— Посторонняя душа свернулась в тебе до размеров пшеничного зерна и соскользнула к отверстию тазовой кости. Если ты ее не разбудишь, она таковой и останется. Более того, через три года ее втянет и поглотит душа твоей плоти, которая там живет.

Василий никогда не был любителем экзотики: африканок, вьетнамок, француженок… Ему всегда нравились тощие крашеные под блондинок девушки, что, конечно, было неоригинально и плоско. Но сейчас ему крепко пришлась по душе эта толстомясая азиатская ведьма.

Зарубка 4. (лето-осень 2001 г., Западная Сибирь — Москва) «От каждого по способностям, каждому — по ушам»

На следующий день после возвращения из тайги Василий снова отправился в медпункт. Сканер благополучно проработал всю неделю, пока пациент отсутствовал. То есть, проработал бы, кабы не сдох на неделю дизельгенератор.

Когда Василий снова встал перед прибором и повернул к себе экран компьютерного монитора, он еще не знал, чем завершится процедура, и приготовился сильно расстроиться.

Впрочем,перед зеркалом он уже убедился: красные прожилки исчезли с лица, спины, груди и живота. Вокруг самого Василия тоже было нормальное пространство, без всяких прожилок, каналов и незримых троп, а взамен симфонического пения окружающей среды вернулись прежние тоскливые звуки скрипящих дверей и лающих собак.

Василий провел сканером вдоль всего организма, пристально глядя на экран компьютера: и никаких тебе следов той самой ящерной структуры. Лишь довольно бодрая окраска в районе желудка — ну да это гастрит.

Василий увеличил разрешающую способность сканера — и опять ничего не засек. Подумал было о технической неисправности и прогнал тесты — сплошной окей. И только, когда запустил софт гиперсканирования, обнаружил небольшое зернышко между крестцом и отверстием тазовой кости — вот и все, что осталось от «ящерки». [3]

А следом подумалось, что это зернышко — возможно, вполне естественная врожденная деталь его тела, он же не доктор. И вообще, наверное, многое из того, что он «увидел» и «услышал», надо отнести на счет экстраморфина, водки, супчика из мухоморов и варева, которым угощала Умай. Дьявольское ведь получилось сочетание продуктов. Ну да, именно экстраморфин — исток всего это бреда, в котором теперь не разберешь, где правда, таинственное природное явление, а где наглый глюк. А красные прожилки — это просто дерматит, а всякие низкотемпературные структуры, сидящие внутри тела, — это просто неисправности сканера, или сбои программного обеспечения.

Развенчав все недавние ужасы, Василий утопил остатки экстраморфина в первом же туалетном очке. А потом был недельный запой, далее охота, рыбалка, и снова все повторилось, то есть, запой, охота, рыбалка. Так пролетел месяц в чисто мужских радостях. В конце концов прилетели то ли геологи, то ли зоологи в голубом вертолете. Эти люди уходили в тайгу, а обратно аппарат летел порожняком и пилот был согласен взять попутчика, развлекающего его пустопорожними разговорами.

И пришлось Василию вспомнить о том, что он хороший семьянин, и возвращаться домой, в Питер, где он ожидал получить большую взбучку от жены, сопровождаемую быстрым прикладыванием ладоней к его щекам. Но рукоприкладства не получилось. Жена, и папаша, и сынок, все отвалили по холодку за кордон на постоянное место жительства. Какая-то бумага, на которой Василий расписался, не глядя, где-то с полгода назад, оказалась документом об отсутствии имущественных претензий к супруге.

Любимая семья укатила на Запад. Василий узнал об этом 25 июля 2001 года.

А 5 августа начались беспорядки в Нью-Йорке. С Куинса заваруха перекинулась на Бронкс и Бруклин. Буйная толпа, состоящая из представителей низов и боков общества, чистила подряд магазины, поджигала лимузины и била на улицах любого, кто ей не нравился. Наркоманы курочили больницы, вытаскивая все, что годится для ширяния. Гомики трахали сплошняком то, что движется. Некрофилы — то, что не движется. Бомжи валялись в будуарах за миллион долларов с грошовыми раскосыми шлюшками и гадили по примеру всех революционеров в вазы севрского фарфора. В первые часы бунта полиция еще силилась навести порядок, а потом, потеряв от огня неизвестных снайперов с десяток человек, уже не совалась в опасные районы. Зато неизвестная дотоле группировка, назвавшая себя «Черные львы ислама», через своего лидера, доктора Джафара Акбара, заявила, что ситуация у нее под контролем, все схвачено, и, в самом деле, разбой на улицах прекратился. Но зато начались обыски с побоями и захват заложников в домах. А кроме того, снайперы стали просачиваться на Манхэттэн и бить в лоб, кого ни попадя.

