36 и 6

…Время шло, перемалывало. Начиналось лето. Очень часто гремела гроза. Я закидывал ноги на стену и думал о всякой ерунде. Например о том, зачем я так много знаю о своём рождении? Когда я родился, а родился я преждевременно — я всегда тороплю события — врачи сказали моей матери, что самое лучшее для неё — оставить меня им. Видимо, на опыты. Дескать, я вышел умственно неполноценным и плохо кончу. При самом радужном раскладе доживу лет до двенадцати, а там меня неминуемо задушит эпилепсия. Мама поверила, но не сдалась. Во всём обвинив себя, она решила посветить свой век заботе о родной крошке Цахес. Из этого вышел настоящий скандал. Все родственники перегрызлись на этой почве. Дед чуть не развёлся с бабулькой из-за того, что она слишком уж много времени уделяла «неведомой зверюшке»: я родился жёлтым, с обильным волосяным покровом.

— Не привыкайте! Всё равно скоро умрёт. Видите, даже на погремушку не реагирует, — уверяли белые халаты. Интересно, а почему я должен реагировать на погремушку? И как? Глупость какая-то! Отец занял нейтральную позицию. Молчал и смотрел влюблёнными глазами на мать. Он не бросал меня, но и не привыкал. Всего этого я, конечно, не помню. Но безмерно любящие меня родные не преминули просветить. Зачем? Я полагаю, прекрасно бы прожил без излишней информации. Особенно умиляла меня мамина мать. Старушка прямо-таки вдохновлялась этой темой:

— Ты не представляешь, Андрюшенька, до чего своенравна твоя мамаша! Забеременела, а мне ничего не сказала. Я узнала уже на четвёртом месяце. Какой уж тут аборт? Пришлось выходить замуж за папашку твоего. А ведь всё могло быть иначе…

Действительно, могло. Что было бы, если бы маму отвезли в какую-нибудь «Ювенту», усыпили бы наркотиком? Или тогда ещё не практиковали наркоз при подобных операциях? Она бы тоже надела сорочку, положила бы трусы и прокладку под подушку. Села бы в это жуткое кресло… Её пристёгивают ремнями. Она плачет. Кто-то робко спрашивает:

— Может, не надо?

— Прекрати! — решительный ответ. — Иначе — нельзя!

Скрежет металла. Резиновые перчатки. Игла. Кровь. Дикий крик. Я, вернее эмбрион, подаюсь назад, но оболочка уже разорвана, и теперь я уже трусь о жестяную мыльницу. По частям отрывают миниатюрные конечности. Выскрёбывают сгустки крови. Кровь. Кровь. Кровь… Мама бы долго плакала. Наверное, тоже читала бы стихи: «Мама! Ваш сын прекрасно болен! У него пожар сердца!» Меня бы сожгли. Возможно, отправили бы на лекарства или бросили бы на помойку. Там всегда подъедаются голодные собаки. Одно несомненно — прощаться с безвременно усопшим никто бы не стал. А мама… Мама жила бы дальше, перемалывала бы время. Вероятно, всё осталось бы так, как и сейчас, когда я уже двадцать пятый год существую рядом с ней. Только она смотрела бы иначе. Как те, что приходят в «Ювенту». Это удивительный взгляд. Блуждающий, напуганный взгляд загнанного зверя. В дрожь бросает от этих маленьких беременных детей…. Если бы я не родился, то не маялся бы сейчас дурью — единственный разумный вывод, к которому я пришёл.

