Мансарда для влюбленных

Где она собиралась их высадить, одной Пелагее было известно. Возможно, на станции, а может быть, и в полях. Анжелка и сама не знала. Оля смахнула слезу, нелегко все-таки расставаться с подругой вот так, сразу, и долго смотрела вслед машине, поднимающей серую дорожную пыль из-под своих колес.

Нужно было себя чем-то занять. Слоняться без дела было опасно для здоровья, которое могло подорваться нервным срывом. Сбегать на опушку к Земляникину? Оля нахмурила лоб, несколько однообразное мероприятие: философ и коровы, коровы и философ. Незаметно подкрасться к дому художника и посмотреть, чем там он занимается со своей Музой? Фи. Она до этого не опустится. Хотя, слежка обещает быть увлекательной. Оля решила, что, если ей удастся договориться с собственной совестью, то она обязательно подкрадется и проследит. Если ее застукают, то она придумает какой-нибудь предлог. Можно сказать, что заблудилась, перепутала дома, огороды. Подсматривать лучше всего с тыла. Не убьют же ее в самом деле, за ней не гоняются головорезы.

Принимать решение Ольга отправилась на речку, переодевшись в купальник.

Когда она, мокрая и довольная, переступила порог дома, ее встретил Баланчин. От его неожиданного визита Ольге стало не по себе. Вместо того чтобы наслаждаться обществом своей неземной гостьи, он пришел к ней. Это так многое могло бы значить… Но она чувствовала подвох, видела по его грустным глазам, что не все так просто. И как можно равнодушнее ответила на его приветствие. Прошла в свою комнату и принялась с остервенением тереть мокрые волосы полотенцем.

Надолго ее не хватило, любопытство перевесило желание наплевать и забыть этого бабника. И чего он только приперся? Естественно, не к ней, а к мастеру. Тогда почему топчется в соседней комнате? А! Собирается уговорить ее по-хорошему уступить очередность на ремонт! Ни за что, пусть даже не надеется. Оля не станет задерживаться в этой дыре ни на один лишний день. Как только ее автомобиль встанет на самостоятельный ход, она покажет всем его задний бампер!

Оля в изумлении остановилась перед окном. На подоконнике лежал неизменный букет цветов. Значит, это он принес цветы. Баланчин принес ей цветы! Подкуп доверчивого женского сердца посредством поэзии чувственных восприятий. Так сказал Земляникин, когда отказывался от цветочных подкидышей. Баланчин! Кто бы мог подумать? Кто, кто, она и думала, она на это надеялась. Оля прислушалась, шагов в соседней комнате больше не было слышно. Мавр сделал свое дело, мавр может удалиться. И он ушел.

Ничего, далеко не уйдет, в сарае задержится. Сейчас Оля приведет себя в порядок и поговорит с ним. Что она ему скажет? А что она может сказать? Было бы здорово, если бы он закрыл своими губами ее губы и не дал ничего говорить. Она мечтательно вздохнула, тряхнула все еще сырыми волосами и кинулась переодеваться. Неужели Анжелка ее сглазила, она серьезно влюбилась? Нет, любовь – вирусное заболевание, передающееся через поцелуй. Но Баланчин ее не целовал, так что ничего опасного Ольге не грозит. Легкий флирт, и ничего более. Разве только один-единственный поцелуй. Интересно, как он целуется?

Как Ольга и предполагала, Баланчин задержался в мастерской. Она влетела туда с видом полной идиотки, мечтающей лишь о том, чтобы художник бросился к ее ногам.

Но Баланчин стоял с отстраненным видом и кидаться под ноги не собирался. Он только чуть улыбнулся, увидев девушку на пороге. Но Ольге сразу стало не до улыбок. Феликс Иванович возился не с ее автомобилем, а с раритетом Баланчина! А возле раритета стояла Муза! От нее так и шло сияние важной персоны, волей случая оказавшейся в убогой деревенской мастерской.

Муза даже не посмотрела на вошедшую Ольгу, она погладила капот старинной машины и задумчиво проговорила:

– Двести или триста? Что ты скажешь, Дмитрий?

– Решай сама, – пожал плечами тот, – автомобиль твой.