7 августа «Черные львы ислама» заняли одну из башен Международного центра торговли, и заодно растеклись по всем улицам восточнее Бродвея. Только после этого полиция признала, что не вполне владеет обстановкой. На момент такого стыдливого признания уже более трехсот человек переехало в морг за счет огнестрельной или ножевой дырки, а боевики-исламисты при помощи захваченных в плен финансистов уже пустили на свои нужды около десяти миллиардов долларов. В город были введены подразделения национальной гвардии — днем, чуть ли не торжественным маршем; оттого-то, наверное, и попали под плотный огонь снайперов с гранатометчиками, оказались отрезаны и почти полностью полегли. Брошенные на прорыв части морской пехоты и 101-й аэромобильной дивизии не смогли преодолеть под обстрелом минные заграждения и надолго завязли. Уже тогда отмечено было, что боевики пускают в ход чрезвычайно эффективное для городской войны оружие — преследующие кибермины «тараканы», вакуумно-вихревые боезаряды, «умные» ракеты и игольчатые пули. А также налегают на пропагандистскую работу. Редкая газета не писала о том, что правительство уничтожает собственный город, что с вооруженной оппозицией, представляющей обездоленные социальные слои и нацменьшинства, надо вести мирные переговоры.

К тому времени разразился мировой финансовый кризис — банкиры и фирмачи, попавшие в лапы «Черных львов ислама», пытались перевести на новые счета и обналичить огромные суммы, по их указаниям проводились авантюрные валютные спекуляции и перепродажи акций.

Первая попытка вызволить заложников в МЦТ обошлась дорого. Боевиков сбрасывали клерков, погибших под перекрестным огнем, к подножию небоскреба и вскоре там образовалось сплошное кровавое болото. Почти все политики, вся пресса требовали прекратить штурмовые операции и пойти на условия, выдвинутые «Черными львами» — в том числе снять арест со счетов тех воротил, которые были захвачены исламистами. Но президент Соломон Перлман понимал, что это приведет к мировому экономическому краху, и дал директиву на наступательные действия. Международный центр торговли заняла совместная американо-израильская антитеррористическая группа, которая предварительно залила небоскреб быстро твердеющим металлопластиком с помощью стратегических бомбардировщиков. Город Нью-Йорк был очищен от боевиков в результате месячных боев.

Погибло около 2000 военнослужащих и полицейских, а также 27 тысяч мирных жителей, в том числе, конечно, и участников бунта. Потери собственно боевиков — «Черных львов» никто так и не узнал. В ряде районов, где исламисты применили отравляющие вещества и патогенную микрофлору, были проведены успешные дегазации и дезинфекции. Тем не менее, президент Перлман заработал прозвище «нью-йоркский мясник».

Особенно вменялись ему действия проправительственных казачьих сотен, сформированных на Брайтон-Бич — в самом деле, казаки вешали да пороли бомжей и мусульман без особого разбора.

В ряде американских городов начались еврейские погромы, которые были пресечены с помощью израильских добровольцев, переодетых в индейские костюмы. Из-за этого слова «индеец» и «иудей» стали практически синонимами.

За «войну в Нью-Йорке» и вовлечение во внутренние дела США иностранных военнослужащих президент Перлман подвергся импичменту. Все прогрессивные газеты и ньюс-серверы в один голос взвизгнули: «Мы наконец уделали этого мясника!» Однако в течении года, вплоть до отложения Южной Калифорнии, в Америке ничего особенного не случилось и даже в немалой степени были устранены последствия финансового кризиса.

Следующая вспышка насильственных действий случилась в Европе, в крупном финансовом муравейнике, Франкфурт-на-Майне, уже в августе.

А в сентябре Василий доел последние припасы, хранившиеся на кухне. Его вес увеличился на три килограмма, однако впереди маячил призрак голода. Не на одну приличную работу его не брали: по черному телеграфу прежний наниматель шепнул, что В.С. Рютин кинул его в самый ответственный момент. В какую-нибудь свежеиспеченную фирмешку Василий тоже не мог всунуться — там яростно пахали старшеклассники-хаккеры, начиненные под самую макушку стимуляторами-амфетаминами. Детишки колымили не за бабки, а ради того, чтобы ночью соединить все доступные компьютеры в нейронную сеть и сотворить какое-нибудь кибервиртуальное чудовище. Но тут из Москвы неожиданно пожаловала далекая родственница матери, вернее даже бабушкиименуемая Асия Раисовна.

Поскольку Василий прочно сидел без денег, ему нечем было угостить строгую немолодую женщину, прикрывающую седеющие волосы мусульманским белым платком. Но она сама угостила его и даже пригласила поработать в одной московской фирме — хоть и не слишком известной, но быстрой на расплату-зарплату. Работенка опять-таки из области динамического программирования, причем всего на месяц — но в конце пять тысяч баксов на бочку. Пожить можно было у Асии Раисовны, так что никаких квартирных расходов. Муж ее давно погиб в какой-то горячей точке, сражаясь то ли за правое, то ли за неправое дело, а дети лет пять как осели в Турции.