Летом я встретил её — другую. У неё было чудное сербское имя — Милана. Мы познакомились в милиции. Меня пригласили сниматься в новом телесериале про доблестных оперативников, и я немало времени проводил в 71 отделении. Во время перерыва увидел в коридоре её. У Миланы демонически прекрасное лицо. Огромные угольные глаза. Тонкий нос. Высокий лоб. Пухлые, нервные губы. Младенческий румянец. Дерзкий живописный изгиб бровей. И всё это завершалось шапкой непослушных крупных кудрей какого-то невероятного цвета — цвета пепла, пыли. Безусловно, её нельзя было не заметить. Личико выражало недовольство, будто она ожидала подвоха, готовилась отразить нападение. Перевёл взгляд ниже. Худенькое, по-детски неуклюжее тельце. Недлинные ноги, осиная талия, угловатые плечи, неженская грудь — никак не стыковывались с её бесподобно красивым лицом. Не верилось, что это несовершенно тело принадлежит Милане. Именно контраст изобличал недостатки, которые, вероятно, и не заметил бы привыкший к норме глаз. Скользнул взглядом вверх. Хотелось вновь окунуться в яркую жгучесть её лица.

— Эй! — она встрепенулась, устремила чарующие чернильные глаза на проходящего мимо опера. — Долго еще? Уж третий час сижу, — чуть хрипловатое, грудное контральто.

— Откуда мне знать? — дежурный раздражённый взгляд в ответ. Лёгкое изумление. Колебание… Устоял. Каряя муть не поглотила его. Снова раздражение. Возмущённое безразличие.

— Так я пойду хоть покурю во дворе…

— Нельзя! — коротко, резко.

— Какого чёрта? В конце концов, я пришла как свидетель с дурацким намерением выполнить свой гражданский долг. И вы не имеете права удерживать меня… — она гневно сверкала глазами, сдувала со лба колечко взмокших от духоты волос и походила на одичавшую породистую кобылицу. Та же играющая сила, неприступность, грация.

— А я вот тебя сейчас прикую к батарее наручниками. Вот тогда и поговорим про твои права и про мои, — опер сорвался. С готовностью, даже с жадностью. Словно уже не один час искал возможность выплеснуть накопившуюся желчь. Милана обомлела, тряхнула пыльными кудрями, угрожающе понизила голос.

— Дорогой, а как насчёт Конституции? Ты вообще соображаешь, что говоришь?

— Уморила! — парень демонстративно заржал. — Детка, засунь свою Конституцию, знаешь куда?

— Простите, вы позволите? — я подошёл к ним, сел рядом с девушкой, ещё не зная, что предпринять. Оба недоверчиво, с вызовом уставились на меня.

— Ты тот, кто я думаю? — парень первый справился с оцепенением.

— Не исключено, — усмехнулся я.

— А автограф можно? — вполне приемлемая улыбка.

— Запросто! — достал блокнот. Затейливо начерикал: «Оставь девушку в покое. Очень хочется познакомиться. Будь здоров! Андрей Мешиков». Опер прочёл. Красиво усмехнулся.

— Ну давай! Не кашляй! — исчез в зелени коридора. Милана — пристальный колючий взгляд. Сама подозрительность, настороженность.

— Вы артист?

— В некотором роде. А вы преступница? — я изо всех сил улыбался, пытался снять неловкое напряжение.

— Что вы! — она тоже улыбнулась. — Я всего лишь свидетель.

Улыбка у неё была обычная, вынужденно вежливая. Но уже через неделю она стала улыбаться совсем иначе — расцветая. Улыбались трепещущие губы, сияющие глаза, нежно загорелый кончик носа, даже кудряшки. Так она улыбалась только мне… Наверное, единственное хорошее, что я для неё сделал — это научил улыбаться, от души, самозабвенно. Милане было всего восемнадцать. Она училась на журналистку. Летом подрабатывала секретаршей в частном издательстве, где недавно были украдены три купленных для дирекции сотовых телефона. Вора поймали, телефоны изъяли, а следователь начал путать в показаниях всех остальных. Так, на всякий случай.

