У самого Черного моря. Книга II

Круто полезли вверх и сразу пошли в атаку.

Из города наблюдали бой катера и подумали было, что это от его меткого залпа загорелся один из немецких самолетов. Но когда тот резко пошел к воде, все увидели, что его сопровождает «Яковлев». Машина ярко выделялась на фоне отяжелевшего, иссиня-черного неба: с моря надвигался шторм.

Они приземлились, когда уже совсем стемнело.

Видимо, кое-какие вести уже дошли с наземных постов до аэродрома, потому что командир полка шагнул из темноты и полушутя бросил Владимиру:

— Нельзя же так, капитан! Если каждый из наших пилотов ежедневно будет вытворять такое — у Гитлера не останется летчиков…

— А может быть это и к лучшему, — отпарировал Наржимский. — Забот у фюрера будет меньше.

Цель — анапа

Вторые сутки небо над Геленджиком было затянуто тучами. И, как испарина земли, навстречу им тянулись слоистые облака белого промозглого тумана.

Мы как раз кляли небесную канцелярию, а заодно и всех наших метеорологов, когда за мной прибыл посыльный из штаба.

— Вот какие дела, товарищ Авдеев, — командующий помолчал, испытующе взглянул на меня. — Знаю: ребята последние дни поизмотались, но что делать… Война есть война… Одним словом, нам стало известно, что в Анапе противник сосредоточивает быстроходные десантные баржи и торпедные катера. Нужно проверить эти сведения. А заодно посмотрите, что делается и на немецком аэродроме у Анапы… Как все это сделать — не вас учить…

— Слушаю, товарищ командующий!

— Ну вот, и действуйте! — он вышел из-за стола и пожал руку.

— Кстати, вот ознакомьтесь. Немецкая новинка. Посмотрите.

Я взял листки бумаги и прочел: «Торпедные катера типа „С-6“ появились в Черном море в начале 1942 года. Данные катера следующие: длина 36 м и ширина 5 м, водоизмещение 62 тонны, максимальная скорость хода 40 узлов. На катере установлены два мотора по 1200 л. с. с непосредственным впрыском горючего. Личный состав 10 человек.

Вооружение „С-6“ — два носовых торпедных аппарата. Калибр торпед 500 мм. Зенитное вооружение от одной до трех 20-мм пушек. Используется противником при охране караванов, для несения патрульной службы в своих базовых районах и в ночное время для нападения на корабли в открытом море и на коммуникациях. Катер „С-6“ сильно уязвим пушечно-пулеметным огнем, так как имеет моторы жидкостного охлаждения и запас быстро воспламеняющегося авиационного бензина (в кормовой части). От огня наших самолетов спасается маневрированием»…

— Что же, будем охотиться и на этого хищника! — Только не увлекайтесь, Авдеев! Помните — нам нужна разведка, а не гибель летчиков. Объекты в Анапе — вещь серьезная. Там сосредоточено много зенитных установок, да и немецкие аэродромы рядом…

«Кого послать? — размышлял я, возвращаясь из штаба. — Вероятно, Белозерова». Этот мастер разведки, впоследствии Герой Советского Союза, командовал разведывательным звеном. На машинах Белозерова мы установили импровизированные самодельные фотоаппараты. Хитрый механизм соединял аппарат с кнопкой. Летчик нажимал ее, производился снимок и автоматическая перестановка кадра.

Я понимаю, что, посмотри сегодняшний пилот-разведчик на нашу аппаратуру, установленную тогда на «яках», это зрелище доставило бы ему немало веселых минут.

А тогда… Тогда мы гордились изобретательностью наших умельцев. Ждать, пока подойдет новая аппаратура, мы не могли и по мере возможности искали выход из положения своими силами…

Звено истребителей, которое вел я, прикрыло звено разведчиков. Облака помогли нам. Вероятно, гитлеровцы решили, что в такую погоду ждать опасности неоткуда: с их аэродрома не поднялся ни один «мессер».

Аппараты Белозерова и на этот раз не подвели. На проявленной фотопленке были отчетливо видны торпедные катера и десантные баржи противника. Маленькие белые черточки, лучами отходившие от линий пирсов, ясно виднелись на снимках.

Но немцы, конечно же, не могли не заметить наших разведчиков. И они ясно представляли себе, что последует за их появлением. Ждать гитлеровцы не будут: рассредоточат корабли по бухтам, укроют в малоприметных с воздуха местах.

Промедление здесь, если не смерти, то проигранной операции подобно.

Запрашиваю разрешение штаба на боевой вылет. Получаю добро, созваниваюсь с командиром штурмовиков.

— Друже, пора!

