Зарубка 3. (там же) «Таежные университеты»

Почин крупным налетам на небольшие населенные пункты задан был в начале девяностых известными кавказскими боевиками, что получили диверсионно-террористическую подготовку на территории сопредельных с Россией стран. Акции эти «увенчались успехом» и не вызвали отрицательной реакции у публики. Само собой, удачные злодейства было не раз еще повторены, причем и в тех странах, которые сперва считали, что это их ни капли не касается.

Тактика налетов подверглась необходимым усовершенствованиям и была дополнена единой стратегией. Террор — оружие слабых — стал приносить большие психологические, политические и, конечно же, финансовые дивиденды.

Основная масса налетов пришлась на пункты с населением до 50-100 тысяч человек. Страна, обладающая хоть миллионной армией и полицией, не могла никак восприпятствовать накоплению боеприпасов и оружия на своей территории, а затем проникновению террористических групп в 100 — 150 бойцов, не могла держать в каждом городке или поселке полки и дивизии. Но в любом городке или поселке террористы за деньги или за идеи могли найти пособников из числа обиженных, неудачников, шпаны и уголовников. Когда правительство перебрасывало в тот или иной пункт достаточные силы, как правило, оказывалось поздно. Боевиками были уже захвачены школы, больницы, детские сады, богадельни, аэродромы, узлы компьютерной сети и станции секторной радиосвязи, заминированы химические и нефтяные заводы, железные дороги, системы водоочистки и газоснабжения, взяты тысячи заложников. Естественно, что сами заложники куда больше боялись штурмового спецназа, чем террористов, которые непременно выступали за «мирное решение всех вопросов».

А затем или начиналась мясорубка или, еще чаще, торг. В итоге, любая мелкая шайка, едва разжившаяся десятком килограммов пластиковой взрывчатки и мешочком универсальных взрывателей, могла уйти с победой, имея в кармане десяток миллионов долларов. Достаточно вспомнить налет банды Псевдорадуева на город Елец.

Со временем все банды, даже самые мелкие, получили единое руководство и уже больше не довольствовались десятком миллионов.

По дороге оптимизм и энтузиазм быстро растаяли. Василий заглядывал в любую встречную водную гладь озерка или лужи. Красные жилы покрывали густым диковинным орнаментом и физиономию, и грудь; на спину не имелось способа взглянуть, но можно было себе представить, что она достойна кисти Пикассо. Или Сальвадора Дали. Пожалуй, эти двое сумели бы создать совместный шедевр. «Да, я уцелел как живой налогоплательщик, — подумал Василий, — но стоит ли жить таким уродом?»

Вернулся в Камышинское он к вечеру. Деревня осталась такой же, не более и не менее неприглядной. Если здесь и шли бои, то только в кроватях, между бабами и мужиками. Василий закопал пистолет-пулемет и гранатомет в скирду сена, причем сразу забыл в какую, но трофейные бимоны захватил с собой. Он добрался в темноте до дядиной избы и, не обращая внимания на кастрюлю супа, дрожащую в руках Егора, рухнул на койку и заснул мертвецким сном. Напоследок он еще услышал слова дяди:

— Ты, это, не расстраивайся насчет полосатой морды. Тут у нас один мужик вообще синим стал. Так ить, все равно на дискотеку ходил, и в фильме про инопланетян снимался, и вообще жизни радовался. А дети у него нормальные родились, только заикаются немного…

В какой-то момент сон из мертвецкого стал обычным. Василию снилось, что он превратился в пузырь с отростками, который разумен и живет на планете гроз. Здесь дуют постоянные ураганы, снизу лупят молнии. Там, под ним, дымится и пускает огненные вихри раскаленное солнце, а наверху лежит ледяная тьма. И только семья из семнадцати крепко сцепившихся Пузырей достаточно жизнеспособна. Здесь трое правых и двое левых мужей, три средние жены и две верхних, двое нижних посредников и один верхний (второй верхний растворился во время последней случки), один дедушка-бабушка и три неотделившиеся детокапсулы…

Он как будто просыпался, но оказывался опять в другом мире, с лиловым небом и оранжевой жидкой землей. Из нее то и дело вырывались адские желтые фонтаны, которые вонзались ввысь. Там он был похож одновременно на паука и ящера: шесть лап, секущие плоскости челюстерук, грудной и спинной панцири, бахрома быстрых и гибких отростков, среди которых выделялись два хвоста. Дракон бродил по жгутам времени и добывал себе силу в далеких сегментах пространства. Насытившись в их неясной глубине, он искал себе подругу. Он должен был найти и растерзать ее хвостами и челюстеруками, чтобы…

Тут, когда из-за холма уже донесся вой подруги, вдруг ударил фонтан, который стал рвать его тело — и Василий открыл глаза из-за боли.

