36 и 6

Создавалось впечатление, что Милана не в себе. То она ни с того ни с сего смеялась, как полоумная, то всхлипывала навзрыд. И всё без видимых причин. Что творилось у неё в душе? Этого не знал даже я. У меня шёл дождь. А у неё? Может, бушевал ураган?

Вике я, конечно, ничего не рассказывал о своём летнем романе. Не придумав ничего лучшего, чем «время лечит, перемалывает, стирает», я решил уехать из города. Вика всегда была легка на подъём, и мы уехали к морю. Лиза негодовала:

— Я, наверное, никогда не пойму, что ты нашёл в своей крашенной дуре.

— Женщина не должна быть умной. Она должна быть любима умным мужчиной, — отшучивался я.

— Тогда вам определённо не повезло! Уж ты то никак не сойдёшь за умного, даже если будешь молчать. Дурь так и прёт!

Мне было всё равно. Пусть себе ругается. Она умна, зато я — счастлив. Честно говоря, дураком я себя никогда не считал, но ещё в школе убедился: «Высшая мудрость — глупость». Ведь зачем человеку разум? Я полагаю, чтобы делать его счастливым. И кого же это, интересно, он сделал счастливым? Глуп тот, кто несчастлив. Так что особенно я никогда не переживал из-за нападок моей младшей сестры. И в тот раз я с наслаждением сделал очередную глупость — сбежал от проблем на залив.

Вика была неподражаема. Больше всего ей нравилась непогода. Море в ноябре далеко не идиллическая картинка. Холодно, слякотно, а ей хорошо. Вообщем-то ей всегда и везде было хорошо рядом со мной. Так она говорила. Потому что рядом со мной её взгляд улавливал только прекрасное, старательно выбирая золотистые песчинки радости из рутины будней. Целые дни Вика слонялась по побережью.

— Что это на тебя нашло? Грязь такая, а ты как будто ещё грязнее место ищешь, — ворчал я, поёживаясь от скользящего дыхания ветра.

— Дурачок! Ты ничего не понимаешь! Теперь всегда будет первое мая! Всё! Желаю, чтобы сейчас же наступила весна!

— Ты случайно не страдаешь интаксификацией от чтения? Чувствуется влияние Маршака.

— Ты только посмотри на это! — звенел её голос. Я внимательно оглядывался, пытаясь понять, что же так пленило мою Вику, но не видел ничего кроме леденеющих краев берега, печально мёрзнущих кустов и скудно сыплющих снежинок.

— Куда я должен смотреть? — ныл я, чувствуя, как зябнут мои ноги, обутые в неприлично блестящие ботинки.

— Ты не видишь? — Вика резко обернулась, обожгла возмущённым удивлением. — Посмотри! Какой горизонт!

Невольно впился глазами в неясную линию, где сливались пепельная гладь неба и тяжёлые мрачные волны. Небо и Ненебо всегда отражают друг друга. Вообщем-то небо это тоже море, а море — небо…

— Красиво, — протянул я, следя за всплесками пешящихся барашков.

— Бесподобно! — согласилась Вика. — Знаешь, я как-то приезжала сюда летом… — запнулась, покраснела. Потом прикусила на секунду губу так, что та побелела, и продолжала. — …и была разочарована. Вроде бы и море такое же, и безлюдье… Но всё не так! Какая-то пошлая открыточка курортного пляжа: солнце, вода, песок… А вот сейчас всё настоящее! Чувствуешь? То, что мы видим — дико, правдиво, истинно! — В её взгляде я заметил какой-то новый огонёк. Теперь Вика и сама была неотъемлемой частью тёмного пейзажа, покоящегося в моих глазах. Но за этим мрачным, незыблемым спокойствием я отчётливо различал необузданную силу, способную разрушить всё, разбудившее её. Ведь я охотно представлял себе её и себя как раз на солнечном пляже какого-нибудь южного городка. Её внезапная любовь к нетленной морской печали казалась мне странной. Для меня Вика была радужной лёгкостью, бликами солнца. А здесь моя принцесса, взобравшись на скользкий камень над трепещущей кромкой воды, вскидывала руки на встречу бездне и ликовала. Её потемневшие глаза сверкала сухим неотвратимым блеском, и мне делалось жутко от её отчаянности, стремительности, нетерпимости. Но безудержная страстность Вики заражала и меня, и вот я уже тоже не отводил глаз от загадочной, полуразмытой линии.