— Ты можешь мне объяснить, как такое происходит? Сесть за три сотовых! Абсурд какой-то! — горячо говорила она, погружая моё отражение в матовые волны тёмных глаз. И такой гнев слышался в её голосе, такая трогательная наивность, что и сам я начинал негодовать. Действительно, кто виноват? Кто допустил? Почему едва оперившиеся пацаны садятся в тюрьму за такую вот мелочёвку? Оскар Уайлд писал, что во всём случающемся с детьми виноваты родители. Писал, что дети, начиная свой путь с безграничной любви к родителям, позднее, по мере взросления начинают их осуждать. Прощают — реже, чем никогда. Так что же? Виновники родители? Не хотелось верить. От таких мыслей я всегда начинал чувствовать горячее нежелание стать отцом когда бы то ни было. Мной овладевал пещерный животный страх, что в мою жизнь вкарабкается маленький, до дикости беззащитный и уязвимый детёныш. И я буду виноват в его боли, и эта боль будет для меня в тысячу раз острее моей собственной. Я буду дрожать над каждым его шагом по проезжей части, вылавливать по подворотням, выдёргивать из нежных ручек сигареты, проверять уроки, не спать по ночам, когда с ним случится первая любовь… А потом он покинет меня, уйдёт в другую жизнь, закрытую для отеческих глаз…

Я возил Милану кататься на лодке, водил в ресторан, в театр. И она, такая своенравная с виду, безропотно следовала за мной, что бы ни взбредало мне в голову. Для чистоты эксперимента я даже вытащил её на ночную рыбалку под пение комаров и в Кингисепп — за грибами.

В тот день я впервые подарил ей цветы. Проезжал мимо цветочного магазина и вдруг осознал — дождь кончился. Резко затормозил, опрометью кинулся к волшебным дверям благоухающего царства. Самым трудным было выбрать. Проверил — кредитка на месте. Тогда я выгреб из портмоне всю наличность и ничего не говорящим вообщем-то широким жестом купил самый дорогой букет. Милана будто не поверила. Она долго внимательно всматривалась в букет, словно пытаясь запомнить каждый лепесток, вобрать эту нежную красоту в себя.

— Спасибо, — резко вскочила с места. — Спасибо, Андрюшенька! — лицо её просветлело, как у покойной. Это её спасибо… Она произнесла его как-то необычно. Оно звучало не только в бархатном голосе, но и в струящемся свете карих глаз, в трепещущих жизнью, вздрагивающих губах, в небрежном жесте потянувшейся к букету руки, во всём её худеньком хрупком теле. И делалось так легко от её искренней признательности! Мне стало неловко. Не верилось, что такая душевность может исходить от столь необычной девушки. Я поддавался языческим стереотипам — мистическая красота подвластна только ведьмам. Но Милана не была ведьмой. Она была маленькой, совсем маленькой девочкой, которая мне безумно нравилась. В её «спасибо» хотелось греться вечно. Я вдруг почувствовал: всё, что есть в этом мире, всё проходит мимо меня, не задевая, не затрагивая. Я ощутил своё одиночество в полной мере и потянулся к теплу. В сердце зашевелилась дремучая тоска по любви. Захотелось чего-то родного домашнего, чтобы кто-то каждый день говорил мне «спасибо», как Милана, просил о чём-то, а я бы исполнял. Сказки захотелось, чуда… Я был безгранично благодарен ей за то, что она была благодарна мне. Конечно, любая сказала бы мне «спасибо», подари я ей цветы, но не так… не так, как это сделала Милана.

— Какой славный! — она ещё шире распахнула глаза, не могла оторваться от созерцания букета. Я вдруг понял, что эта девушка рождена для счастья. Она живёт среди маленьких чудес и готова в любой момент ринуться во что-то большое и бесконечно прекрасное. Она даже не подозревает, насколько действительность порой далека от наших представлений о ней. Как будто всё зло этого мира не касалось её юности, грязь не прилипала к её лёгкому телу, и она мягко ступала над поверхностью земли, даже не задевая её своими узкими ступнями. Только радости ждала она, и ничто другое не могло проникнуть вглубь этих кофейных глаз. А ведь ещё совсем недавно Милана казалась мне совсем другой: скованной, подозрительной, зажатой. И вот мой букет полностью преобразил её, снял с напряжённого личика маску недоверия, сделал её беззащитной. Вытянув руки, она нежно обняла цветы и зарылась в них лицом. Не возможно представить, до чего здорово я чувствовал себя, наблюдая её растущий восторг.