Нашим коллегам такие операции не в новость. Их реактивные снаряды — «эрэсы» — и пушки отлично приспособлены для штурмовок торпедных катеров.

Вижу, как звено за звеном поднимаются в воздух штурмовики. Делают круг над аэродромом.

Пора и нам. Взлетаем. Разбиваемся в воздухе на две группы: на группу прикрытия и ударную. Первая будет прикрывать непосредственно штурмовики. Вторая — блокировать гитлеровский аэродром. Я — во главе ударной.

Взлетев последним и проверив, что группы в сборе, ложусь на маршрут. Оглядываюсь. Летчики, четко выдерживая интервалы, следуют за ведущими. Шестерки «Ильюшиных» идут в строю «пеленг». Мы, истребители, — парами и четверками.

Прежде всего — скрытность. От нее зависит если не сто, то во всяком случае семьдесят пять процентов успеха нашего замысла.

Дойдя до моря, переходим на бреющий. Внизу, всего в каких-нибудь тридцати — сорока метрах, под плоскостями машин бушует море. Резкий декабрьский ветер гонит над волнами холодную водяную пыль. Кажется, брызги от сшибающихся в ожесточенной своей схватке могучих валов вот-вот накроют самолеты.

Нервы у ребят крепкие. Никто не поддается соблазну подняться немного выше. У Абрау-Дюрсо проходим даже ниже обрыва. Это несколько рискованно, но зато нас не засекут с берега.

У Анапы горы понижаются. Пора. Вырываюсь со своими ведомыми вперед и иду на гитлеровский аэродром. Нужно успеть предупредить взлет немецких истребителей, иначе атака может быть сорвана.

Ударную группу делю на подгруппы. Пара старшего лейтенанта Протасова будет меня прикрывать. Протасов — надежный телохранитель, отличный летчик, он никогда не терял ведущего и не только хорошо прикрывал, обеспечивая атаку, но и сам при удобном случае наносил быстрый, неотразимый удар. На его счету уже не одна победа. Иван Иванович — штурман полка, немалый начальник, но чрезвычайно скромный товарищ, поэтому ходит всегда за ведомого. И любой из пилотов считает за честь летать с ним.

На скорости подходим к аэродрому. И надо сказать, едва успели: пара Ме-109 идет на взлет. С ходу атакуем. Передний «мессер» взорвался. Густой черный дым закрыл взлетную полосу, на секунды заслонил второй вражеский истребитель. Ребята бьют почти наугад. Наверное, это и называется военным счастьем. Едва опал высокий столб хмари, мы увидели, что и второй «мессер» пылает. Теперь — не дать взлететь другим. Бьем по машинам, канонирам, по бегущим к истребителям людям. Одна, вторая, третья фигурки неподвижно застывают на земле.

Аэродром блокирован. Вижу, как через несколько минут вступают в бой группы прикрытия «илов»: это с соседних немецких баз успели подойти истребители.

А в это время, набрав высоту до шестисот метров, на порт обрушиваются штурмовики. Огненные хвосты вырываются из-под плоскостей машин: в дело вступили «эрэсы». Бьют пушки. В одном, втором, третьем месте вспыхивают БДБ — быстроходные десантные баржи. От прямого попадания снаряда щепками разлетается торпедный катер. Другой окутывает туча белого дыма. Ее разрывают огненные молнии: видимо, на катере взорвались торпеды.

Второй заход, третий. На мечущихся по набережной и пирсам гитлеровцев сыплются мелкие бомбы. И снова вспыхивают, как свечи, баржи и катера…

Замечаю: в хвост к Михаилу Грибу заходят два Ме-109. Увлеченный боем, он кажется, не видит опасности. Кричу:

— Внимание, Гриб! Тебя атакуют!..

Да, наш одессит попал в переплет. Весельчаку, балагуру сейчас не до шуток. Единственно, что успевает Гриб, — молниеносно бросает машину в переворот, уходит из-под удара. На первый случай можно мириться и с этим. Спешу на помощь, но меня упреждают два «яка». Это Протасов издали открывает огонь. Немцы отваливают, оставив след пулеметной очереди на плоскости Гриба. Впрочем, он заметил это, только вернувшись на аэродром.

— Увлекся, понимаешь, — оправдывался он. — Самому захотелось спикировать и поработать пушкой!

Мы тогда крепко поругались: уж кто-кто, а Гриб-то отлично знал, что цена такой «увлеченности», потеря бдительности в бою — цена жизни. А мы и так почти каждый день хоронили друзей…

Глубинными бомбами по… истребителям

Обстоятельства сложились так, что ранее нам не приходилось сталкиваться в бою с немецкими летающими лодками типа ГМ-138 и ГМ-140, окрещенными вскоре летчиками-истребителями «гамбургами».

