвалились от кормилиц, как распухшие пиявки, их отнесли на мягкий мох поспать, отдохнуть после тяжких трудов. А женщинам дали наконец воды, фруктов и испеченных на раскаленных солнцем камнях птичьих яиц.

После этого начались игры, о которых раскалывали Мэйра и Астра, с игрушками палочкой и дырочкой, и парни, сначала голодные, совсем как только что наевшиеся младенцы, ринулись в игру очертя голову, а потом, насытившись, продолжали ее для развлечения и из любопытства.

— А что это? А зачем это? А у тебя? А можно туда палец сунуть?

И женщины забыли про свой страх и начали втягиваться в игру.

Два новых монстра росли, шумели и буйствовали так же, как и Первая, оставшаяся в пещере с Мэйрой и Астрой.

Прошло время, ушедшие вернулись на берег, а вскоре после этого подошел срок родить Мэйре и Астре. Одна родила расщелинку, другая — мальчика (слова такого еще не использовали).

Старух переполняли страх, злость и мстительность. Они велели приставить к каждой роженице сторожиху, задача которой — сразу убить новорожденного, если это маленький монстр. И сторожиха преуспела в этом.

Сразу налетели орлы. Старухи приказали убить орлов. Идиотизм. Орлов — убить! Попробуй! Брошенный в орла вялой рукою камень скользнул по оперению, не причинив птице вреда, а сбросившая камень с распоротым когтями плечом свалилась в море. Орел опустился на кромке волн в том месте, где расщелина пыталась выбраться обратно на берег, и снова отшвырнул ее в море. Она поплыла. Каждая из жительниц Расщелины умеет плавать. Орел проследил за нею и при новой попытке выбраться на

берег снова долбанул в череп каменным клювом, сбросив женщину в воду и чуть не утопив. Она уже готова была распроститься с жизнью, когда орел, издав презрительный крик, взмыл в воздух. Женщины, сжавшись на берегу, следили за избиением. Страх… Драка… Вражда… Возмездие… Старухи сидели, разинув слюнявые рты и хлопая заплывшими жиром веками, злобные, полные страха и ненависти.

Убить орла! Надо же до такого додуматься. Но у детей появились защитники и помимо орлов — вернувшиеся их долины. Они решили при наступлении следующих родовых схваток стоять наготове, чтобы схватить ребенка и передать его поджидающим орлам.

Все меньше оставалось женщин племени Расщелины. Сколько? Но они не говорили: «Нас было шестьдесят, а осталось сорок», или даже «Нас было много, а стало мало». Ни даже «Когда-то все пещеры были заняты, а сейчас только половина». Половина — мы взяли эту долю произвольно.

В мужском лагере ухаживали за младенцами и поджидали новых.

Мэйра и Астра во время беременности говорили о мужчинах и их даре жизни, столь отличном от присущего им, расщелинам. О долине они вспоминали с удовольствием — думаю, мы можем употребить это слово с полным правом, хотя у них в словаре не было ни этого, ни сколько-нибудь с ним схожего. И как только родили, снова принялись собираться в путь. Вроде бы и не хотели, но чувствовали, что должны. Именно должны. Среди множества необъяснимых тайн эта, пожалуй, самая загадочная.

Но на этот раз уйти оказалось не так-то просто. Младенца Астры следовало взять с собой, если не доверять его орлам. И прежнего ребенка Мэйры нельзя оставить. Оставленный на берегу без присмотра столь энергичный, активный младенец долго не проживет. Мэйра и Астра пригласили с собой соплеменниц помоложе. Четыре женщины, одна из них с Новою малолеткой, вышли мимо скалы Убиения, на которую уже давно никого не выкладывали, направились вверх. Когда они дошли до макушки горы, снизу, из долины донеслись радостные возгласы, и все мужское население понеслось навстречу. Женщинам пришлось активно защищаться, дабы их тут же не изнасиловали (понятие изнасилования и обозначающее его слово сформировались гораздо позже). Таким образом они и достигли долины и большого бревна, где проходили собрания. Здесь снова случилось нечто новое, отраженное в дошедших до нас обрывочных хрониках.

Первым совокупился с Мэйрой монстр, лица которого она из толпы не выделила, но он приблизился как старый знакомый. И ребенок, которого она держала в руках, лицом очень напоминал этого монстра, чего невозможно было не заметить. Сначала воцарилось всеобщее молчание. Лица мужчины-монстра и девочки сблизились.