Родственник тряс его за плечо, причем, судя по серому свету, грустно сочащемуся в очко оконца, время было самое раннее.

— Ну, что ты, дядя, не даешь человеку забыться. Кроме как во сне, негде порадоваться. — укорил родича Василий.

— Вставай, оригинал. Я с шулмой договорился. Она до полудня в урочище, а потом снова в тайгу усвистает. У нее сейчас самое время травы собирать — те как раз в соку.

— С какой еще шулмой?

— Это ведьма из Абакана родом. Зовут ее Умай.

— Да хоть ласковый май. Не желаю, чтобы за мой счет тренировались ведьмы, колдуны, шаманы, оборотни, вегетарианцы и прочие антинаучные пособники дьявола.

— Так ведь, сынок, никто, кроме нее тебе не поможет. Вселились в тебя духи далекие и сели твою душу объедать.

А почему не духи? Идея, хоть и не потрясает своей новизной, по крайней мере достойна обсуждения. Если не болезнь — а медицинский справочник Василий пролистал — то, может быть, они виноваты?

— Ну, убедил так убедил. А вернее мне уже все пофиг, с Умай помирать или без Умай.

Василий дал вывести себя из дома и загрузить в телегу.

— Погоди-ка, дядя. — страдалец зачем-то сгонял в дом за трофейными бимонами таиландского производства со встроенным микрокомпом и СКВ-разъемом для управления оружием.

Он плюхнулся на солому, дядя Егор каким-то утробным голосом крикнул: «Ну» и лошадка, словно между прочим, тронулась. Глянет какая-нибудь бабка из окна и решит, что папаша везет своего подгулявшего побитого сынка домой.

— Эй, прикройся, а то утро севодни студеное. — дядька кинул Василию оборванный тулуп, подаренный когда Пугачевым Гриневу и используемый в последнее время в качества колыбели для щенят.

Ехали вначале по грунтовке. Затем та свернула налево, а телега направо — и покатилась со скрипом по еле заметной тропе среди густеющего ельника. Сырой лесной запах сильно шибал в нос, протекая словно по трубкам между пространственными глыбами. Василий отчаянно остро почуял и прелую листву, и малинник, и толпу сыроежек. А еще каких-то зверьков, снующих в кустах калины. Каждая тварь занимала свой законный участок, только ему не было места на белом свете.

— Скоро уже урочище. Если втулка на колесе не вылетит, через час там будем. — сообщил дядя.

Лес мрачнел, надвигался, он уже не хотел стоять по сторонам. Егор вместе со своей пегой лошадкой и скрипучими тележными осями чудом ухитрялся продираться сквозь него. Но неожиданно чаща подалась вбок, отчего обнаружилось озерко и ветхая избенка. С одной стороны ее прикрывали заросли ракиты, с другой — условно защищал от леса покосившийся тын, на некоторые колья были надеты горшки, кои отчасти напоминали почерневшие головы. Не дать не взять — избушка Яги.

— Избушка, избушка, встань к лесу передом, а ко мне задом и немножко наклонись, — угрюмо пошутил Василий.

Они поднялись по трем шатким ступенькам крылечка и открыли незапертую дверь. Василий увидел широкую спину женщины, сидящей у низкой пузатой печки.

— Здорово, хозяйка, в интересном месте живете!.. — бодро начал он.

И сразу заткнулся. Потому что хозяйка нехотя обернулась. Круглое лицо было нелюбезным, узкие глаза прямо пробуравили вошедшего. Возраст ведьмы казался неопределенным, черты облика выдавали скорее хакасску, чем манси.

— Ты, полосатый, садись в уголок и не выпрындывайся, а то быстро поедешь назад, — сказала она глухим рубленным голосом, столь далеким от певучего говора коренных русачек.