Чаще всего немцы использовали их в качестве бомбардировщиков, торпедоносцев и разведчиков в открытом море.

Казалось бы, где им противостоять скоростным истребителям! Но они не только противостояли, но и выполняли задание и чаще всего на первых порах довольно свободно уходили от нашего преследования. Так продолжалось бы долго, если бы вскоре не удалось разгадать их замысла. Несколько весьма неудачных встреч с «гамбургами» заставили нас проанализировать их тактику.

Немецкие летающие лодки работали на минимальных высотах. Чаще всего ходили на бреющем. Старались, как правило, использовать низкую облачность. При появлении наших истребителей прижимались к самой воде, почти касаясь поверхности моря корпусом и поплавками. Вздумай истребитель атаковать «Гамбург» в таком положении — он почти неминуемо врезался бы в море.

Когда не было облачности, «гамбурги» старались выйти на освещенную солнцем поверхность моря. Это затрудняло наблюдение за ними.

В случае же, если столкновение с истребителями становилось неизбежным, немцы успешно маневрировали скоростью. Увидев наш атакующий самолет, гитлеровец немедленно уменьшал скорость до минимальной. Истребитель проскакивал мимо, а стрелки «Гамбурга» вели в это время по нему пушечно-пулеметный огонь из передней кабины летающей лодки.

За самое короткое время мы имели пять встреч с машинами подобного типа. А сбить удалось только одну. Несмотря на то, что в боях принимали участие опытнейшие наши пилоты, уже имевшие на своем счету до семи-восьми сбитых самолетов противника.

Как-то Алексеев и Данилко прикрывали на переходе лидер «Харьков». Неожиданно в милях восьмидесяти от берега появился ГМ-140.

С дистанции 500–400 метров летчики вышли в лобовую атаку на гитлеровца. Казалось бы, исход ее был предрешен. Но «Гамбург» оказался невредимым: на огромной скорости истребители, осыпаемые градом пуль и снарядов, проскочили мимо врага.

Две повторных атаки сзади. Одна — сверху, с дистанции всего каких-нибудь двести метров. Никаких результатов. Казалось, что у «Гамбурга» немного забарахлил мотор. Горючее кончалось. Алексеев и Данилко повернули на свой аэродром. Гитлеровец — в сторону Турции.

Седушкин и Михайлов, шедшие на Як-1, повстречались с «Гамбургом» в сорока милях от берега на траверзе Гагры. Пять раз атаковали они летающую лодку: сверху, сзади, с дистанции сто, сто пятьдесят метров. Все, что им удалось — убить стрелка в задней кабине, повредить мотор. Боезапас был израсходован, и преследование пришлось прекратить. Немец снова ушел в сторону Турции.

— Что они, заколдованные, что ли! — чертыхался Алексеев.

— Как уж схватились, а он выскальзывает, — комментировал Михайлов.

Печальная хроника неудач продолжалась…

22 декабря Алексеев атакует «Гамбург» на траверзе Гудауты. Неудача.

24 декабря Белозеров и Юдин на ЛаГГ-3 встретились с «Гамбургами» на траверзе Адлера. Удалось лишь поразить стрелка в задней кабине. Восемь атак не дали результата. Гитлеровец уходил, касаясь поплавками воды.

— Хватит! — не выдержав, командир полка Юмашев стукнул кулаком по столу. — Хватит! Скоро над нами будет смеяться весь Черноморский флот. Пора во всем этом разобраться. Всех ко мне на совещание…

Оглядев хмурых летчиков, сказал:

— Нервы будем распускать после войны. Алексеев!

— Я.

— Вам больше, чем другим, пришлось встречаться с «гамбургами». В чем, на ваш взгляд, причины наших неудач?

— Во-первых, мы еще не привыкли вести бой в обстановке, когда противник в буквальном смысле этого слова касается воды…

— А, во-вторых?

— Во-вторых, видимо, мы недооцениваем запас живучести этих машин. «Гамбург-140» несет мотор с воздушным охлаждением. «Гамбург-138» имеет большие габариты. Где-то — это минус. В условиях преследования — дополнительный запас живучести.

— А вы что думаете по этому поводу, Белозеров?

— Думаю, что ведущий и ведомый неправильно распределяют свои задачи в бою, неправильно действуют. Один из нас идет в атаку на поражение. Другой ее имитирует, отвлекает на себя огонь противника. Но вход в атаку и выход из нее производит на увеличенных дальностях. Такая имитация мало кого может обмануть.

— Что ж, это дельно… Продолжайте.