Взрослый сначала ничего не понял. Зеркал тогда не было. Люди узнавали друг друга, не обращая особого внимания на крупный нос или отвислые уши. Но в воде свои отражения видели все, как в тихих заводях, так и в больших, используемых в хозяйственных целях раковинах. Мужчины потрогал свое лицо, потом прикоснулся к лицу девочки, которой это понравилось. Он схватил ребенка и побежал с ним к реке. Все бросились за ним. Он опустился на колени над прибрежной заводью и склонился к воде, прижав к себе девочку. Потом мужчина передал ее подошедшей Мэйре и, пораженный, вернулся к бревну, сел на него. И Мэйра тоже села рядом. Когда вечерняя трапеза закончилась и все разошлись, этот монстр, Мэйра и ее девочка удалились вместе. Между ними существовала особая осознанная общность, пока еще не осмысленная и не сформировавшаяся. Девушки, пришедшие с Астрой и Мэйрой, занимались с мужской молодежью, без устали обсуждая эту чудесную передачу взрослого мужского лица маленькой девочке.

Конечно, это посещение долины не забылось, его запомнили и много позже зафиксировали письменно. Много было размышлений о силе монстров, отсутствовавшей у женщин Расщелины. Конечно, дети этих женщин походили на матерей, и это никого не удивляло, но теперь народ берега более внимательно вглядывался в лица.

В то посещение никто из женщин не решился остаться в долине. Они ссылались на то, что в долине слишком жарко, что хижины малы, тесны, неудобны.

Разумеется, куда уж крохотным жилищам долины до просторных пещер, постоянно проветриваемых ветрами с моря.

Женщины вернулись из долины, зная, что им предстоит родить. Парни жаждали их. Орлы доставляли маленьких монстров, но олених для кормления уже не привлекали. Для этого в долину спускались женщины. Как долго это продолжалось, мы не знаем. Монстры перестали опасаться вымирания, ибо мальчики продолжали появляться на свет.

Как долго? Кто знает, кто знает…

Здесь хронист снова сталкивается с трудностью, определяемой временем, но временем гораздо более длительным, чем то, на которое только что жаловался.

Мы, римляне, время измерили, разделили, распределили. Мы считаем, что овладели временем, для нас «давным-давно» звучит непозволительным абсурдом, ибо всякое событие определяется годом, месяцем, числом. Мы народ определенный, определившийся и определяющий. Но о событиях, описанных в хрониках, мы знаем лишь то, что указано в хрониках, передававшихся из поколения в поколения устно, лишь много позже обретших письменную форму.

У историка нет возможности узнать, сколь долго развивалась история Расщелины. Астра и Мэйра упоминаются впервые юными девушками, затем они говорят о себе как о женщинах, когда это определение возникло с возникновением мужчин. Они занимают выдающееся положение, особенно с учетом рождения Мэйрой Первой, первого ребенка от совокупления мужчины и женщины. Они предстают далее основательницами семей, кланов, прародительницами племен, наконец, много позже — богинями. Мы знаем их под разными именами, но одна всегда ассоциируется со звездой-покровительницей любви и женского колдовства, а другая связывается с луной. Статуи их воздвигнуты в каждом городе и деревне, на лужайках и перекрестках. Улыбающиеся властительницы, благосклонные повелительницы живущих, Артемида, Диана и Венера, и многие другие посредницы между нами и небесами. Мы любим их и знаем, что они любят нас. Но путники уверены, что стоит проскакать один-два перегона, как попадешь на заметку к другим богиням, жестоким и мстительным.

Сколько времени понадобилось Астре и Мэйре, чтобы стать чем-то большим, чем самими собой? Это нам не известно.

Но в одном мы не сомневаемся: когда-то, давным-давно, жила-была женщина, которую, возможно, звали Мэйрой, и жили другие женщины; и эти женщины выносили первых детей, зачатых от мужчин. Были они потомками древнейших людей, вышедших из моря, а произвели новых людей, принесших вместе с собой в мир беспокойную пытливость.

* * *

Женщины и девушки, спустившиеся в долину и вернувшиеся обратно беременными, сидели у входов в пещеры и охраняли своих детей, сильно отличавшихся от прежних. Их отпрыски рано начинали ходить, рано начинали говорить, и за ними нужно было зорко наблюдать каждое мгновение. Матери смотрели вниз, на развалившихся по кромке волны соплеменниц, сознавая, что дети их несут двойное наследие, видя, сколь пассивны, неповоротливы, спокойны те, нижние младенцы. Опущенные в воду, они, однако, оживали, бесстрашно бултыхались в морской воде.