Василий подумал и согласился, хотя точно не знал, кем приходится ему Асия Раисовна — двоюродной тетей или троюродной сестрой, а спросить было неудобно.

С понедельника, как и принято, он вышел на работу. Директор фирмы, прозываемый Виталий Мухамедович, поставил задачу. А был это представительный мужчина в бороде, в каждом жесте которого сквозила нешуточная значительность. Казалось, он должен потратить на тебя, максимум, движение левой брови или правого мизинца.

Помощник директора сбросил готовые программные модули и объекты на предоставленный «транспьютиум», мощный компьютер с параллельными процессорами и фотомолекулярной памятью, конечно же первосортного китайского производства. На китайских предприятиях вся крутая техника изготавливалась работницами, чья воля была подчинена психомотивационной программе «муравейник», а центры ощущений подвергались каждые двадцать четыре часа искусственному мультиоргазму за счет нейропептидных инъекций. Аппаратура изготовлялась сплошь по американским лицензиям, так что прибыли делили промеж собой пекинские красные правители и калифорнийские кибербароны, тоже, кстати, китайцы.

Поставленная задача решалась лишь методами оптимизационного динамического моделирования. Однако Василий владел этим оружием, выкованным в подвалах «Майкрософта», так что из столкновений со всякими головоломками нередко выходил победителем. Поэтому он и сейчас смело кинулся на амбразуру, хотя далеко не расчухал, с чем, собственно, воюет. Как ему вскоре показалось, фирма балуется с не слишком легальными биотехнологическими делами. Ну, а ему, собственно, какое что.

Когда Василий начал заниматься моделью, «силы ислама в Европе» вовсю развернули операции во Франкфурте. Полиция не выдержала мощной и быстрой атаки боевиков-моджахедов, так что, потеряв несколько бронемашин, покинула центральные районы города к западу от Ратхауса и Паульскирхе. В итоге немалое число банков вместе с толпой банкиров оказалось под исламистами и финансовая безопасность всего цивилизованного мира вновь стала стремительно таять. Но программист Рютин почти не смотрел телек и не въезжал в суть сообщений по радио.

Единственное, что его заинтересовало в СМИ, так это сообщения о массовой операции по перемене пола в Индии и об искусственном ускорении умственного развития одного барана.

К тому же, три дня спустя Василий осчастливился первой тысячей баксов, потратил значительную их часть на увеселения, именуемые сомнительными, поэтому страдал от амфетаминового будуна и его моральных сил хватало только на строчки программы.

Задача, поставленная Виталием Мухамедовичем, была весьма странной. Некий объект, состоящий из неизвестных элементов, приходил в активное состояние, после чего начинал вести себя как тридцать тысяч независимых объектов. Однако все их параметры составляли, понимаешь, динамическое единство, да еще изменялись по совместным, то бишь интегральным функциям. А аргументами этих заковыристых функций выступали почти случайные воздействия, приходящие из хаотически бурной «внешней среды».

В любом случае модель получалась громоздкой и сложной. Кроме того, начальство то и дело вносило дополнительные переменные в динамические функции и от этого становилось еще кислее.

Почему-то к описываемому объекту приклеилось у Василия прозвище — ЯЙЦО. Уж больно он напоминал яйцо какого-то монстра, из которого проклевывается тьма мелких пронырливых гадов.

Каждый день вел программист Рютин незримый другим людям бой, а помогала ему в этом Асия Раисовна.

Тетя Ася проживала в небольшой квартирке на Университетском проспекте. Там Василий занимал каморку, где раньше, до своей кончины, жила большая сивая собака, оставившая свою шерсть на коврах и диване. (Пса, между прочим, расстреляли за удушение и пожирание пенсионера, который был занудой и соседом Асии Раисовны по лестничной площадке. Кстати, Василий однажды обнаружил за батареей разбитую ампулу от психопрограммирующего средства для зверей.) На работу приходилось ездить в метрошке до станции «Рижская». Московская подземка каждое утро встречала Василия омоновцами, которые выглядывали из-за бетонных глыб блок-поста и высовывали оттуда дульные части своего оружия. А в вестибюле стояли цепями транспортные милиционеры. Они были закованы в шлемы-горшки и бронежилеты-макси, а в руках сжимали детекторы ВВ и ОВ[5], похожие на палицы. В общем и целом силы правопорядка смахивали на пеших кнехтов, пришедших с утра пораньше на Чудское побоище. Милиционеры и омоновцы поводили стволами, детекторы искали металл и вынюхивали ароматы пластиковой взрывчатки. Иногда людям помогали здоровенные ротвейлеры, также облаченные в доспехи.