Она была здесь летом… Конечно, не одна, потому и запнулась. Но я старался гнать от себя опасные мысли, отгораживаться от них временем. В конце концов, а я то что делал этим летом? Помню, как ездил с Миланой на дачу к моему лучшему приятелю — Ромке. Смотрели видеозапись трёхлетней давности: в моей жизни не было ещё ни Вики, ни Миланы… Может быть, именно тогда я и был счастлив? Друзья, вечеринки, зачётки, сессии. Беспричинное веселье… Ромка хохотал до упаду:

— И ты ещё будешь говорить, что не похож на Андрея Губина! Посмотри сам — вылитый! Только глаза серые! Ой! А походка то, походка… — он всегда смеялся над моей манерой ходить — пружиня, чуть подпрыгивая. Вика в шутку называла это «флиртующей» походкой.

У него на коленях лежала русая голова Наташи, его девушки. Собственно, она редкостная стерва, но я старался быть с ней милым: всё-таки Ромке она не безразлична. К тому же Вика тоже нравилась далеко не всем. Наташа постоянно ставила его в дурацкое положение: то прямо в гостях устраивала сцену — он видите ли не даёт ей денег — то просто куда-то исчезала… Она изменяла ему. Но я предпочитал держаться подальше от их проблем. В то время у Наташи и Ромки воцарилось перемирие. Она положила ему на колени свою бестолковую голову, и он то и дело, на секунду подавляя смех, наклонялся, чтобы коснуться её губ. Мне тоже захотелось нежности, но я ещё ни разу не целовал Милану и, конечно, не осмелился бы предпринять какую-нибудь смелую попытку, рискуя выдать своим друзьям, свободным от предрассудков в половых отношениях, платоническую тайну наших отношений. Я лишь дотронулся до её волос, отбросил назад кудрявую прядь, взял за руку, бормотал ей на ушко какой-то хиромантический вздор. Она вся напряглась. Я даже как будто услышал бешеные ритмы её сердца. До сих пор не понимаю, что во мне такого? Как я мог приобрести такую власть над ней?

— Ко мне ещё никто так не относился, — однажды вырвалось у неё.

— Как так? Разве я делаю что-то необычное? По-моему, у нас с тобой самые нормальные отношения. Если не сказать — ординарные, — не поверил я. Но я видел, что для Миланы я очень, очень особенный человек. Потому ли что я оказался первым, или потому что я действительно особенный и зажёг в её сердце вечный огонь — не знаю. Знаю только, что видела она меня не так, как остальные, даже не так, каким видел себя я…

Через две недели Вика загрустила. Весела была только утром. На Заливе мне никак не удавалось проснуться раньше неё, принести ей завтрак в постель или ещё что-нибудь подобное выкинуть. Пробуждался от её ласкового взгляда. Она, уже умытая, причёсанная, улыбаясь, смотрела на меня, подавала крепкий кофе, целовала тянущиеся к ней руки. Моё сердце, словно останавливалось от счастья. Что может быть радостней, чем проснуться рядом с женщиной, которую любишь без оглядки? Играл для неё на гитаре, пел. Как она слушала! Подожмёт под себя ноги, положит сияющее личико на пухлую ручку и замрёт! Только ресницы вздрагивают.

— Андрейка! Это же здорово! — иногда перебивала она. — У тебя ещё один талант прорезается.