Когда новые матери хотели поплавать, они спускались вниз все вместе, с детьми, и выбирали бухточки, не посещаемые племенем. Племя же разбилось на две части, внимательно одна за другой следившие.

Случилось еще нечто, лишь вскользь упоминаемое в старых хрониках как нечто само собой разумеющееся. Следовательно, огонь они освоили давно, очень давно.

В долине огонь поддерживался все время в кострище возле большого бревна. Постоянно дежурили возле него специально для этого выделенные монстры-костровщики. Скоро костры заполыхали и возле входов в пещеры. Эти костры побуждают к размышлениям относительно применяемых шкал времени.

Сначала никакого огня (ни на берегу, ни в долине), и вдруг — всегда огонь, все время огонь. Появление огня должно было восприниматься как событие не меньшего значения, чем рождение новых детей.

Почему огонь появился столь неожиданно? На протяжении многих поколений они наблюдали, как удар молнии вышибал из скального выступа искры в сухой мох, как молния попадала в сухую траву или высохшее бревно, горевшее и тлевшее после этого на протяжении нескольких дней. В лесу монстры натыкались на выгоревшие участки с потрескавшейся от жара землей, с обугленными трупами животных. Кто-то мог увидеть обгоревшего кузнечика и съесть его, и ему нравился новый вкус. Могли они попробовать обжаренную мышь или запеченные в золе птичьи яйца. Но никто из них ни разу не подумал взять этот огонь с собой, чтобы греться по ночам и готовить пищу.

И вдруг эта мысль как будто появилась у всех разом, и большой костер запылал в долине, загорелись огни у входов пещеры, и жарились в этих огнях орехи, яйца и, возможно, птицы, снесшие эти яйца.

Хранилась память об оленихе, вскармливавшей и гревшей первых маленьких монстров. Жили люди орла, люди оленя, и на кострах этих людей никогда не жарилось мясо орла или оленя.

Мы можем оглянуться в прошлое, представить себе молодых людей, сидящих вокруг большого костра, попытаться разгадать, как люди, всматривавшиеся в живые языки пламени, на протяжении столетий и не помышляли приручить огонь, а потом вдруг взяли и приручили. Или все же не вдруг? Может быть, все-таки постепенно, поэтапно? Что вызывает такого рода изменения, превращение невозможного в возможное, даже в необходимое? Размышления на темы такого рода приводят к нарушению душевного равновесия, изгоняют сон и заставляют сомневаться в самом себе.

За время моей жизни вещи, невозможные ранее, неоднократно становились повседневной банальностью. Почему? Задумывались ли эти древние люди, как и по какой причине пламя, виденное ими ранее в лесу, стало частью их быта? Об этом хроники молчат.

Тем временем молодые люди в долине все еще беспокоятся по поводу своей численности. Огонь, великое благодеяние, не обеспечил их безопасности, не устранил опасностей лесной чащи. Вдруг из кустов на тебя набросится разъяренный секач, или помешаешь ты медведю; змея может случайно зацепиться за твою босую ногу, сверху скатится валун, кто-то рассыплет искры в сухую траву и не успеет удрать от быстрых языков пламени… Ядовитые растения, челюсти и жала ядовитых насекомых… И все так же мимо несется глубокая река, готовая подхватить неосторожного ребенка.

Да, кстати, что касается огня. Сохранилась запись о вспышке гнева Мэйры и Астры. Один малыш свалился в костер, никто не успел его вовремя задержать. Прибывшая после этого в долину Мэйра упрекнула монстров в непоследовательности. Они жаловались, оправдываясь тем, что их мало, тем, что орлы редко приносили детей, а сами они не могли усмотреть за своими детьми.

И это не единственный раз, когда женщины ругали монстров.

До этого молодая олениха подошла к берегу реки напиться. Один из сосунков, которых она выкармливала, подполз за нею и, подражая ей, сунул голову в воду. Он опрокинулся, упал в реку — и больше его не видели.

«Почему вы не приставите к детям хранителей?» — спрашивали у монстров.

Хроники женщин отражают их недоумение по поводу небрежности и беззаботности мужчин, вытворяющих порою невесть что.

В женских хрониках отмечается, что мужчины неуклюжи, не чувствуют скрытой опасности, не способны представить последствий собственных поступков.

Но самая суровая опасность, висевшая над ними все это время — очень, очень продолжительное время, — значительно более страшная, чем угрозы со стороны леса, реки, огня — это враждебность старух и поддерживающих их женщин Расщелины. Сохранилась запись, кажущаяся неправдоподобной, которую трудно увязать с остальными.