Тем не менее взрывчатка рвалась, а яд травил, когда хотели. Когда того хотели неизвестные ангелы смерти.

Смертникам закачивали жидкие взрывчатые вещества в закупоренные участки кровеносных сосудов или толстого кишечника, а кремнийорганические детонаторы вшивали под кожу. Случалось, что адская машинка помещалась на месте удаленного левого полушария мозга. Подрывники с такой, с позволения сказать, головой, не были ни фанатиками, ни боевиками. Они относились, как правило, к обычным жертвам: их умыкали, им проводили резекцию, имплантацию, затем психокодирование мотивационной памяти. После уничтожения центров аналитического мышления хватало обычного внушения с фармакологическим закреплением. И вперед, на смерть, с улыбкой во весь рот.

Именно так взорвал вагон метро один из похищенных начальников московской милиции.

Взрывные устройства могли быть боеголовками небольших киберов, так называемых «тараканов», которые проникали в подземные тоннели через шахты лифтов, вентиляционные колодцы, трассы водоводов и канализации.

По всей Москве, по всей России было много патрулей, проверок, арестов, задержаний, «жучков» и «глазков», а вот толку от этого не было видно. То же творилось и в Европе, и в Америке.

Демократические и авторитарные режимы напрягали все свои стальные мышцы, высасывали прорву денег из налогоплательщиков на полицейские нужды, но так и не могли управиться с криминально-террористическим джихадом, с мировой исламской революцией, которая была сильна своим фанатизмом и своими финансами тоже.

В европейской части России диверсионные операции проводила в основном шахидская группировка, именуемая «Дети Шамиля» и подчиняющаяся неизвестному лидеру, в Германии — разноплеменная моджахедская организация, прозываемая «Волки Пророка», во главе с Мехметом Айдином, в Америке — «Черные львы» Джафара Акбара по кличке доктор Джеб.

Зональные командования сил Ислама как правило открещивались от акций, которые приводили к большим жертвам среди гражданских лиц, но если уничтожался военный объект, то торжественно объявляли о своем руководстве. Впрочем, в докладах российской и американской спецслужб отмечалось, что руководители диверсионно-террористических подразделений имеют те же ранги, что и зональные командующие, и на равных подчиняются главному штабу Корпуса Стражей Исламской Революции (КСИР), расположенному в Тегеране.

Командующий сил Ислама в Центральной Европе, генерал Азиз Коктюрк (немец, принявший мусульманство и турецкое имя), внушал и уверял, что борьба ведется только с мировым гнетом американских и израильских сионистов, а все европейцы должны радоваться грядущей победе исламского революционного джихада. Левые и правые группировки в России и Германии радостно внимали ему, строились «свиньей» и тоже шли на приступ Сиона.

Однако графики террактов и диверсий ползли вверх. В России и Германии народная масса сплошь желала свирепства. Или власть надевает ежовые рукавицы или народ достает топоры. И паскудам по шее.

Но этому мешали разные умники, которые считали, что лекарство может быть страшнее болезни. Противники сильных лекарств нередко носили длинные носы и хилые подбородки и потому гуща народная все более злобилась на Сион. Заборные газетки и ньюс-серверы, часто существующие на деньги исламистов, внушали простые мысли: немцы и русские страдают от революционного джихада лишь потому, что прикрывают своими грудями плутократов-сионистов. Те же самые плутократы вредят госбезопасности и слабят Отчизну, чтобы сподручнее было из нее выкачивать кровь и другие полезные вещества.

Василий проходил сквозь арки и кольца детекторов на «Рижской» и через минуту оказывался на трамвайной остановке. Там опять-таки стоял спокойный милиционер с нервным доберманом и проводил по садящимся в вагон серповидным сканером. Граждане, приехавшие на метро и имевшие отмеченный жетон, подвергались менее жесткой проверке. Их просто обнюхивал пес — кое-кому он почему-то грыз ботинки. У некоторых бородатых личностей милиционер требовал паспорт, который совал в свой сканирующий микрокомпьютер для сличения с базами криминальных данных. Попавшие в салон пассажиры обреченно ждали, когда закончится досмотр. Водитель же оттягивался на какой-то компьютерной игре. Наконец старый вагон с доваренными бронещитами тяжело двигался в путь — если произойдет взрыв, то дополнительная защита не позволит трамваю разлететься по всей улице, хотя, конечно, при таком раскладе пассажиры внутри него превратятся в корочку на металле. Но Василий больше думал о том, почему кассовый аппарат, скромно мигнув красным глазком, не выдал ему положенную сдачу. Или о том, какие окажутся размеры у той потаскухи, с которой он отправится на Майорку, когда с работой будет покончено.