— В конечном счете это приводит к тому, что один из атакующих, израсходовав весь боезапас, вынужден уходить на аэродром.

— Второй, — в разговор вступил Алексеев, — второй, имея еще более полукомплекта боезапаса, также возвращается домой. Не может же он бросить напарника.

— Где же выход?

— Выход есть. Мы тут мозговали с ребятами… Летчик, израсходовавший боезапас, должен продолжать атаки, имитировать бой. А второй — вести огонь на поражение. Иными словами, ведомый и ведущий в данном случае должны поменяться местами… Можно иначе. Не имитировать, а бить. Одновременно с разных сторон.

Долго шел этот разговор.

— Ну что же, — подытожил споры командир, — попробуем для начала поднимать в воздух по две пары истребителей. А там посмотрим…

— Внимание, внимание! На траверзе Гудауты — «Гамбург-138».

— По машинам!

Томашевский идет в паре с Кособьянцем, Клюков — с Сиковым. С КП полка мы наводим их на цель.

Заметив наши ЛаГГ-3, гитлеровец, используя старей прием, стал круто снижаться. Вот уже поплавки его коснулись воды, по морю побежали две белопенные дорожки. Томашевский пикирует. Бьет с дистанции всего каких-нибудь ста метров. Старается попасть по моторам и кабине пилота. «Гамбург» взлетает, бешено огрызается. Его задний стрелок ведет пушечно-пулеметный огонь.

Второй ЛаГГ-3 пытается зайти с хвоста на бреющем, и… — мы никак не ожидали такого — «Гамбург» начинает сбрасывать глубинные бомбы. Высокие смерчи воды встают над морем, заставляя истребитель подняться выше. Опять неудача!

Томашевский повторяет заход. Кажется, он решил умереть, но достать огнем ненавистную машину. Бьет. Есть попадание! «Гамбург» резко потянуло на нос. Пилот справился, быстро выровнял самолет, только лодкой задел за воду. И снова продолжал лететь. Лететь с креном на правое крыло и с дымящимся правым мотором. Лететь, огрызаясь с еще большей яростью, чем прежде.

В атаку заходит Клюков. Фашисты встречают его огнем. Снаряд перебивает ему трос руля поворота. Второй разрывается в правой плоскости. Клюков вынужден уходить на аэродром.

В бой вступает Сиков. Меткая очередь — и у Гамбурга загорелся правый мотор. Но гитлеровец не теряется: он бросает самолет из стороны в сторону, маневрирует, уклоняясь от огня истребителя.

Теперь очередь за Кособьянцем. Ему уже легче: товарищи вывели из строя стрелков, прикрывавших хвост «Гамбурга». Заход. Второй. Третий. Резко накренившись, фашистский самолет врезается в волну.

Таким было начало. Не все на войне делается сразу и просто. Опыт оплачивается кровью, и мастерство состоит в том, чтобы ее было пролито как можно меньше.

Далее было легче. «Гамбурги» валились на землю и в море так же, как «мессеры» и «хейнкели».

Но совсем без улыбки слушал я однажды, как Алексеев поучал молодых летчиков:

— Не обольщайтесь успехом, если вам удастся вывести из строя стрелка на хвостовой турели «Гамбурга». Его тут же подменит второй. Внимательно следите за противником, когда преследуете его на бреющем. Фашисты в таких случаях сбрасывают глубинные бомбы. Огромные столбы воды, поднимающиеся при их взрыве, могут быть смертельными для атакующего…

Глубинные бомбы и скоростной истребитель… Расскажи кто-нибудь мне ранее об этих двух понятиях, я решил бы, что вижу перед собой либо профана, либо шутника.

«Ягуар» не вернется на базу

Техник любимовской «кобры» озабоченно отозвал в сторону приятеля:

— Не знаю, что и делать! Командир сам решил идти сегодня в бой.

— Это же сумасшествие. Его собьют. У него же такой длительный перерыв. Да и ноги…

— Сам знаю. Но он приказал…

— Может быть, сообщить кому-нибудь из начальства?

— Ты с ума сошел! После такого он отчислит меня из полка.

— Ребята, а вы в общем-то неправы, — вмешался в разговор подошедший моторист. — Ведь Любимов — летчик. А вот если бы ты сам был летчиком, — моторист обратился к технику, — ты смог бы не летать? Ясно, что не смог бы. А потом Любимову нужно снова поверить в свои силы…

Вероятно, моторист в чем-то глубоко важном был прав, потому что после того, как весть о решении Любимова самому идти в бой быстро распространилась по аэродрому, его никто не решился отговаривать: ни техник, ни начальник штаба, ни комиссар полка.