Рядом с ней я чувствовал себя одарённым, сильным, замечательным. С головой окунался в её глаза и всплывал на поверхность каким-то другим, новым. Мы взбирались на крышу коттеджа с бутылкой шампанского и наслаждались праздной тишиной. Вика, я и никого вокруг. Бездонная высь неба. Сотни, тысячи звёзд! Такая лёгкость, такой покой окутывал душу! Как будто вдруг на миг подняли занавес, всю жизнь скрывающий от меня что-то очень важное. И пусть я ничего не успел разглядеть, понять, но теперь точно знал, что она есть, что всё в моей жизни верно и осмысленно, небездарно.

— Я так тосковала без тебя, — шептала Вика, прижимаясь ещё холодной от морозца щекой к моему разгорячённому её дыханием лицу.

— Вика! Жизнь моя… — мои слова замирали на последней секундочки поцелуя, таяли от нежности.

— Нет, не будем ничего говорить, — тихо бормотала она. — Нам хорошо сейчас вдвоём. Зачем же что-то ещё? Ведь неизвестно, что станется утром. Да и какая разница, если теперь всё так чудесно! Андрейка… Ты такой… Ты сам не знаешь, какой ты!

Тысячи раз целовал родинку у неё на груди. Я боялся, что это маленькое тёмное пятнышко будет беспокоить меня. Но нет! Теперь всё было на своих местах, в гармонии. Но не прошло и месяца, как мы расстались. Дела настойчиво звали в город, а там жизнь пошла наперекосяк. Меня неистово терзала ревность. Я дёргался из-за каждой улыбки, из-за каждого звонка. Мои подозрения себя оправдывали. Кто-то у неё был. Я жаждал стабильности, покоя, хоть какой-то почвы под ногами. Не то чтобы я закоренелый собственник, но вынести такое подвешенное состояние, эту туманную неясность полунамёков, я был не в силах. А Вика искала во всём полёта и хотела сохранить свою вызывающую свободу. В конце концов я решился:

— Вика! Давай, наконец, поженимся, — получилось как-то вопросительно. Я инстинктивно сжал ей ладонь, испугавшись, что она тут же исчезнет.

— Ты серьёзно? — заглянула в мои помутневшие от нежности глаза.

— Серьёзнее некуда! — поспешно ответил я.

— Андрейка, я не могу, — Вика говорила, запинаясь. — Ты сам то представляешь себе меня женой?

— Я не тороплю тебя, — я согласился. — Но долго ждать тоже не смогу.

— Ведь я рядом. Разве что-то ещё имеет значение? — она пыталась сохранить наши отношения.

— Я хочу, чтобы мы жили вместе, чтобы у нас всё было общее, чтобы ты была моей… Только моей! — я всё-таки подчеркнул это. — Чтобы я знал, возвращаясь домой, что ты ждёшь меня… — ударял на местоимения.

— Андрей! — она меня перебила. — Ты очень дорог мне… Дай мне время.

Её слова обжигали меня, опьяняли, днём и ночью звучали в душе. Любовь — странная штука. Не то чтобы от неё глупеешь, но всё как-то переворачивается. Задаёшься вдруг вопросами, ответ на которые раньше был очевиден. Уже не важно всё важное. Вообще всё не так. И ты чувствуешь себя Богом, способным нарисовать своё собственное солнце, где вздумается. Совсем иначе воспринимаешь мир. Просыпаются неведомые доселе желания, чувства. Ты становишься способным на глупость, ребячество и получаешь от этого ни с чем не сравнимое удовольствие. Но таким время казалось лишь неделю. Вика стала отдаляться от меня. Я устроил ей сцену.

— Мне больно это говорить, Андрюша, но мы слишком разные. Я не могу так, как ты…

— Отлично! Тогда давай прекратим комедию, — я взбесился, но тут же остыл — увидел её полные слёз глаза. Чёрт! Ведь я люблю тебя, что же это такое происходит?