После всех этих дорожных мероприятий тот досмотр, который учиняли ему в фирме, не казался столь уж настырным. Те же детекторы, шарящие по телу, плюс прочитывались диски, которые он иногда притаскивал с собой — обратной дороги им уже не будет.

Василий быстро смирился с тем, что фирма занимается какими-то левыми делами. Моральный ущерб будет компенсирован материальным наваром, запрет работать на дому спасет от обвинений в воровстве фирменных софтов, а милиции на гражданина Рютина наезжать бесполезно. Он хоть и умный, но самый простой исполнитель, что-то вроде робота.

Поэтому по двенадцать часов в день Василий безропотно торчал у панорамного многооконного экрана как птица на жердочке. (Некоторые «зеленые» программеры работают в бимонах, в виртуальном режиме, но это не для серьезного дела.) Бимошки с сенсорными перчатками он одевал минут не более чем на пятнадцать, чтобы помахать мечом на Куликовском поле. Но это лишь разок в день во время обеденного перерыва после употребления всяких кебабов, бишбармаков и прочих восточных харчей, от которых потом страдал живот. Впрочем, если запить пивом, то ничего. Но и пиво затем было выведено из меню.

Так называемое «Яйцо» состояло из трех подсистем, сильно отличающихся по своим задачам. Василий прозвал эту тройку — «желток», «белок» и «скорлупка». И в каждом из тридцати тысяч конечных объектов, на которые делилось большое «Яйцо», присутствовали все три подсистемы.

Объектики прыгали из «окна» в «окно», дробились, стирали друг друга и изничтожались «белым шумом»[6], кроме того никак не желали составлять гармоническое единство.

Каждое утро Василий бодро хватался за дело, будучи уверенным в близкой победе, но уже после обеда сникал.

В прежние времена он, если у него что-то не получалось, бросал чертову работу и отправлялся прошвырнуться, мог часа три проторчать у видика со стаканом джина, или провертеться в глюколовке, отражая нашествие какихнибудь юпитериан. А там, глядишь, решение бы созрело само по себе и программист Рютин победно бы ударил по клавишам. Но сейчас он был прикован к этой гнусной комнате с портретом какого-то Джинна Хотабыча на стене, к этому мягкому стулу, принимающему форму тела, к этому огромному экрану.

После пяти вечера произошел бы, конечно, разогрев, однако именно в это время работа в фирме железно прекращалась. И ни дисков, ни даже записей на бумаге вынести с собой нельзя. На выходе помимо мощных детекторов еще и ражий охранник буравит глазками и шарит по карманам. Та же процедура, кстати, проводилась и если Василий куда-то выбегал в течение рабочего дня. Впрочем, все эти хождения начальство ему вскоре прикрыло, ссылаясь на пункт контракта о трудовой дисциплине.

Кстати, по выходе из здания Василий почти всегда начинал мучиться головной болью и ему затем редко хотелось раскидывать болящими мозгами по поводу программистских трудностей. Он предпочитал если уж не повеселиться, так хотя бы повалять дурака.

С весельем и забавами тоже ведь обстояло не блестяще, потому что самочувствие неумолимо шло под гору, и психика катилась вниз еще быстрее чем соматика. Завязал Василий вскоре с пьянками-гулянками и посещениями глюколовок. А о том, чтобы на бабу вскарабкаться, гражданин Рютин и думать прекратил. Тому, кто семь раз имел трипак, понятна такая осторожность. Уже год как в Москве свирепствовала новая форма СПИДА, самая скоростная. От прежних форм, медленных и худо-бедно излечимых, она отличалась тем, что моментально уничтожала иммунитет, отчего инфицированный заболевал всеми болезнями сразу — смерть обычно наступала в результате сильного чиха, вызывающего инсульт и дефекацию.

Не торопясь, растирая ладонями болящие виски, Василий возвращался домой. Лучше это было сделать до одиннадцати часов. По улицам уже густо разъезжали бэтээры, через каждые два метра чернели патрули, мелькали светлячки зажженных сигарет, над городом барражировали вертолеты, шаря прожекторами по крышам домов и можно было лишь догадываться, у кого из бойцов не выдержат нервы. В самом деле, после двенадцати Василий не раз слышал выстрелы. То ли действительно у кого-то шалили нервишки, то ли выходили на ночную работу вражеские снайперы. Но к тому времени он всегда уже был на квартире у Асии Раисовны.