И стало ясно, кому сидеть тихо, а кому уматывать.

— Ну, стало быть, я, как говорят у нас на флоте, отдаю швартовы и отчаливаю, — засуетился Егор. Кажется, он был рад поскорее удалиться.Умай, золотце, я тебе там картохи и яблочек привез, в сенцах оставил. Ты племянничку моему помоги, век благодарен буду.

— Ты меньше дерьма пей, тогда век дольше окажется, — бросила ему на прощание шулма.

Василий слышал, как хлопают двери, как дядя Егор разворачивает свою лошадку, поругивая ее за неторопливость. Потом послышались его понукания, и колеса заскрипели, унося телегу в цивилизованную даль.

Василий подумал, не лечь ли ему на лавку, но тут шулма его остановила.

— Сиди как сидишь. Я тебя слушаю.

Кажется, она что-то варила в котелке. Спиной она, что ли, слушает?

Неожиданно шулма встала. Была она в каком-то длинном стеганом халате, плотная, крепко сбитая, как все тюркские женщины. Этакий чемодан.

В руках у нее действительно дымился котелок. Угостить, что ли, собралась своим супом? Она стала совсем рядом, пред ним, он подумал, что расшитые чуни на ее ногах достойны даже гамбургского музея этнографии. Совершенно неожиданно она схватила Василия за чуб и ткнула его физиономией прямо в дымящуюся гущу. Жар, вонь ударили в лицо несчастного. Пискнув «ай, бля», он пробовал сопротивляться, но шулма держала его крепко своей чугунной рукой. А сам он как будто ослабел и раскис.

Но как утопающий бьется с непреодолимой силой стихии до самого последнего, так и Василий сопротивлялся долго и безнадежно. Он мучился, казалось, целую вечность, бился, задыхался, кашлял, чихал, испытывал рвотные и дефекационные позывы.

Она его отпустила, когда он почти лишился всяческих чувств. Глаза Василия стали закатываться, однако он увидел, что крыша у избы сейчас отсутствует. Пола, впрочем, тоже не было. Сразу стало ясно, что съехала крыша и у гражданина Рютина.

Снизу был океан, и сверху тоже он. Океан напоминали варево, кипящее во котле вселенского размера, только не суп там булькал, а носились огромные пространственные глыбы. Сразу захотелось вопить от страха. Сам Василий был как плевок, стиснутой могучими массами. Да что там он, вся планета Земля, весь известный мир был просто пенкой в этой бездне.

Он наблюдал за своими отражениями, а может просто рассматривал себя со стороны. Как будто даже в вертикальной проекции. И смахивал этот образ прямо-таки на распластанную препарированную рептилию. На оси — пятно головы, в стороны отходят ноги, руки, позвонки, кишки, ягодицы, пенис и прочие органы, образованные сплетением множества жизненных нитей. А внутри этой гадины виднеется еще одна, такая яркая, пульсирующая, подвижная ящерка с хвостиком, запущенным в бесконечность.

Как мокрота Василий поплыл по этому бесконечному отростку, не замечая свирепых океанских масс. И отросток сплетался с другими, такими же, пока не превратился в настоящий стебель.

Стебель гнулся и дрожал в стервозном космическом котле, но в конце концов завершился цветком. И был тот красив словно пышная роза на снегу. Имел форму сердца, как-то сложно вибрировал, сжимался и разжимался, втягивая и выталкивая густое сияние. Но при более внимательном рассмотрении стало заметно, что цветок состоит из семнадцати слипшихся ярких Пузырей.

— Кое-что вижу на другом конце провода… похоже, что въевшаяся в меня ящерка, является чем-то вроде ручного зверя у этого подозрительного цветуечка. — радировал Василий незнамо кому, может быть, абаканской ведьме.

Помимо этой тривиальной мысли было еще много других, гораздо более сложных и серьезных, особенно касающихся взаимоотношений между самими Пузырями, а также между ними и вживленной в него ящерицей. Казалось, она была у них какой-то тягловой силой, более способной, чем они, на движение и пронизывание пространства. Однако все думки думные быстро выветрились из Василия, потому что его сознание резко заскользило вниз, напоминая спущенную в унитазе воду.