— Я не уйду от того человека. Я люблю его, Андрей. Ты не поймешь, конечно, но так вот всё получилось. Прости меня ради Бога!

Я не стал выслушивать дальнейшее. Как её можно понять? Особенно меня взбаламутило её «прости». За что же, интересно? За то что любит кого-то? Ну не ересь ли? Как такое можно простить или не простить? Ещё бы поблагодарила! Чувствовал себя полным идиотом.

Всё было так чудесно, и вдруг — здрасте! Немного придя в себя, я даже решил, что это какая-то хитрая женская уловка. Но я ведь и так был готов на всё: креститься, жениться, отпеваться! Чего ещё могло захотеться Вике? Ах эта её любовь к Маяковскому! Неужели хочет повторить его судьбу? Возомнила себя Лилей Брик? Что делать, что предпринять — ничего путного не приходило в голову. Только хаотичная боль в висках. Ситуация была абсурдной, и ничего от меня не зависело. Вот это, пожалуй, самое печальное в чувствах. Чем лучше — тем хуже: ближе конец. Хотя какого чёрта?! Человек не может любить человека. Хотя бы потому, что мы ежесекундно меняемся. Можно ли любить одну единственную секундочку и обожать существо, которое уже давно не способно на неё? Да и сам ты уже не тот, и секундочка эта больше не наполняет тебя восторгом. Скорее наоборот… Когда ненависть иссякла, вновь оказался во власти панического страха. Без неё жизнь утрачивала ясность, смысл. Опять бесконечно моросил дождь. Вика была источником бардака моих мыслей, и только она могла навести в них порядок. А она так легкомысленно оставляет меня одного — сходить с ума, ненавидеть собственное безумие.

Получил заказное письмо от Миланы: с десяток рисунков и текст, без запятых, без точек, ошалевшими буквами. Немного отвлёкся от своих стенаний. Прятался от мыслей в комнате Лизы:

— Ты несносный эгоист, Андрей!

— Я? — лишь бы не прогнала. Пусть говорит, что хочет. Только не тишина. Только не одиночество.

— Да ты! — привычная уверенность, деловитость. — Путь в ад усыпан благими намерениями. Никогда не слышал? Прямо про тебя! Поддался порывам, приручил девочку… А кому это нужно было? Вот и есть ты самый настоящий эгоист после этого, хоть и корчишь из себя альтруиста!

— Мне плохо, Лиза. Знаешь, я молюсь, молюсь по ночам. Голова не светлеет. Иногда даже хочется Сатане помолиться. Ты не пробовала читать «Отче наш» наоборот?

— Чушь какая! — недовольно скривила губы.

— Почему Бог мне не поможет?

— Бог не помогает в том, что человек должен сделать сам, — права, как всегда. До противности. Интересно, а что я должен сделать сам? Толком логику сестры я не уразумел. Но она была весьма убедительна.

— Андрей, откуда в тебе столько бабьего? Прекрати распускать слюни и займись делом! Нужно делать что-то для людей. Делать, как для себя. Не ожидая благодарности. Почему ты всё время цепляешься за кого-то? У каждого своя дорога, и каждый должен пройти её один. А ты так и норовишь влезть в чужую душу или втащить кого-нибудь в свою. Это неправильно! Нельзя зависеть ни от кого кроме себя, иначе сойдёшь с ума. Человек одинок. Так нужно, понимаешь? — Нет, я не понимал. Что же никого не любить? Не быть любимым? Выдавать градусники, а тех, у кого температура не соответствует норме, сажать на карантин? Не пускать к ним никого? Изолировать? Я не стал выяснять. Лиза и без того слишком много говорила. Я даже разозлился: младше на три года и без конца поучает. Но в одном она безусловно была права — сопли распускать не следовало… Только ведь я простыл. Продрог от непрекращающегося дождя. Стал искать определение своему недугу — тоска. Что же это? Как вообще можно её описать? Стеснение духа, томление души, мучительная грусть, тревога, беспокойство, скука, горестная печаль, ноющее сердце, скорбь. Порой доходит в своей кульминации до телесной болезни, изнуряющей лихорадкой. В этимологическом словаре прочёл, что «тоска» происходит от слова «тощий», а «тощий» в свою очередь — от «точка». Значит, не надо быть точкой. Нужно что-то делать. Решил снова помогать Лизе. Только не на втором этаже. Боже упаси! И всё-таки что-то заставило меня заглянуть туда. На минутку. Какое-то болезненное пакостное любопытство. Но долго не выдержал. Хватило одной сцены. Какая-то малышка лечилась в «Ювенте» после аборта — осложнений избежать удаётся не так уж и часто. Взгромоздилась на это гестаповское кресло, стиснула зубы. Через мгновение всё-таки пискнула:

— Да что ж вы делаете? — плаксивое возмущение.

— А ты чего орёшь? — доктор повысил голос. Ещё молодой. Неужели уже настолько свыкся с болью? Хотя, конечно, его можно понять. Каждый день одно и тоже: череда малолетних проституток, влюблённых дурочек, набоковских Лолит, отупевших от наркотиков и алкоголя зверьков.

— Так больно ведь! — девчонка собиралась заплакать.

— Больно?! — язвительная усмешка, полный презрения взгляд. — А сексом заниматься тебе не больно было?

Мне хватило. Сразу вспомнилась побледневшая от напряжения Милана. Пятнышко крови. Я настолько забылся, что даже не попытался избавить её от излишней боли. Лиза права — я законченный эгоист. Послушно отправился на третий этаж за указаниями. Она беседовала с какой-то девчонкой:

— Представляешь, у меня умерла кошка! — меня передёрнуло. Невольно пригляделся к ней. Лиза тоже замялась — вспомнила нашего Чебурашку.

— Это тяжело, — она даже охрипла. — Но надо как-то жить дальше, — непроизвольный жест рук — хотела погладить девчонку.

— Да в порядке я! Всё утро ревела — больше не буду! — она смачно отгрызла кусок яблока: у меня заложило уши. — У меня вообще с кошками беда. Одна крысу поймала, сожрала половину и сдохла… Отравилась что ли? — хрустение яблоком, громко чавкущие челюсти. — Другую украли. Третью отец пришиб…

— Пришиб? — Лиза, наконец, вернула себе рабочее состояние.

— Ну! — большие живые глаза. — Он её ногой отшвырнул, а та шею сломала.

— Как же так?

— Так пьяный же был! — девчонка изумлённо пялилась на Лизу: чего ж тут непонятного?

— Он пьёт? — Лизе показалось, она нашла логичное объяснение. Набрала свой деловой темп.

— Вот тупица! Праздник был, понимаешь? Гуляли они! А кошка под ногами путалась — дура! — Девчонка отмахнулась от непонятливой Лизы. Ей стало неинтересно. Показала мне язык: розовый, в пупырышках. Я вдруг почувствовал — ещё немного, и мне тоже потребуется психиатр.

Дома никого не было. Мне стало так холодно, так тяжело. Машинально потянулся к телефону, набрал номер Миланы.

— Алло? — тусклый мёртвый голос. Не узнал. Положил трубку. Вечером заставил позвонить Лизу. Признаюсь, боялся говорить с её бабушкой. Лиза ни о чём не спросила. Просто сказала Милане, что если ей нетрудно, пусть свяжется со мной, дескать мне очень нужно. Милана позвонила только на следующий день, когда я уже перестал ждать. Сразу догадался — не могла выйти из дома, а объясняться с бабушкой ей не хотелось не меньше моего. Берегла её нервы, пыталась казаться гордой.

— Андрей? — взбудораженная, ничего не слышащая, ничего не понимающая. Наверное, всю ночь думала, что же мне нужно. Стало стыдно, что побеспокоил. Судорожно придумывал повод.