Сперва он отказывался от ее харчей, обходясь сосисками и пиццей, но гастрит не дремал, угрожая смертью, поэтому пришлось перейти на домашние супчики Асии Раисовны. После ужина добрая тетушка, пораспрашивав Василия о том, о сем, уходила в свою светелку, а он отправлялся дымить табаком в свою комнату. Поначалу пиво, курево и сутранквил давали ему возможность заснуть мертвецким сном, но потом сон становился все менее доступным. Накачавшись и накурившись, обалдев от сутранквила, он смотрел на вихляния армированных гелепластиком певичек по телеку. Он пытался думать о своей задаче, но ничего путного в одурманенной голове не связывалось, а разрабатываемые программы лежали под строгой охраной на Рижской. Где-то к трем утра он доходил до ручки и просто созерцал обстановку комнаты: ковры с причудливыми арабесками, медные кувшины, кальяны, вазы, чаши, кубки и даже масляные лампы. Здесь было много всяких восточных сосудов старинной работы, и они сильно притягивали внимание. Стояла и клетка с птичками-корольками, сильно осоловевшими и забуревшими от табачного дыма.

Может, поэтому сновидения у Василия были малоприятные. Когда он наконец засыпал или, вернее, проваливался в полное бездумье и бесчувствие, ему снилось, что он летает бесплотной тенью среди таких вот сосудов. А в каждом из них — сгущенная тьма, в которой все останавливается навсегда, и едва окажешься поблизости, она захапает тебя. Это во-первых.

А во-вторых, особенно после пива, снилось, что он заточен в каком-то из этих сосудов уже добрую тысячу лет и не может шевельнуть ни одним своим членом, хотя по страшному хочет попИсать. Вначале он еще пытается выкарабкаться, но затем… струя, пущенная им самим, заливает его с головой, и он просыпается на мокрой простыне. Позорище такое.

И в третьих, иногда он оказывался в клетке для корольков, причем разбухшим, отечным, рыхлым, прижатым к ее прутьям. К нему приближалось что-то похожее на тучу, а потом это оказывалось лицом Асии Раисовны. Василий-из-сна просил его выпустить, жаловался, что все члены его отекли и болят, но голос просящего напоминал хлюпанье спелой груши на зубах, а ласковое воркованье тетушки Асии — грохот танка «Климент Ворошилов».

В девять звонил будильник. Василий долго ворочался в кровати, пытаясь выжать из жил тягучие, словно клейкие остатки сна, слушал, не вникая, бубнеж радио про бои во Франкфурте в районе Платц дер Републик и прочие гадости по всему миру. Асии Раисовны уже не было дома, поэтому он заглатывал порцию сосисок и поллитра кофе с таблетками витатона. Благодаря им проплывал по нервам сератонин, появлялось фальшивое воодушевление, и Василий поспешно бросался в пассажиропоток, промывающий Москву.

В какую-то из таких утренних поездок, когда он разминал пальцы и настраивал себя на борьбу с долбаным Яйцом, в глаза вдруг бросилась одна фигурка…

Поезд как раз остановился на станции «Национальная библиотека» и почему-то застрял. Или впереди что-то взорвалось, или откуда-то выбежали самонаводящиеся киберскорпионы, или кто-то опорожнил свой баллон с ОВ. В общем остановка затянулась минут на десять.

Двери были уже закрыты, вдоль вагонов прохаживались милиционеры в своих шлемах-горшках, помахивая электродубинками-угомонизаторами. А на платформе накапливался народ. И вдруг среди малоразличимого люда Василий приметил женщину — хотя и не девицу, но довольно свежую. Никакой тебе радужной или зеркальной волосни, ни стереоскопического маникюра, ни колготок типа «море волнуется». Обычная такая одежонка, джинсики, курточка… Но она смотрела на него. Впервые за последние десять лет девушка (не имеющая материального интереса) обратила на него внушительную часть своего внимания. Василий мучительно подумал, то ли ему уставится на спину соседа по вагону, то ли… Короче, он отозвался взглядом. А потом заулыбался, ну и молодайка тоже. В конце концов он так разошелся, что стал изображать мента, вышагивающего в своем горшке мимо вялого, как белье, народа (мент, конечно же, этого не заметил). Девушка откровенно смехотнула. Василий еще больше расшалился.

Стал корчить рожи, показывая какое личико у омоновца под забралом. Молодка до того развеселилась, что даже приставила кулачок к своему смеющемуся рту.

Василию страшно захотелось, чтобы в тоннеле метро еще что-нибудь взорвалось или пустило ядовитую вонь, а тогда двери вагона открылись бы, ну и… О нарушении заповеди «не прелюбодействуй, а то козлом станешь» он даже не думал, а вернее не мечтал. Просто хотелось постоять рядом с теплым существом противоположного пола. Но, увы, ничто больше не взорвалось и поезд двинулся по монорельсу, напрягая электрические свои силы. А девушка хоть и не провожала его неотрывным клейким взглядом, однако посмотрела напоследок как будто даже с сожалением.

И все утро на работе Василий вспоминал этот взгляд, отчего динамическое моделирование ладилось еще меньше, чем обычно. Особенно раздражал «Джинн Хоттабыч» на стене, который как будто сверлил его буравчатыми глазками профессионального подрывника. Василий даже повесил настырного старца лицом к стене (портрет на следующий день вообще исчез со своего поста.)