Одна из старух взобралась как-то на гору, чтобы «убедиться своими глазами». Передаются слова от первого лица, и как много они выражают! Подозрительный ум, воспринимавший описания событий в долине, сведения о развитии общины монстров от молодых, но ничему не верящий, — об этом легко можно догадаться. Вряд ли мы способны представить, что творилось в этом искореженном подозрениями и недоверием разуме. Старуха эта — одна из многих живших долгие века на кромке теплого моря, никогда не отрываясь от него ни физически, ни в мыслях; горизонт ее всегда ограничивала гора, обрезающая этот мир. Она всю жизнь смотрела в океан, видела движущиеся волны, большие и малые, медленные и скорые, видела узкую полоску берега. Можете вообразить себе склад ее сознания? За всю жизнь она ни на шаг не отклонилась от привычных маршрутов от спальной пещеры до скал, где она нежилась на солнышке, оттуда в волны, из воды — обратно на скалу. Всю жизнь, изо дня в день, такая отупляющая монотонность, и вдруг — «убедиться своими глазами». Может быть, сквознячок нового поветрия, изменивший некоторых из молодых, залетел в ее голову? Или сыграло свою роль отсутствие всякого понятия о трудности движения для той, которая всю жизнь провела бездвижно?

Обстановка перед ее глазами, однако, менялась. Вне пещер торчали эти Мэйра, Астра и иже с ними и отпрыски их. Вспыхнули костры. Она и другие старухи видели, как огонь дробился, отражаясь в волнах, искрами возносился в небеса, мерцал или светился в прибрежных холмах, жил, где и как ему вздумается, чужой, непостижимый. Но знакомый, домашний огонь — такого еще не было. А теперь рыбы и звери морские поднимались к поверхности, обманутые кострами, принимая огни перед пещерами за не ко времени взошедшее солнце. Отражение в волнах этих огней говорило той старухе, всем Старым Им и их единомышленницам, что наступили новые времена и времена эти принесли с собой новые напасти.

Да, старуха и вправду собралась посмотреть все своими глазами. Она подняла свою тушу на большие дряблые ноги и, поддерживаемая верными старым традициям молодыми, направилась от скального пляжа вверх, к горе, шаг за шагом, шажок за шажком. Пыхтеть, ныть и стенать старуха начала уже через несколько шагов. Первый привал пришлось устроить, не дойдя даже до скалы Убиения. Но, посидев немного, она вновь поднялась и продолжила путь: шла нелегкой дорогой, протискиваясь меж валунов, удаляясь от родного моря, от мира и безопасности. Молодые умоляли ее вернуться, но она не обращала внимания на их просьбы, возможно, просто не представляя всех трудностей пути. Нам трудно понять руководившие ею побуждения. У подножия горы настырная старуха снова опустилась на камень с помощью тех же услужливых рук, но, отдохнув, опять упрямо поднялась и, не прекращая ламентаций, потащилась далее, вверх по склону, иногда опускаясь на четвереньки. После перевала женщин сопровождали орлы. На вопли подлетавших близко птиц старуха отвечала пронзительным визгом, полным ненависти и страха. Что она могла думать о крылатых чудовищах, безжалостных убийцах, по размеру больше нее самой, способных не просто сбить ее и ее спутниц с ног, но и, чего доброго, швырнуть их вниз по склону? Подъем старухи сопровождался дикой какофонией из ее собственных воплей, возгласов сопровождающих ее женщин и девушек, хлопанья крыльев, криков и клекота орлов, грохота уносящихся вниз булыжников, сбитых неловкими шагами путешественниц. Поднявшись на вершину, женщины оказались рядом с гнездовьями, на них навалилось плохо знакомое им небо, в котором парили опасные птицы. Старуха повисла на плече одной из молодых попутчиц, отвернулась от пугающего неба и уставилась вниз. От того, что она там увидела, ей легче не стало. Что могла она там разглядеть глазами, привыкшими к постоянному ленивому созерцанию ряби волн морских?