– Ты сделал мне шикарный подарок, – проворковала Муза, устремляясь к Баланчину. И повисла у того на шее. – Я сумею тебя отблагодарить, поверь мне, нам будет очень хорошо. – И она с вожделением провела указательным пальцем Баланчину по носу.

Оля хмыкнула. Не хватает только того, чтобы эта расчувствовавшаяся парочка устроила стриптиз в отдельно взятом сарае. Но Баланчин на расчувствовавшегося не был похож. Он мягко отстранил Музу и повернулся к мастеру:

– Думаю, действительно, будет хорошо, когда автомобиль встанет на ход.

– А то, – усмехнулся в усы Феликс Иванович.

– Когда же вы закончите его ремонт?! – требовательно поинтересовалась Муза. – Мы спешим, – она взяла Баланчина под руку, – и не хотим задерживаться в этой деревне.

– Не только вы не хотите! – подала голос Ольга и подошла к мастеру. – Мне автомобиль нужнее, правда же, Феликс Иванович?! – и взяла под руку мастера.

– А то, – обалдело ответил тот.

– Вот видите, – довольно сказала Ольга, одержавшая хоть маленькую, но все-таки победу, – отдыхайте спокойно. Сначала мастер займется моей машиной.

– Этим металлоломом? – презрительно фыркнула Муза, устремляя взгляд на «девятку», которая, кстати, стояла почти готовенькая. Новенькая и блестящая. Феликс Иванович все же перекрасил ее в более приятный, по его мнению, оранжевый цвет.

– Да уж лучше, чем ваша рухлядь, – взъелась Оля.

– Да вы, милочка, знаете ли, сколько она стоит?! – возмутилась Муза.

– Не знаю и знать не хочу! – заявила Оля. – Итак, Феликс Иванович, сколько еще требуется денег для восстановления моей расчудесной машины?

– Тыщонки три, – обрадовался тот, – я тогда и то поставлю, и это…

– Берите! – Ольга достала из кармана купюры. – И обязательно поставьте то и это! И чем скорее, тем лучше. Мне задерживаться некогда. Слишком много здесь примитивных личностей с их примитивными подругами. У меня показы в Париже, самолет на Лондон, знаете ли…

– Что вы говорите, – завредничал обиженный примитивизмом Баланчин, – что же показывать будете?!

– Себя! – Оля нагло выставила, как ее когда-то учили в балетной школе, ногу от бедра. – Мне есть что показать, между прочим. – И по привычке тряхнула мокрыми волосами.

Капли сорвались и попали на Музу, она брезгливо отряхнулась.

– Показуха, – заявила она. – Феликс Иванович, сколько нужно для восстановления моего раритета?!

– Тыщонок три-дцать, – заикнулся мастер.

– Заплати ему, Дмитрий, – скомандовала Муза, направляясь к выходу, – пусть делает вне очереди. Феликс Иванович, можно вас на минуточку? – И она вышла.

– Не смейте ему платить! – возмутилась Оля, наступая на Баланчина.

– За бесплатно я не стану делать, – развел руками мастер, выходя за Музой, – детали очень дорогие…

– Только попробуйте заплатить, – прошипела Оля, встав напротив Баланчина. – И не нужно мне улыбаться! И лилии я терпеть не могу! У меня от них, как и от вашей подруги, жуткая аллергия. А от вас… А вы, и вообще…

Она не договорила. Баланчин резко привлек ее к себе, наклонился к лицу и поцеловал.

Здорово! Он целуется очень даже здорово. Бабник! Но такой приятный бабник… Что она делает?!

– Что вы делаете?! – возмутилась Оля, отстраняясь от художника.

– Теряю голову, – признался тот, нехотя отпуская ее хрупкое тело.

– А вдруг она увидит? – провокационно прищурилась Оля.

– А тебя это волнует? – усмехнулся он, не сводя с Ольги своих пронзительных глаз.

– Нисколько, – соврала та, направляясь к выходу. Нужно было немедленно покинуть поле боя, на котором она так быстро сдалась противнику.

– Я рад, Оленька, – сказал Баланчин и пошел за ней следом.

– А я-то уж как рада, – Оля вышла и увидела Музу с Феликсом Ивановичем, – не передать словами.