Когда все утряслось, Василий снова обнаружил себя в избушке шулмы, и это было чрезвычайно приятно. Затем отодвинулся подальше от котелка с «фирменным» таежным варевом и утер физиономию рукавом.

— Пуповина соединяет тебя со второй небесной долиной, которой правит Эсэгэ-Малан, творящий судьбу девяти земель. Эта пуповина питает в тебе постороннюю душу. — сообщила ведьма голосом заправского бюрократа. Примерно в том же духе вас извещают, что «в получении дополнительной жилплощади отказано».

— Ну так обрежь эту пуповину хренову. — быстро предложил клиент.

— Она состоит из девяноста девяти нитей, — важно произнесла шулма.Я могу отрезать все, кроме одной.

— Это еще почему, Умай?

— Посторонняя душа слишком глубоко сидит в тебе. Она так въелась в твою плоть, что с ее смертью погибнешь и ты.

— Это не в кайф, конечно…— в течение разговора у Василия чувство величайшей надежды моментально сменялось чувством полной безнадеги, и обратно. Он объяснял такой колебательный процесс своим полным отупением.А если останется одна ниточка?

— Ну ты бестолочь. Тогда посторонняя душа останется в тебе.

— И все напрасно, Умай?

— Не напрасно. Она усохнет до размеров пшеничного зерна.

— Пшеничное зерно. Это терпимо, как мне кажется. — Его рот наконец осклабился. — Ну, давай, начинай. Я думаю, что мы с тобой… ну в общем ты в накладе не останешься, купишь себе стереомузыку и телек на батарейках, не так тоскливо будет в лесу ошиваться.

Шулма завозилась у печки минут на десять, никак не откликаясь. Потом сказала:

— Походи за мной недельку. Тогда обрежу… А может и нет.

— Ну и ну. Ничего себе: ходи-броди, а потом — от ворот поворот. Иначе-то никак нельзя?

— Иначе в магазине можно. — неожиданно пошутила ведьма.

— Я с собой и запасов съестных не прихватил. А у меня по части жратвы — всегда «полный вперед» и никакой инвалидности.

— Запасы по дороге будут… Да что мне тебя уговаривать. Можешь проваливать. Иди к елу на закуску.

Василий сразу понял, что «ел» — это совсем отрицательный представитель мира духов.

С того дня пришлось Василию таскаться по тайге и наблюдать широкую спину Умай перед собой, а также составлять публику на ее сеансах общения с духами. Контачила она в основном с демонами эе — хозяевами урочищ, и с самим тагэзи — хозяином тайги, а елы и прочая паразитическая нечисть, застрявшая между мирами, всячески мешала ей. У шулмы была своя карта и свой маршрут, проходивший не столько по реальной территории, сколько в стране духов, и она двигалась по нему с четкостью швейцарской железной дороги.

Собственно, Василий едва выудил даже эту информацию. Умай была мало разговорчивой. Родилась она в семье первобытных охотников, которые вдруг стали советскими звероводами. Поскольку к братьям меньшим, то есть хакасам, особые требования, в отличие от русских крестьян, не предъявлялись, то и сохранилось благополучно камланье в ее роду. Разве что проделывалось оно втихаря. (В отличие от опиума для народа, то бишь религии, шаманизм считался проявлением стихийного материализма).

Первые несколько дней скитание по стране духов вызывало у Василия активную неприязнь. Собственно, и согласился он на это дело, потому что деваться было некуда — не возвращаться же домой, к семье, с гнусной ящеркой внутри, с окончательным признанием того, что жизнь пошла прахом, коту под яйца. Бомжевать по вокзалам — вот какая единственная альтернатива ему виделась.

Вначале он забивал тоскливые мысли, пытливо наблюдая за Умай и размышляя по ее поводу. Бимоны Василия и в самом деле фиксировали, что к колдунье по каналам, проложенным ниоткуда, подплывали хвостатые пятна с повышенной температурой. Иногда он как будто воспринимал их голоса, хотя и не мог перевести речи духов на русский язык. Он даже чувствовал их запахи, слабые, но острые — чем-то напоминающие аромат сыра рокфор. Возможно это были демоны эе, которых Умай упомянула пару раз. Иногда к ней привязывались холодные косматые кляксы, разраставшиеся из неприметной точки. То, наверное, хладнокровно вампирили зловредные елы и еки. Иногда теплые языки словно облизывали весь лес и неторопливо тянулись к причитающей Умай — таков был, скорее всего, крутой тагэзи.