Однако в этот день случались моменты, когда казалось, что все уже склеивается, надо еще только утрясти трое-четверо параметров, но потом «белый шум» в считанные секунды увеличивал их количество до двадцатитридцати и поиски алгоритма начинались снова.

К исходу рабочего дня у Василия сложилась твердая уверенность, что вся задача эта — лабудовая, то есть бессмысленная и беспощадная, что труды рук его напрасны и что фирма эта — просто бандитская «крыша», здесь отмываются какие-то бабки под прикрытием программистских работ. И что это плохо для него кончится — ведь он лишний свидетель.

Вернулся Василий домой в очень плохом расположении духа, поэтому стал пригорошнями бросать в пиво амфетаминовые «колеса». И пробрало. Кинул еще в рот сератониновый «мудогрей»[7]. Врубил погромче музон, психотронную группу «Лоботомия». А потом добавил экстраморфина, к которому старался не прикасаться со времен таежного отпуска. (Однако все же не забыл после возвращения в город посетить того лекаря-калекаря, который снабжал его «ублаготворителями» еще с военной службы — благо, добрый доктор работал в питерской военно-медицинской академии.)

Как проглотил дозу, стало нечего себе. Забылись и молодка с перрона, и подозрения по поводу фирмы, и пронзительный старичок в рамочке. Василий сейчас хотел только одного, чтобы его не стало тошнить после принятия всего этого набора. Он помял руками купленную намедни игрушку — «умный пластилин». Если ты придашь ему более или менее приемлемую форму, то дальше он уже сам поможет начинающему скульптору и дооформится. Василий собирался вылепить танк, но опять получилась девушка. И хотя пластилиновая барышня была «ню», с длинными белыми волосами (которые еще колыхались как будто на ветру), перед внутренним взором ярко возникла метрошная незнакомка. Стрижка «под пацана», легкие ножки в узких джинсиках, расстегнутая до второй пуговки кофтюля. Вот зараза, изыди, изыди.

Василий размахнулся и засандалил пластилиновой девушкой в стену. И надо же — прилипла, правда превратилась в бесформенный ком. Неудачливый программист подумал, что неплохо бы достать из шкафа «Конструктор юного сексиста», который он купил сегодня за двести баксов, но до сих пор стеснялся распаковать. Любой умелец мог при желании собрать из пластиковых деталей подобия женских гениталий, заполнить их водой и растительным маслом, воткнуть в розетку, чтобы нагрелись и зашевелились, а затем использовать извращенческим образом. Он уже было протянул руку к большой коробке, как в комнату вошла Асия Раисовна. Наверное, она постучала, но Василий из-за наушников не услышал. Впрочем, он сразу скинул их с головы и постаралась пригладить всклокоченные сальные волосы.

— Ну что с тобой творится, Вася? — ее голос был стопроцентно заботлив. — Во-первых, надо меньше курить…

Она пригасила свет, чтобы комната была менее заметна шальным снайперам и распахнула окно, за которым летели к земле толпы водяных капелек, заодно выкинула наружу неоконченную пачку сигарет.

— Во-вторых, пить и есть надо вовсе не эту гадость.

— Ну, пить пророк запретил, — криворото усмехнулся горе-программист,учитывая гарем из малолетних жен, это можно понять.

— В-третьих, не говори того, чего не понимаешь. У них был в первую очередь духовный брак.

— Ну, это само собой. И во время забав возносились духовно на воздуся… Асия Раисовна, я вам, наверное, надоел, завтра съеду, поищу комнату поближе к этой чертовой работе. Да уж, достала меня такая работенка. Обменял бы ее с удовольствием на лесоповал.

— Зря ты со мной не делишься, Вася. Я же тебя вроде и подбила на нее.

— Да вы тут ни причем. У меня личностный, совершенно экзистенциальный кризис, связанный с общей недоразвитостью.

Он поморщился, потому что подступила тошнота и голова загудела.

— Накушался, значит, Васенька. Это по-русски, — несмотря на неодобрительные слова, действия были ласковые. — Вон весь в каких-то красных черточках.

Он даже не обратил внимания на ее слова, чувствуя общую неловкость.

Она подошла к нему и запустила свои чистые пальцы в его засаленные всклокоченные волосы. Вначале кожа головы зачесалась, но ладони были мягкие, теплые и как будто успокаивающие.

Василий прикрыл глаза и открыл их, когда действительно полегчало. Перед глазами были и шея, и грудь Асии Раисовны в значительно расстегнутом халате. Немалые округлости сейчас спокойно лежали под фланелью, слегка натягивая ее в районе сосков. Зрелые выпуклости хорошо сохранившейся немолодой женщины. Зачем это, зачем?

А при повороте глазных яблок вниз были видны ее коленки, конечно, круглые и гладкие.