— Милла, я могу попросить тебя об одолжении?

— Да! Что?! — напряжение. Накалившиеся провода нервов.

— Ты ведь, кажется, хорошо знаешь французский? Мне прислали одну бумагу. Если есть время, может, ты переведёшь?

— Когда? — она, наверное, была разочарована.

— Как тебе удобней…

— Мне всё равно.

— Сейчас, может быть?

— Если хочешь. Где?

— Тебе не трудно приехать? — я обнаглел окончательно. Её наверняка оскорблял такой вызов по телефону, но отказать она не могла. Пока ждал Милану, думал — а что сталось бы с ней, не встреть она меня в казённой зелени отделения милиции. Вероятно, она до сих пор оставалась бы такой же неприступной, настороженной. Или быть может, ей повстречался бы другой. Искренний, сильный… Интересно, она жалеет, что встретила меня? Шаловливый звонок в дверь. Застенчивая полуулыбка. Я засуетился: помог ей снять пальто, достал тапочки. В два счёта перевела документ. Я вытащил пиво, она — пачку сигарет. В окошко стучался мокрый снег. Сгущались сумерки.

— Так тяжело… — даже не заметил, что произнёс это вслух.

— Очень, — Милана соглашалась, искоса поглядывала на меня. Не знала, зачем я её позвал. Я и сам не знал.

— Любишь кого-то, а выходит что-то невразумительное…

— Тебе легче. Ты ещё можешь кого-то любить, — тихий, но в то же время измученный, резкий голос. — Мне кажется, я теперь всех ненавижу. Особенно тех, кто не равнодушен ко мне.

— Брось! Ко мне-то ты не так относишься… — вырвалось само собой. Быстрый изумлённый взгляд. Выпила залпом пиво. С силой затушила тлеющую сигарету.

— Я лучше в туалет пойду… Всё там же?

Я кивнул. Сам потянулся к сигарете. Зловонный дым, режущий горло… Зачем она курит? Боже мой! Что я делаю? Зачем? Зачем я позвал её? Чтобы отразиться в любящих меня глазах? Почувствовать себя живым, нужным, значимым? Думаю, мало кто из моих знакомых справился бы с таким искушением. Разве что Лиза со своим лозунгом: «Nil admirari». Оправдания мне нет. То, что я делал было гадко, подло. Но что такое подлость? Всего лишь результат беспомощности, слабости… Милана возвращала мне меня. Только с ней я понимал, что ещё жив, что ещё не потерял остатки рассудка, что ещё связан с реальностью. Пускай лишь прошлым. Когда она разлюбит, меня уже нигде не останется… Я просто исчезну, кану в забвении. Но Милана ещё любила. И казалось, этому не будет конца, её силы не иссякнут. Эта черноглазая девочка удерживала меня, семидесятикилограммового мужика, на краю гибели. Погибая сама, будоражила во мне какое-то омерзительное тщеславие, тошнотворное любопытство. Хотя в то же время моё сердце трепетало от жалостливой нежности.

Милана вернулась, плюхнулась на стул — уже захмелела. С вызовом блестела глазами.

— Ездил осенью на Залив. Хочешь посмотреть фотографии?

— Давай, — кивнула головой.

— Только… Только там Вика… Тебе как?

— Всё равно! Андрей, ты не переживай за меня. У меня всё отлично. Я вышла замуж.

— Замуж? — Милана не умела врать. У неё нет моего артистизма, дара перевоплощения, чувства роли. Быть может, в этом и заключается талант? Способность сильно переживать, а потом продавать свои муки, отдавать их кинокамере, выкидывать душу зрителю. Я мог представить себе, что Милана — это Вика. Мог заняться сердечным онанизмом, возбудить к себе любовь к этой девочке. Она бы не заметила. Я уверен. Но тогда мне постоянно пришлось бы играть… Или нет? Она мне нравилась. Мне нравилось, как она на меня смотрит, как запоминает каждый мой жест. Каким сильным, всемогущим становишься, когда кто-то так на тебя смотрит! Но даже если Милана простит меня, я не прощу себя никогда. А жить с постоянным чувством вины, значит умирать каждую секунду.