— Это так чудесно! Спасибо! — опять невероятное «спасибо», всё теснее привязывающее меня к дымчатому свету, который вдруг стала излучать эта девушка. Мы поужинали в городе. Завезли цветы к ней домой и отправились в Кингисепп. Уже в лесу, у костра, она преподнесла мне ответный подарок.

— Ты рисуешь? — я приятно удивился.

— Немного, — робко, застенчиво. Протянула мне листок: я в пол оборота. Готовые к улыбке губы. Вот левый уголок уже пополз наверх. Смотрю в сторону: открыто, чуть насмешливо. Длинные ресницы — моя гордость: их очень любила Вика. Положит на них спичку за спичкой, ахнет, всплёснёт руками: «Ну надо же! Никакой Dior на такое не способен. Мне бы такие! Андрейка. Тебя можно записывать в книгу Гиннеса! Три спички твои ресницы выдерживают с лёгкостью!» Рисунок был очень хорош. Я не специалист, но думаю, Милана талантлива. Несомненно. Я растерялся. Ведь свой подарок я купил, а она отдавала мне частичку души. Поцеловал её. Она зажмурила глаза, подалась назад. С изумлением понял — впервые. Стало неловко. Когда ты взрослый и уже чуточку умный, становишься первым человеком, которому дозволено поцеловать неопытные губы юности, испытываешь нечто странное: испуг, тщеславие, желание соответствовать романтическим грёзам юной особы… С того дня наш роман развивался всё стремительней, всё масштабней. Казалось, мы забыли обо всём. Облазали один за одним музеи, театры, парки… Целовались в Летнем саду под марш Мендельсона. Она испуганно отстранилась от меня:

— Как ты относишься к свадьбе?

— Плохо, — не хотелось отрываться от её губ.

— Я тоже, — я не удивился ответу. Милана во всём со мной соглашалась. Мне порой жутко делалось. Эта девочка буквально молилась на меня. Заглядывала в глаза, слушала мой вздор, затаив дыхание, неожиданно наклонялась, чтобы завязать мне шнурки… Она прирастала ко мне каждым сосудиком сердца. Это было упоительно и тяжело. Милана очень изменилась. Придумывала новые причёски, неумело стряпала для меня печенье, купила себе какое-то несусветное платье, благодаря которому я вдруг заметил, что у неё божественные колени. Насколько неприступной была она раньше, настолько общительной, солнечной казалась она теперь. Но что-то трудное в ней осталось. Милана не была открытым человеком, не рассказывала о себе и вообще придерживалась самых нейтральных тем. Даже мне приходилось, прилагая усилия, перелистывать страничку за страничкой её души. Тем не менее я чувствовал — я совсем-совсем её не знаю. Но в остальном, если забыть о её скрытности и навязчивом чувстве, что она утаивает от меня что-то, недоговаривает, Милана была чудной.

— Ты лучшее, что со мной случилось, — на одном дыхании шептала она и в смущении, заливаясь краской, прятала лицо у меня на груди. Вообще Милана была скупа на нежные слова. Порой я даже бессознательно вытаскивал из неё признания и потом сам пугался услышанного.

— Тебе хорошо со мной?

— Очень!!!

— Почему же ты не говоришь мне об этом?

— Я люблю тебя! Разве ты не знаешь? — эти слова произносила Милана, не Вика. Меня это настолько поразило, что на несколько мгновений я вдруг почувствовал себя узником настоящего. Я не хотел, чтобы она говорила так. И в то же время делал всё, чтобы это случилось. Окончательно настроение испортилось, когда я познакомился с её бабушкой. Милана приехала из другого города. Родители остались там. И теперь она была предоставлена самой себе и неназойливой опеке матери отца.