Василий сглотнул слюну — где-то гурьбой побежали гормоны — более того, в нижней части живота вне зависимости от сознания оживились плоть и кровь.

Ни-зя, ай-ай-яй. Она же как будто родня.

— Ну, прижми головушку, так лучше будет, — женщина как будто не чувствовала опасности момента. Или словно провоцировала ее.

Голова одним виском легла на ее грудь, рука Асии Раисовны потерла другой висок.

Лежать на теплом и пухлом было приятно, от ее ладони шла какая-то легкость вначале без эротического фактора, потом все более возбуждающая. Тяжесть уходила из мозга, глаз и жил.

Прямо перед носом была прикрытая одним слоем мягкой ткани выпуклость соска. Рука его легла на талию Асии Раисовны — так как будто было удобнее прислоняться. Халат еще больше распахнулся, щека его заелозила по голой коже во впадине между двух главных элементов бюста. Желание прислониться сочеталось с нарастающим желанием присосаться, войти, проникнуть, вклиниться, ворваться. А потом разорвать и взорвать.

Все прошло совершенно автоматически. Он увидел лиловое небо и оранжевую вспучивающуюся землю, шипящую и извивающуюся грязь. Он знал, что любовь завершится смертельным поединком. И тот, кто победит, устроит из трупа побежденного любовника уютное гнездо для воюющих и пожирающих друг друга лярв. Те личинки и личинки личинок, которые уцелеют, прогрызут высохшую оболочку и вылезут наружу в Большой мир, чтобы встретиться, может быть, через сто лет. Но опять-таки для войны. Друг с другом или с кемто еще.

Василий с каким-то звериным урчанием опрокинул Асию на кровать, халат разошелся, оголив добротную мякоть. Он почувствовал каналы, спешно прорастающие в его теле, один из них понес буйную пробойную силу, нацеливая ее на вход в женский организм.

Но напрягшийся «прибор» был перехвачен ее рукой. Ладонь сжалась, и все тут же вылетело из него, как из тюбика.

Василий, матюкнувшись, опустился на диван, а Асия Раисовна вылетела из его комнаты, как воздушный шарик под порывом ветра.

Несмотря на разрядку, все тело было в напряжении. Василий поискал свой экстраморфин, но, похоже, Асия Раисовна выбросила заветный пакетик вместе с пачкой сигарет. Он хлебнул из бутылки с надписью «Водка язвенная». Потом стал собирать конструктор юного сексиста, но не хватило терпения, и «пожилой сексист» с яростью разбросал детали по комнате. Решил было покурить, но за сигаретами надо было двигаться в прихожую, где в кармане куртки лежала пачка «Екатерины Великой».

Дорога вела мимо ванной. Дверь выглядела незапертой, за ней плескалась вода. Бабья мякоть была там.

Василий рывком распахнул дверь. Асия стояла у раковины, но разом отшатнулась к стене. Халат ее был распахнут.

Он обхватил ее, раскорячил, почувствовал волну ярости, разворачивающую все его каналы, успел увидеть в зеркале свое лицо в сетке красных прожилок, может быть, более тонких и бледных чем в прошлый раз. Затем засадил окаянный отросток в «приемный покой» и стал блудно ворошить там. Канал чего-то вытворял, но Асия Раисовна справилась и подавила стон возмущения.

Заканчивали они уже на полу, все в той же ванной, благо, там поролоновоый коврик имелся. Ему хотелось ворваться в каждую ее клеточку, разорвать ее всю, но он не смог преодолеть запретов на каннибализм, поэтому в финальной сцене просто надавал партнерше по физиономии и похлестал скрученным мокрым полотенцем ее мягкую задницу.

Зверь поднял голову к лиловому небу и победно заревел. Краем глаза Василий успел заметить, что Асия слизывает капельки крови с разбитой губы и улыбается.

«Чтобы тебя лярвы сожрали, толстомясую», — сказал он напоследок. Кажется, сочетание экстраморфина и водки опять принесло бредовые результаты, как и тогда, в июне.

Однако спал Василий хорошо и приятно, без кошмаров. Утром он нашел на кухонном столе завтрак, оставленный заботливой Асией Раисовной. В этот день ему работалось гораздо лучше.

Для воссоздания динамического единства оставалось согласовать с десяток параметров, но теперь он уже уловил суть. Тридцать тысяч дочерних объектов сильно напоминали мелких гаденышей-лярв, которые беспрестанно дерутся и выедают тело родителя, однако стремятся совместно повышать ПОТЕНЦИАЛ ВЫЖИВАЕМОСТИ.

Динамическое единство стало складываться, когда Василий придал трем подсистемам несколько отличающиеся функции. «Желток» стал силовым источником, «белок» общеструктурным координатором, а «скорлупа» — защитным и формообразующим механизмом.