– Вы не представляете, сколько станете зарабатывать в столице, – говорила Муза мастеру. – Приобретете известность, вашими клиентами будут лучшие люди страны…

– Так оно так, – кивал ей Феликс Иванович, – только мне из Малых Чернушек никуда уезжать не хочется, – признавался он, – и средств мне вполне хватает на прожитие.

– Эх, житие ваше, житие, – процедила Муза и повернулась к Баланчину. – Пойдем, Дмитрий. Но наш разговор, Феликс Иванович, не закончен.

Она зацепила Баланчина и повела прочь. Оля проводила пару долгим взглядом.

– Разойдутся, – махнул рукой Феликс Иванович, – как в море корабли. Разные они, – пояснил он, – у нее на уме только деньги. А он натура творческая, – и мастер покрутил пальцем у виска, – неординарная личность, одним словом.

– Двумя, – автоматически поправила его Оля.

– Ну да, двумя, да только все одно, – согласился тот и вернулся в сарай.

Анализировать свои странные отношения с Баланчиным Ольга отправилась в сад. Она надеялась, что на свежем воздухе ее голова проветрится и обретет былую ясность мыслей. Что ни говори, а поцелуй наложил неизгладимый отпечаток на ее трепетную душу. Правда, Анжелка не считала ее душу трепетной. Но знала бы она, как трепещет ее подруга при мысли о художнике! Все, Оля заболела. Она так стойко держалась, когда вирусная инфекция любви носилась в воздухе в поисках новой жертвы! Первой стала Анжела, загулявшая с итальянцем. Но почему следующая Ольга? Могла бы Пелагея в кого-нибудь влюбиться. В Баланчина. И он бы ее поцеловал. Она почувствовала укол ревности. Вот это да. Ревность!

Только этого ей не хватало в этой деревне! Бабушка сойдет с ума от беспокойства, узнав, что Ольга влюбилась в местного аборигена. Пусть приятного, обходительного, почти что гениального, но неизвестного кругу ее семьи. А что толку от известных? Еще неизвестно, что лучше.

Нужно задержаться в этой деревне подольше и разобраться в хитросплетениях чувств. А бабушка может ничего не знать. Естественно, лучше ей ничего не рассказывать ни про себя, ни про Анжелу. Особенно про Анжелу, а то бабуля поднимет на ноги всю московскую милицию и примется разыскивать Анжелку с сотрудниками и собаками. Да где теперь ее искать-то?

– В полях, – бросила ей Пелагея, выпрыгивая из кабины грузовика. – Хотела отвезти их на станцию, но они наотрез отказались! Пришлось километров за сто вывезти в картофельные поля.

– Анжелка не взяла свои шортики, – задумчиво проговорила Оля. – И что теперь будет?

– Кино и немцы, – рассмеялась Пелагея, – я им блинов с собой дала и термос со щами. Деньги у них есть, так что волноваться не о чем. Помоются в речке и прибьются в какой-нибудь деревеньке.

– В какой-нибудь, – повторила Оля, не представляя свою всегда стремящуюся к гламуру подругу отмывающей в речке остатки силоса.

– Перекантуются и вернутся, – хмыкнула Пеги, по-отечески обнимая Ольгу. – Анжелика мобильный телефон взяла, позвонит, если что.

Оля кинулась в комнату, где ее сомнения оправдались. Телефон подруга взяла, но подзарядку забыла.

И она принялась ей звонить. Не слишком вовремя, судя по сопению Анжелки и кряхтению какого-то типа, судя по всему, беглого итальянца. Разговаривать подруга отказалась, сославшись на неотложные дела, обещала позвонить позже, когда они устроятся на новом месте. Оля разочарованно положила трубку. Вот так всегда! Даже в самые пиковые моменты беглой жизни Анжелка умудряется получать удовольствие. А она, как последняя дура, мучается из-за одного поцелуя. Сколько романтики в отношениях подруги и мафиози! Как замечательно она проводит время в полях! А Оля сидит в Малых Чернушках и ждет неизвестно чего или кого.