— Андрюшенька! Вы берегите её. Она у нас одна, — ласково говорила эта чужая, почти незнакомая мне женщина. — Милана так изменилась благодаря вам. Прямо расцвела! Не ходит, порхает! — и всё, не сводя глаз с внучки, краснеющей от её любящих взглядов. Приторный, сладковатый вкус патетики. Но я почувствовал себя ответственным за Милану. Это было приятно. Но в то же время тяготило меня, грузом продавливало сердце. От смятения, от нежелания оступиться я неожиданно брякнул ей через несколько дней:

— Я тоже люблю тебя, Милла. — И вцепился в её губы, долго мусолил отчаянными поцелуями их мясистую припухлость. Даже почувствовал во рту соленоватую кровь. Только, чтобы не продолжать этот кощунственный для меня разговор. Милана… Что-то нежное, грустное. Очень похоже на название итальянского города. Несбывшаяся мечта… Невыполненное обещание… Тогда наши поцелуи затянулись. Так я будто заслонился от себя самого. Невольно ласки мои стали смелее. Я совсем больше не думал, что ей только восемнадцать, что она меня любит, а я… Она мне нравилась. Чертовски нравилась! Не мог быть разумным, видя, как она на меня смотрит. И всё же я пытался сопротивляться себе:

— Ты уверена?

— Не знаю, — первое сомнение. Конечно, это означало «нет»! Ведь на более определённое отрицание по отношению ко мне Милана была просто не способна.

— Я вот тоже… Вернее я этого хочу, конечно, но…

— Реши, пожалуйста, сам, — ласковое прикосновение. И тут я увидел родинку у неё на груди. Именно такая, в том же месте была у Вики. Я просто ошалел, опьянел тогда. Уже ничего не соображал. Кажется, называл её Викой… Точно не помню. Она почти не отвечала на мои поцелуи, но я даже этого не замечал. Очнулся, лишь когда она впилась от боли ногтями мне в спину. Мне стало так жутко! Истерзанные губы, перекошенное от мучительного терпения лицо, взмокший лоб, отчаянье в глазах — лишь бы это поскорее кончилось! Боже мой, я целовал не Вику, совсем чужую мне девушку. Умыл ей фальшивыми поцелуями лицо, напоил джином. Хотелось поскорее от неё избавиться. Сил не было отвечать на эти вопрошающие удивлённые взгляды. Когда она одевалась, рассмотрел её ступни: удлинённые, узкие. Нет, это была не Вика. У Вики изумительные маленькие ножки с очень высоким изящным подъёмом. Милана… Зачем у тебя эта родинка? Её не должно было быть! Хотя к чему искать объяснения? Наверняка, я и так забрал бы у неё всё, что она могла мне дать: любовь, покорность, невинность, даже душу — теперь она рисовала только меня. Увидел на простыне пятнышко крови. Стало дурно. Почему-то вспомнилась «Ювента». Эту кровь пролил я, хотя и не хотел такой жертвы. Но себя я ни в чём не винил. Напротив, обвинить хотелось именно Милану. Что она в самом деле корчит из себя безропотную овцу? Я не святой. Я всего лишь человек. Я ощущал себя последним мерзавцем и обвинял в этом свою жертву. Пугался собственных мыслей. Пытался возродить какое-нибудь светлое воспоминание: вот Милана улыбается мне, и я чувствую, что счастье не умещается у меня в груди, расползается по всему телу, размазывает меня, распыляет в воздухе… Быть может, я всё же любил её, но и ненавидел. Хотел с ней встречаться и делал это обдуманно, всерьёз, выстраивая в воображении шаткие воздушные замки. Но я был слишком самонадеян — не рассчитал силы, переоценил свои скромные возможности. В тот день почти сразу отвёз её домой. Уже физически не мог выносить её близость. Она ничего не сказала, извиняюще чмокнула меня в щёку. Я, как полоумный, мчался домой. Ещё на лестнице услышал надрывный зов телефона. Проклял всё на свете, разбираясь с замками. Еле переводя дух, схватил телефонную трубку.