Пребывание в густом лесу, где не было и нет социализма, капитализма, даже феодализма, технократии и охлократии, где творение остановилось на пятом дне, помаленьку сняло у Василия ужас перед инфекционной структурой, засевшей в нем. Да и экстраморфин, который он пару раз заглатывал тайком, тоже ласкал психику.

Вокруг никто ни о чем не переживал, сознание тут еще дремало в природных зародышах, для леса все было правильно, все хорошо — но, само собой, пока не явились мужики с бензопилами. Ни у кого в этой чащобе не имелось ни малейшего повода страдать, обвинять и жаловаться в высшие инстанции. Соответственно, и взбаламученный ум-разум Василия угомонился. Сам он стал как зверь, внутри которого сидел с неясными намерениями еще один звереныш.

Впрочем, не все просто было с озверением Василия. Ему казалось порой, что он не бредет по зыбкой мшине вслед за Умай, чавкая сапогами, а тащится как ящер на панцирном брюхе по оранжевой грязи под лиловым небом, переставляя шесть расширяющихся книзу лап.

Там, в глубине созревают мощные горячие потоки, которые готовы вспучить поверхность здоровенным холмом, а потом подняться ввысь огромным желтым фонтаном, окруженным сеткой из разрядов. А еще ему хочется запустить челюсти в спину Умай и сделать из нее кормушку для родных, дорогих и близких личинок-лярв.

Василий не знал, подозревает ли шулма о его желаниях; во всяком случае она не подавала виду, пока он преодолевал свои «оранжевые» мысли.

А он боролся с ящерным мышлением с помощью возвышенных теологических дум. Он понимал, что религиозная отсталость Умай не вызывает в нем отвращения, хотя лично себя не мог упрекнуть в идолопоклонстве. Он считал себя монотеистом, который так погряз в общем обмене веществ и прочей суете, что о нем несколько подзабыл Господь Бог. Его личная вера включала такой важный пункт: едва он совершит нечто необычайное, выделится из общей массы человеческого вещества, как Око Небесное заметит его и возвысит. Сейчас Василий частенько чувствовал ширму, которая отделяет его от неизъяснимых глубин космоса, где могло существовать всякое, и в общем радовался, что она стоит. А с бездной пусть общается Умай — пока эта ширма не рухнет и для него тоже.

Впрочем, шулме все давалось не слишком тяжело. Она видимо не претендовала на спасение своей души, рассчитывая после смерти превратиться в какую-нибудь белку или куст орешника. Ее сильное, но неяркое сознание вливалось в ту глубину, которая прикрывалось лесом, чтобы в конце концов раствориться в ней. Этот процесс, видимо, казался Умай достаточно приятным и безболезненным, так что она не особенно даже испугалась, когда провалилась в очередную западно-сибирскую трясину. Очевидно в том ей поспособствовал какой-то лесной чертенок, чей злорадный писк Василий сумел уловить.

— Василий, — первый раз обратилась она к нему по имени, — что-то тянет меня, пособи.

Рютин выглянул из-за скособоченной ивы и заметил только голову Умай, торчащую из зеленоватой тины. Все, что он видел сейчас, казалось лишенным объема, просто нарисованным на какой-то зыбкой и тонкой поверхности. И Умай была нарисованной, и трясина тоже. И тут же он ощутил, что за этим рисунком скрывается что-то иное, настоящее пространство и настоящая колдунья, которая и в самом деле попалась в ловушку.

Ему первым делом захотелось не помогать, а оторвать эту голову, чтобы потом подруга отложила в получившийся мясной кокон свое яйцо, набухающее лярвами. Интересно, как она выглядит, эта подруга?

Он втянул воздух и прислушался. На свое удивление он заметил, что почти не чувствует флюидов страха Умай, и это несколько охладило его охотничий пыл. А потом он взял себя в руки. В человеческие руки.

Он сломал верхушку у ивы и протянул ее ведьме. Та сумела выпростать руку из грязи и уцепиться. Но борьба с трясиной закончилась только пять минут спустя. Шулма была женщиной довольно солидной комплекции, кроме того, несколько раз ему хотелось, чтобы она ушла с головушкой вниз и перестала им руководить.