Известно чего, она ждет, пока Феликс Иванович восстановит ее автомобиль. И тогда она сядет за руль и помчится… Мчаться без Анжелки было скучно. Одной ехать к морю уже не хотелось. Взять с собой студента? К этому времени у нее уже не будет денег, а студент привык к голодной жизни, они поголодают в дороге вместе. К тому же Антон Николаевич Земляникин – подающий надежды специалист по философии. Ей есть о чем с ним поговорить. С ним интересно.

Но дух захватывает при встречах с Баланчиным. Предложить ему романтическую поездку на юг? И сделать это предложение при Музе, которая впадет от этого в ступор или, наоборот, изойдет злостью. Оля рассмеялась, Пелагея обернулась и посмотрела на нее с удивлением.

– Не напекло? – она показала на голову.

– Еще как, – смеясь, ответила Оля, – мозги плавятся!

Пелагея посоветовала повязать мокрый платок и прилечь. Но лежать и бездействовать Оле не хотелось. Раз она может быть спокойна за подругу, которая в данный момент занимается на картофельном поле сексом, то следует подумать и о себе. Итак, Оля думает о себе. Что она о себе думает? Привлекательная, очаровательная, когда захочет, в меру воспитанная… Муза, между прочим, та еще хамка. Даже не соизволила познакомиться. Или этого не захотел Баланчин? Это уже диагноз: Оля, думая о себе, вновь возвращается к нему. Все складывалось, как нельзя отвратительно.

Приблизительно так же, только в несколько раз хуже, чувствовали себя заезжие иностранцы, у них раскалывались головы и болели все зубы сразу. Лечение самогоном помогло лишь на несколько часов, во время которых те окунулись в полное забытье. Очнувшись, толстый сел на скрипучей кровати и хлопнул себя по лбу широкой ладонью.

– Мама мия! – пробормотал он и принялся расталкивать своего товарища. – Педро! Педро! Марио Берлусконни! – Но тщедушный Педро не подавал признаков жизни. – Санта Лючия! – схватился за голову толстый и принялся бегать по комнате взад и вперед.

– Не мельтеши перед глазами, – сбоку на ободранном диванчике приподнялся Марчелло Туесков. – И так черти прыгают по всем углам. – Он протер глаза и попытался подняться.

– Педро! Финита! Педро, – квохтал толстый и продолжал бегать.

– Финита, финита, – проворчал Туесков и подставил иноземцу подножку.

Толстый в последний раз взмахнул руками, как раненый воробей крыльями, и рухнул на пол.

– Вот и хорошо, – сказал, глядя на него, Туесков, – а то голова и так раскалывается. Бегает, мельтешит. Ничего с твоим Педро не будет. Самогонка крепкая, домашняя, на травах настоянная. Проспится парень, и отправитесь дальше путешествовать, чего уж там. На обратной дороге милости прошу к своему шалашу. Куда вы там собирались? В Третьяковскую галерею? Далековато будет. Придется Пелагею просить, чтобы подвезла. Только у нее машина вонючая, да вам, иноземцам, как раз в диковинку.

Толстый поднял голову, под его глазом расплылся здоровенный синяк.

– Эх ты, сердешный, – покачал гудящей головой Марчелло, – не повезло-то как. Сам споткнулся! Слышишь? Вот немчура проклятая, ничего не понимает. Я тебе говорю, за культурную программу нужно выпить! – Туесков потянулся к столу. – Одному нельзя, получится чистой капли спирта алкоголизм. Вдвоем – пьянство. А трое это уже коллектив. Собрание человеков! Улавливаешь мысль?

Толстый итальянец, кряхтя, поднялся с пола и сел за стол, поставив перед собой пустой стакан.

– Ничего ты не улавливаешь, – вздохнул Туесков и направился тормошить тонкого. – Хлипкий, ему мало надо. Говорил же ему: «Баста!» – а он мне: «Хеппи энд». Вот тебе и хеппи энд.

Туесков потряс тонкого, хлипкого Педро, как яблоню-трехлетку, давшую одно-единственное яблоко за лето. Педро открыл мутные глаза и зловеще посмотрел на Туескова. Толстый на всякий случай перекрестился. Туесков, не обращая внимания на злыдня, насильно усадил его за стол и налил самогонки в его посуду. Дрожащими руками Педро ухватился за стакан.