— Алло! — тишина, напряжённая, вызывающая. — Да говорите же! — ещё несколько секунд отчаянного вслушивания. Кто-то молча звал меня, разрывал пространство неслышным дыханием. Щелчок, и череда безликих коротких гудков. Почувствовал, как сердце затрепыхалось у самого горла. Казалось, ещё чуть-чуть, и я ненароком выплюну его, меня просто вырвет истеричным волнением, охватившим мою тоскующую душу. Я знал, кто это. Не мог не знать. Вику я угадывал в любых проявлениях. «Нет! Ты не будешь с ней разговаривать», — зло убеждал я себя. «Всё кончено! Дважды в одну воду не ходят! У тебя есть девушка. Она тебя обожает. Ты не можешь с ней так поступить. И потом что тебе надо? От добра добра не ищут!» Утром разбудил телефон. Я вскочил, сломя голову кинулся к аппарату. Сердце ликовало — был уверен, что это Вика.

— Доброе утро! — дрожащий от волнения голосок Миланы. Я знал, чего ей стоило позвонить. Она очень боялась быть навязчивой, и звонил обычно я. Взглянул на часы — ровно девять. Значит, эта дурочка не спала всю ночь, подгоняла ленивые стрелки, чтобы поскорее настало время, когда будет прилично врываться в чужую квартиру нервными протяжными гудками.

— Привет, солнышко! — еле выдавил из себя. Вышло не очень убедительно.

— Я так соскучилась… Не выдержала. Вот позвонила, — ничего не значащее сюсюканье, больно царапающее меня тающими от нежности гласными.

— Молодец! Тебе полагается грамота за инициативу.

— Что мы сегодня будем делать? — она не сомневалась, что мы встретимся.

— Я так устал… — я попытался избежать свидания, но тут же почувствовал, как покрылась мурашками её кожа. Словно увидел, как в её мозгу испуганно запульсировала навязчивая неизбежная мысль: «Это всё? Переспал и бросил?» Я не верил, что брошу её. Совсем не хотел её бросать. Как всё это вышло? Но по-своему она была права. Со стороны ситуация выглядела именно так, как ей думалось. Я вошёл в роль. Представил себе, что на том конце провода Вика. — Я очень устал, Милана, — весело затараторил я. — Столько часов без тебя — это невыносимо. Вымотался, будто всю ночь вагоны разгружал. Так что приезжай ко мне. Нет сил даже подняться. Придётся тебе меня немножко подлечить.

— Я знаю одно безотказное средство! — пронзительная радость. — Тысяча поцелуев три раза в день.

— Доктор! Скорее! Я мечтаю об этом лекарстве.

— Ты любишь меня? — удар ниже пояса.

— Конечно, малыш! — я не сдавался.

— Это серьёзно?

— Нет! Это так легкомысленно!

Положил трубку, и снова звонок. Я медлил. Хотел даже выдернуть шнур, но не смог.

— Алло! — выговорил я грубо, в тайне умоляя Вику молчать. Опять эта зовущая, тоскующая тишина. Почудилось, что уловил еле слышный всхлип, томный шёпот. Громкий вздох, и снова эти невыносимые гудки. Когда приехала Милана, я совершенно выдохся. Не знал, как себя вести. Не хотел никого видеть.

— Мне фильм принесли какой-то. Может, посмотрим? — спасался я от жуткого молчания.

— Давай! — недоумение, ломкий взгляд. Завалились на диван перед телевизором. Я старался держаться предельно далеко от Миланы. Она, видимо, чувствовала, не льнула, не касалась меня. Я даже как-то обиделся, что ли? Фильм был на редкость дурацкий. Но я заинтересованно пялился на экран. Милана силилась понять происходящее — не получалось. Я не выдержал. Мысленно перекрестился. Потянул её к себе. Она знала, что это произойдёт. Готовилась. Почувствовал запах духов — раньше она никогда на душилась, наконец заметил, что она в платье, чтобы проще было раздеться. Милана пыталась быть страстной, но все её попытки были неумелыми, смешными. Казалось, её руки стали пластилиновыми. Они прилипали к моему телу, оставляли на нём грязные следы. И я предчувствовал, с каким трудом буду потом оттирать вместе с верхним слоем кожи этот гадкий, закостеневший пластилин. Она не была Викой, и это дико раздражало меня. Через час опять не мог выдержать её сгущённый взгляд. А она продолжала собирать по крупицам рассеянный свет моих зрачков, заглядывала мне в глаза, прижималась к моей груди. Вдруг легко соскочила с кровати, нашла на столе карандаш, бумагу, снова запрыгнула в постель. Села на мои ноги, положила листок на грудь, принялась рисовать. Нестерпимая боль. Не знаю, как я вынес такую муку. Показала мне: безумный взор, пытающиеся улыбнуться губы, взъерошенные волосы.