Когда Умай выбралась наконец, — а это было похоже на то, что распахнулась дверь, ведущая наружу, — малоаппетитная женщина представляла собой что-то вроде большого комка грязи.

— Собери-ка хворосту, — распорядилась она.

Тут зверь-в-Рютине заставил его пожалеть, что он вытащил ведьму — не успела жизнь кое-как спасти, а уже распоряжается.

Когда он вернулся с полной охапкой, шулма сидела в одном только оренбургском пуховом платке, который доселе приходилось ему таскать в своем вещевом мешке.

Хотя хворост был сырой, огонь на удивление занялся быстро и весело.

— Давай-ка водкой разотрем, — из вежливости предложил Василий.

На удивление, ведьма быстро согласилась.

Кожа у шулмы оказалась гладкая, конечно же, маслянистая, как будто даже лакированная немного. Когда его рука продвинулась от плечей пониже, он неожиданно почувствовал натяжение своих трусов.

«Неужели ты позарился на эту медведицу? Это будет называться скотоложество.»— предупредил он сам себя.

Однако медведистость Умай сейчас не казалась отрицательным свойством. Сейчас она сидела, по-женски точно прикрыв платком свои мясистые бока, но почти открыв тугие дыни грудей и налитые половинки зада.

Василий увидел в шулме определенную соразмерность, верную подобранность округлых деталей и даже определенное изящество в подбородке, ушах, щиколотках.

А зверю-в-Рютине была симпатична и мясистость, и маслянистость…

Ладонь Василия двинулась от круглых коленей дальше, вглубь. Рука скользила как змея, туда, откуда разносилось пение ведьминского естества. Ее пальцы ухватились за «ствол молодого бойца» и попытались сбить прицел. Но те красные каналы, которые бороздили его тело, сейчас уходили дальше, пронзая пространство и любую плоть. Ящер, который гнездился в Рютине, неумолимо надвинулся на бедную ведьму, разложил ее вдоль мягкого пружинящего грунта и внедрился внутрь. Василий сам с удивлением наблюдал, что вытворяет находящийся в нем зверь с бедной женщиной. Сейчас он отчетливо ощущал напряжение и раскручивание сидящей в нем чужеродной структуры. В том числе и того канала, что тянулся прямо через член. Ящер явно пытался замучить Умай, получая именно от этого удовольствие и энергетическое подкрепление. И кстати, не только ящер, но и соединенный с ним цветок из семнадцати Пузырей.

Зверь хотел как будто проткнуть ведьму и узнать, что там, за ней. Но не тут то было. Она быстро взяла себя под контроль. Василий почувствовал, что ладонь шулмы, оказавшаяся у него на спине, как бы ухватила его за крестец. В этот момент ящер-в-нем хотел впиться ей в глотку, но она успела рвануть какой-то корень.

Корень этот относился к чужеродной структуре, но все равно стало очень больно. Василий, не успев огорчиться, увидел над собой стебель, уходящий в небо. Он мигом поднялся по нему вплоть до самого цветка, состоящего из семнадцати разнокалиберных Пузырей.

И тотчас из-за сильного натяжения одна за другой стали рваться волокна и канальцы стебля. Он ощущал постоянное падение, и страшное головокружение, и тошноту. И одновременно что-то отчаянно сопротивлялось внутри Василия, доставляя все большую боль, которая не имела никакой привязки к телу, но вонзалась в центры ощущений. Из-за этого он закручинился, завыл, застонал, а взгляд его потемнел.

Вскоре в темноте осталась лишь одна мерцающая ниточка, кроме нее он ничего не различал.

Он двинулся по этой ниточке, становясь маленьким и незаметным. Боль закрасилась приятными, хотя и странными ощущениями. В конце концов он усох, стянулся в точку, он пришел туда, откуда когда-то явился, откуда пророс и выплыл, где не было ни времени, ни пространства, ни боли, ни мысли, ни привязанности, ни хорошего, ни плохого, ни «ты», ни "я"…

Освободившись от мрака, он понял, что лежит на одеяле, постеленном поверх еловых лап, рядом с небольшим костерком.

Боли не было, только сильная слабость. Над ним склонялось лицо Умай. Круглое и светлое как луна.