– Будем, господа иностранцы! – провозгласил Марчелло и опрокинул содержимое своего стакана внутрь. – Чтоб нам всегда так жилось! – Если бы итальянцы догадались об истинном значении последней фразы, то умерли бы тут же, не откладывая мучения в долгий деревянный ящик.

Но те не поняли конечный смысл фразы и закивали головами.

– Я вам что скажу, – поддерживал светскую беседу Туесков, – сегодня ходить по нашей деревне опасно. Народ говорит, приехали какие-то мафиози убивать беглого Марио Берлусконни.

– Марио Берлусконни! Марио Берлусконни! – радостно закивали те.

– Его, иноземца треклятого. Взбудоражил всю деревню, всех девок переполошил, а одну с собою увез. Так что сидите тихо, чтобы мафиози вас с Марио не перепутали и животы вам вместо него не повспарывали.

– Марио! Марио! – радовались итальянцы.

– Культурную программу можете отложить до более спокойных времен. Педро! Наливай.

Тонкий ожил и засуетился, принялся ухаживать за хозяином.

– Марио? Марио? – заглядывал он в стекленеющие от беспробудного пьянства глаза Туескова.

– Нет его. – Тот развел руками. – Сбежал! Я же русским языком говорю. М-да, русского они не понимают. Будем, мужики! – Он поднял стакан и чокнулся с гостями. – Что вы такие квелые сидите? Не переживайте, – он похлопал по бутыли с самогоном, – у меня в подполе еще одна стоит.

– Ихь бин капут, – сказал толстый по-немецки в надежде на блистательные успехи Туескова в школе и указал на бутыль.

– И я о том же, – обрадовался Туесков, – капут ей, братцы.

– Марио капут, – повторил толстый.

– Капут Марио, – заявил тонкий и резанул ребром ладони по горлу.

– Ну, это мы еще посмотрим, – усмехнулся Туесков. – Наши девки проворные, не зря он одну с собой прихватил. С ними как за каменной стеной, не пропадешь. – И Марчелло стукнул кулаком по столу.

Итальянцы притихли и выпили. К вечеру обе бутыли самогона валялись под столом совершенно пустые. Рядом с ними валялись иностранные гости. Они были заботливо прикрыты маскировочной сеткой и утыканы лопухами. Марчелло же отправился на поиски мафиозников, переполошивших деревню.

Для разборок с ними он прихватил палку из частокола, его душа требовала зрелищ и действ.

Глава 9

«Если кто-то кое-где у нас порой…»

Ольга сидела на излюбленной лесной опушке и гадала на ромашках. «Любит, не любит, плюнет, поцелует, к сердцу прижмет, к черту пошлет…» У беспощадно ободранного цветка осталось еще несколько лепестков, сулящих неприятности или неземное блаженство. Ольга сделала паузу в расправе над ромашкой. Неприятно будет осознавать, что Баланчин собирается послать ее ко всем чертям и наслаждаться обществом своей стервозной Музы. Целоваться же с ним и есть то неземное блаженство, скрытое в словах «к сердцу прижмет». Или то, или это. Она вздохнула и оборвала последние лепестки. «Плюнет». Получилось, что он все-таки наплюет в ее чистую, трепетную душу. Бабник! Негодяй! Старый развратник. Хорошо, не старый. Но он старше ее на несколько лет. Но точно развратник. Зачем он поцеловал ее вчера?! Лично она его об этом одолжении не просила.

Плюнет? Это она на него плюнет первая. Причем сделает это сейчас же!

Оля внимательно поглядела на раскинувшегося на траве рядом с ней Антона. Сегодня утром на подоконнике она вновь обнаружила букет садовых цветов. В стиле философа, безусловно, было бы приносить ей полевые ромашки или колокольчики. Значит, таким беспардонным образом действует художник, освобождая свой палисадник для более полезной растительности. Правильно, скорее всего, Баланчин так рассуждает: «Посажу перед домом редиску. А лишние цветы отнесу глупой девчонке, которая от меня без ума». Как он ошибается! Ольга Муравьева еще ни разу в жизни не сходила с ума от любви.