— Андрюша, — спрятала лицо под одеяло. — А ничего, что всё случилось так быстро? Ты не думаешь обо мне плохо? — внимательный черничного цвета глаз, выглядывающий из белых складок.

— Бог с тобой! Я просто не в состоянии подумать о тебе плохо, — искренне, наконец-то искренне смог говорить я.

— А это всегда происходит так быстро? — она вылезла из накрахмаленного убежища.

— Не знаю… По разному, — очень хороша. Изумительно! Чёрт! Но она не Вика!

— Милана, давай вставать. Сейчас Лиза придёт. Не хочется её смущать. — Я нашёл отмазку. Поил её чаем. Она корректировала свой рисунок. Подписала в углу:

«Я люблю тебя, как пламя Однодневки мотыльки. От любви изнемогая, Изнывая от тоски».

Не мог вспомнить, чьи это стихи. В ответ хотелось закричать: «Откуда в теле таком любовь? Разве что — маленький любёнышек!» Но смолчал. Изобразил озабоченное выражение лица:

— Зайчик! Прости, но мне нужно по делам. Сейчас завезу тебя домой, а вечером позвоню, ладушки?

— Только обязательно, хорошо? — с трудом перенёс обожающий взгляд. Пережил ещё пол часа дороги. Остаток дня слонялся из угла в угол. Не знал куда деться. Вместо себя попросил позвонить Лизу.

— Милана? Это Лиза, сестра Андрюши. Он никак не может вам дозвониться. Связался со мной и просил вас предупредить, что до завтра вам позвонить не сможет. У них там, кажется, ночные съёмки. А ещё большой привет и бесконечный поцелуй. — Последнее Лиза прибавила сама. Ненавидела меня за трусость и пыталась вылепить героя.

— Ты не смеешь её бросить! Милана чудная девушка и очень тебя любит. Да и ты тоже. Просто настолько глуп, что даже сообразить ничего не можешь.

Я почти поверил, смирился. Но на измученное сомнениями, потрескавшееся от пожара сердце всё-таки упали одинокие крупные капли проходящего стороной ливня. А утром позвонила Вика:

— Андрюшенька, мне плохо, очень плохо без тебя, — её звонкий, терпкий на вкус голос.

— Так возвращайся! — затаив дыхание, бросил я в ответ.

— Не могу… Меня здесь уже слишком многое держит…

— Вика! Оставь меня в покое! Думаешь, я не догадался, что это ты звонишь мне и молчишь в трубку? Всё! Кончено! Ты пошла направо, я — налево! И потом у меня есть девушка… — я замолчал. Было слышно, как клокочет у самых ушей сердце. Бум! Бум! Бум! Вика где-то далеко глубоко вздохнула… Я увидел её подчиняющую улыбку… Совсем тихо сказала:

— Я люблю тебя…

— Ты где?! — больше я не мог противиться ей. Даже не ей, а себе. Своей безумной любви. Она, торопясь, назвала свой адрес. Едва хватило терпения дослушать до конца. Опрометью кинулся к машине. Не знаю, как не разбился — нарушил все правила, какие только бывают. Через двадцать сумасшедших минут стоял у неё на пороге. Мы даже ничего не сказали друг другу. Только плакали, смеялись. Я до боли терзал её губы, пытаясь смыть с них чужие поцелуи. Ещё никогда не был так счастлив! Непозволительно! Чрезмерно! О Милане думать не хотелось. Я виноват? Да, но я не специально… Так вышло. Просто я не могу жить без моей Вики. Я умру, сойду с ума… Встретился с Миланой через день, уже немного отойдя от восторга примирения.