Быстро переворачивала странички альбома, скользила вкусными глазами по снимкам, каждый раз на мгновение впиваясь взглядом в изображение Вики.

— Почему же ты не сообщила о свадьбе? — нелепый идиотский вопрос.

— Наверное, я забыла написать в том письме…

— В письме? — я решил не признаваться, что читал те никому не нужные признания. Мне казалось, так ей будет легче.

— Ты ничего не получал? — живой удивлённый взгляд. Быт, будничные дела — лучшее лекарство от сердечных мук.

— Нет, — уверенная ложь.

— Странно… Значит, не судьба…

Расстались никак. Каждый при своём. Она ничего не поняла. Я понял слишком многое. Есть такое славное выражение — «Дело в шляпе!» Так вот я ощущал себя в этой самой шляпе. Иначе не объяснишь. Проводил её домой и бросился в городскую толпу. Хотелось смешаться с кем-то, потеряться, забыться. Но город не открывался мне. Был чужим, посторонним. Когда Вика ещё не исчезла из моих объятий, я чувствовал себя хозяином каждой улочки, каждого деревца. Ночные огни. Тёмные потоки машин. Дым сигарет, снов… Всё это было таким близким, таким родным. Казалось, нет двери, которую я не смог бы открыть. Но теперь… Я стал изгоем. В лучшем случае — незваным гостем.

Лиза продолжала пилить меня.

— Знаешь, когда я вынуждена наблюдать, как ты на глазах рассыпаешься, разваливаешься… — она на секунду отвела глаза. Я вдруг осознал, что ей действительно тяжело. Захотелось обнять её, поцеловать в ровный пробор, но она вновь засверлила меня серыми непроницаемыми глазами. — Я теряюсь, Андрюша. Никогда не могла представить тебя в такой жалкой роли. Я уже вся пропиталась твоей болью! Насквозь! И в голову неизбежно приходит уже ставшая навязчивой мысль: люди не понимают хорошего отношения и гораздо больше, чем себя и кого бы то ни было, любят собственные страдания. А ты… Ты вот эту свою любовь к переживаниям почему-то принимаешь за любовь Ромео и Джульеты. Ещё бы! Трудно сознаться, что все слёзы, планы, мечты были напрасны! Ты предпочитаешь вновь и вновь целовать ударившую тебя руку. Ведь встать и уйти — намного сложнее. Кому это надо, Андрей? Зачем рисовать солнце, когда вот оно. Вечное, прекрасное. Зачем любить что-то искусственное, когда перед тобой настоящее. Уже все выстроились в ряд и молятся на твои страдания. А ты грызёшь себя, изводишь и при этом умудряешься превратить в ад жизнь всех окружающих. Особенно той девочки… — она осеклась. Наверное, моё лицо было в тот момент не лучшим зрелищем. Вздохнула. Ушла куда-то. Весь вечер несмотря ни на что вспоминалась Вика. Казалось, ещё вчера ходили в театр. Минуту назад целовал краешки её губ… Некоторые сцены буквально въелись в моё сознание. Не давали покоя ни днём ни ночью. Помнил запахи, порывы ветра, мелодии, прикосновения… Теперь каждый ларёк воспроизводит нашу с Викой песню. Стоит закрыть глаза, отчётливо вижу: я сижу в каком-то кафе на Петроградской, сквозь стекло различаю, как подъехал Викин автомобиль. Жду её. Любуюсь искусственными локонами, изящным изгибом шеи. Проходит пять минут, десять. Вика остаётся сидеть в машине. Я сам побежал к ней.