Хижины торчали в долине, но старуха их не восприняла, ибо никогда не видела такого ранее. Хижины из ветвей, водорослей и травы. Какое-то непрерывное движение сразу захватило ее зрение: нечто темное, с гребешками, напомнившими ей гребни волн морских. Это движение протекало как-то абсурдно, стиснутое с обеих сторон неестественной зеленью берегов. Не могла же она знать, что перед нею река. Говорили ей о реке, слышала она ее описание, но представить себе стиснутую берегами массу воды, стремящуюся в одном направлении, от горы к морю, она оказалась не готова. Какие-то двуногие шевелились, и полыхал громадный костер. Двуногих было мало. Старуха привыкла видеть вокруг себя прибрежные скалы, усеянные величественно недвижными дородными телесами соплеменниц, а здесь бестолково копошились какие-то нелепые тщедушные дохляки. Знала она о взрослых монстрах, и о них ей докладывали. В реке плавали несколько монстров и гостивших в долине женщин. Младенцев не было видно, скорее всего, они оставались в укрытиях. Эта сцена внизу, в долине, которую она считала населенной, старуху разочаровала. Так и мы, римляне, испытываем разочарование, когда вместо обещанных разведкой организованных полчищ варваров видим на горизонте спешно разбегающуюся горстку дикарей.

Итак, после утомительного героического восхождения старуха «увидела своими глазами», но смотреть-то оказалось не на что. Река ей не приглянулась. Не одобрила она и пожарище, которое здесь называли костром и кормили трупами деревьев. Дым от костра, казалось, чувствовался носом и на вершине горы. Спускаться в долину она не собиралась. Все, что старуха видела, выглядело враждебным и опасным. Тело ломило от непривычных усилий, от синяков и царапин: она ведь не раз ударялась о валуны. Она стояла, обмахиваясь зажатой в жирной руке сухой веткой с сухими листьями, выла и причитала. Казалось, ее причитания разбудили тех, внизу. Она увидела, что несколько монстров отделились от костра и понеслись к ней, ловко карабкаясь по склону. Старуха взвыла громче, на этот раз с перепугу и потому, что едва могла двигаться. Она опустилась наземь, по-прежнему воя и причитая. Монстры, подбежав, увидели перед собой не только старуху, которой, как они понимали, им следовало бояться. Перед ними оказались и молодые аппетитные расщелины, покуда неизведанные. Конечно же, монстры вообразили, что сейчас произойдет знакомство и иные приятные процедуры. Расплывшись в улыбках, они раскрыли новоприбывшим объятия.

Но старая женщина взвыла, ужаснувшись такой близости чудовищ — хотя самое для нее чудовищное скрывалось за роскошными передниками из перьев и листьев. Молодые расщелины, тоже завопив, понеслись обратно, подгоняемые развеселившимися орлами, бросив Старую Ее на произвол судьбы, под клювами орлов, под взглядами монстров, врагов. Которые, если учитывать, что старуха была их врагом, поступили несколько неожиданно. От досыхавшего неподалеку крупного старого дерева парни отломили сухой сук, взгромоздили на него старуху и, взвалив сук себе на плечи, поволокли ее вниз, к берегу. Дорога оказалась нелегкой, старуха плакала и причитала, бестолково ерзала на неудобной ветке, один раз свалилась, и они снова устроили ее на суковатой коряге. Орлы летали вокруг, интересовались новым транспортным средством, почти задевали старую каргу крыльями. Преодолев множество препятствий, парни доставили судорожно вцепившуюся в сучья пассажирку к скале Убиения. Здесь они оставили ее и вернулись в свою долину.

Гостившие у них женщины спросили, зачем они спасли Старую Ее. Монстры озадачились вопросом, но потом объяснили: «Но она ведь плакала!»

Следует иметь в виду, что плачущий ребенок представлялся монстрам явлением недопустимым. Звук плача выводил их из себя. Женщины и сами помнили, как жутко орали искалеченные ими новорожденные монстры. Интересно, что они сами ощущали, слыша плач младенцев?

— Она так шумела, — продолжил объяснение один из парней. — Орлят пугала… Да, орлята беспокоились.

За этими объяснениями последовали другие, с иным обоснованием.

— Эти щелки-дырки такие глупые. Бросили старую плакать. Совсем просто: посадил ее на ветку да снес вниз. Вот и все. А дурным дыркам до этого не додуматься.

То, что Старая Она добралась до скалы Убиения вся побитая, парней вовсе не заботило. Главное — они достигли поставленной цели и еще раз доказали глупость этих щелястых существ Расщелины.

Резюме эпизода: «Дурные дырки. Старуху не спасти!»

Здесь в записях отражены споры женщин о монстрах; споры, проникнутые непониманием мотивов этих существ: «Почему они так поступают? Смешно!»

Так говорили лишь некоторые из женщин, подруги Мэйры и Астры. Остальные при упоминании обитателей долины вообще помалкивали, только вздрагивали. И те, и другие, однако, соглашались в том, что монстры «глупые», неловкие, неуклюжие.