— Прости, пожалуйста. Я не хотел, — где-то я уже слышал подобное… Пытался оправдаться. Сам не знаю как, рассказал про Вику. — Мне надо подумать, что делать дальше, — я старался обмануть себя.

— Ты любишь её? — просто спросила Милана.

— Не знаю… Кажется, — я не мог сказать ей правду.

— Тогда ты должен, обязан сделать всё, чтобы вы снова были вместе, — её голос не дрогнул. Она говорила уверенно. Я попробовал найти в ней фальшь, горькую насмешку. Нет, ничего. Только странно неподвижные глаза.

— Ты действительно так думаешь?

— Я люблю тебя, значит хочу тебе счастья, — если бы она заплакала, устроила бы скандал, я бы остался с ней. Я знал, что она говорит через силу, но цеплялся за эти безнадежные слова. Моя жертва меня прощала, сама указывала мне дорогу.

— Ты хочешь произнести самую банальную фразу всех времён и народов?

— Какую?

— «Давай останемся друзьями!»

— Нет! — искренне взмолился я.

— Значит, ты хочешь, чтобы это сказала я? — она улыбнулась. Улыбка вышла какая-то ненормальная. Я собрался с духом, опустил глаза.

— Наверное…

— Хорошо! Тогда давай останемся друзьями, — удивительно, откуда в этой хрупкой, совсем молоденькой девчонке столько силы? Я с радостью ухватился за протянутую соломинку. Всё отлично! В конце концов, все страдают из-за любви. Первая любовь — это вообще особый случай. Всегда плохо кончается. Я честно старался — не получилось. Ну не умрёт же она от этого! Температура 36 и 6. Всё замечательно. Мы друзья, наконец. Об остальном я запретил себе думать. Очень хотелось быть счастливым, и ничто не могло отвлечь меня от счастья, ничто не могло его омрачить. Однако, то, что я наблюдал, было лишь первой реакцией Миланы. Уже через неделю она принялась названивать мне, говорила о всяких пустяках — о главном не могла. Я знал, она набирает номер телефона, только чтобы услышать мой голос, всегда отличавшийся неуёмной весёлостью, несмотря ни на что, наперекор всему. Довольно часто стал натыкаться на неё в самых неожиданных местах. Иногда Милана заговаривала со мной, порой пряталась. Может, у меня и паранойя, но, по-моему, она просто подкарауливала меня у гаража, у метро, в полюбившемся мне кафе. Ну а что ей ещё было делать в таких местах? Очень похудела, без конца курила и ничего не понимала. Мне знакомо это чувство. Глядя на неё, я окончательно уверился — случайным палачом быть всё-таки легче, чем жертвой. Я побывал и в той, и в другой роли. Без Вики я погибал. Мне хотелось отдать себя всего, без остатка. Хотелось быть для неё самым лучшим. Хотелось жить для неё, творить, радовать… А ей ничего этого было ненужно. Самое лучшее во мне оказывалось невостребованным, не задействованным. Оставалось только покрываться мхом, стервенеть, плесневеть… Нет, ничего ужасней, чем быть ненужным. Таков удел отвергнутой любви. Когда же я видел содеянное мною — покинутую Милану — я переживал, даже страдал, но всё-таки жил и, помучив себя несколько минут, отдавался в объятия чувства. Однажды сорвался, не выдержал:

— Милла, прости меня, — бормотал в холодную трубку, ненавидя комок в горле.

— За что? — совершенно неадекватная реакция: радостный бодрый голос.

— Я подлец. Я отвратительно использовал тебя.

— Нет! Что ты! Я сама виновата. Это ведь я признавалась тебе в любви. Молчала бы в тряпочку, не вешалась бы на шею — всё было бы хорошо…