Библия-Миллениум. Книга 1

Фамарь же была на вершине счастья. Дом и Иуда оказались именно такими, какими когда-то их описывал Ир. Она — молодая девчонка, выросшая в деревне, среди разврата и побоев, — была ослеплена монументальной фреской семейного очага. Замуж за Ира вышла потому, что он обещал ей эту картинку! Стремилась к ней все эти годы. И вот, наконец-то!

У Ира же сложилось ощущение, что, пока он, галантно пропустив супругу в дверь родительского дома вперед себя, замер в почтительном поклоне, Иуда эту самую дверь за его женой захлопнул, оставив вежливого сына-дурака на улице.

Свекор мог часами просиживать на кухне, глядя на крепкий зад и мощную спину Фамарь, которая пела дурацкие песенки и готовила сытную, жирную еду. Шуа неловко пыталась вклиниться между титаническим телом невестки и мужем, но ей просто не хватало места. В итоге она толкала Фамарь под локоть, та что-нибудь била, и тогда Шуа принималась кричать, что та неуклюжая корова. Однажды Иуда замахнулся на жену и заорал, что та «сама корова неуклюжая, жирная недотепа, и нечего тут скандалить — сама виновата». Шуа закрылась руками от его брани, как будто он и вправду ее бил, посмотрела на мужа, потом на невестку и разрыдалась.

Фамарь все делала лучше свекрови — готовила, стирала, шила, убирала. Но главное, в чем Шуа ей безнадежно проигрывала, — невестка была молода, по-своему красива, а главное, абсолютно здорова. Природный румянец, густые волосы, убранные в классическую, картинную косу, мощное тело, дышащее свежестью…

— Вот, привел! А мать-то дура! Мать спрашивать не надо! — упрекала она сына со слезами на глазах, украдкой следя за его реакцией, но Ир, открыв в армии неиссякаемый спиртовой источник независимости, дебильно улыбался, дыша сочным перегаром. Занимался с женой любовью каждую ночь и иногда днем так, что кровать стонала и грозила развалиться, возвещая всему дому, что Ир жив, здоров и еще долго намеревается оставаться таковым. Высокий, красивый, загорелый, молодой и вечно пьяный, он шутил, смеялся, пил водку стаканами — словом, вел себя так, словно снимался в нескончаемом сериале про сельский праздник.

Много раз в мечтах ему рисовалось, как они с отцом сойдутся в решающем поединке. Ир дрожал от нетерпения, но Иуда, словно угадав его намерения, изменил тактику. Он больше не давил на старшего сына как бульдозер, тем более что и сам Ир больше не стоял насмерть, а заранее ложился, раскатывался в лепешку, лишая отца каких бы то ни было шансов себя раздавить. Иуда, как прирожденный стратег, сменил свою тактику на серии точечных ударов, метких и болезненных, поражающих сына в самое сердце.

Ир со злостью следил за тем, как отец выгружает из машины продовольственные припасы, намеренно сидя на крыльце, пока отец таскал все сам мимо него в дом. Место было идеальное — теплый день, Ир в удобных брюках и кроссовках, двор почти пуст, песок плотно утрамбован. Отличные условия для боя насмерть. Но отец как будто не видел его. Наконец, Ир решил сам сделать выпад.

— Может, тебе помочь? — спросил он, глядя исподлобья.

— Нет, зачем? — елейно ответил Иуда. — Я купил, привез, разгружаю. Ты будешь только есть помогать.

Удар в десятку. Ир залился красной краской и пристыженно убрался в свою конуру.

— Я его ненавижу! — сказал он жене ночью.

Та отстранила мужа, села, выпрямив плечи, и как-то свысока сказала:

— Сначала бы добился того же, что он, а потом бы говорил! — и легла, повернувшись к мужу спиной. Ее слова ударили по его эрегированному члену с такой силой, что у Ира от боли пересеклось дыхание, он скорчился в судороге на краю постели, крепко сжал веки, но слезы победили его. Он старался не шевелиться, чтобы не выдать себя, но жена поняла, что он плачет. Криво усмехнувшись, бросила полотенце, чтобы Ир мог высморкаться и не шмыгал носом. Так он был уничтожен, растерт в порошок. Ему казалось, что он ревет на весь дом. Как когда-то Онан.

На следующий день он напился так, что, очнувшись, не мог понять, где он и как долго тут лежит. Огляделся и понял, что под лестницей, ведущей на второй этаж. С трудом выполз, глянул на кухне на часы. Четыре… Утра или дня? Никого нет. Холодно. Значит, утра… Поднялся наверх с единственным желанием выпить всю воду из графина, обнять Фамарь и согреться, но наверху ее не оказалось. Он встревожился, первым делом кинулся к шкафу — на месте ли ее вещи? Неужели ушла? Ир облегченно выдохнул, увидев весь кричащий, безвкусный гардероб, аккуратно висящий на вешалках. Он стал бродить по дому, все ускоряя шаги, и вскоре носился как ошпаренный туда-сюда. Ему очень хотелось в туалет, но почему-то и в голову не приходило пойти туда, до того как он найдет жену. И вот он галопом мчится по дому, заглядывая во все углы. Что-то шевельнулось внутри. Интуиция, что ли…

— Папа! Папа!

Иуда неслышно вырос за его спиной. Как дух.

— Папа, я нигде не могу найти Фамарь…

Отец расплылся в широчайшей улыбке кота, сожравшего горшок масла.

— Может, сбежала от тебя? А? — Иуда хлопнул сына по щеке и снова растворился. Сын же остался в одиночестве стоять в утреннем холоде пустого дома, потерянным в клубах мерзкого сырого тумана, с шевелящейся, как змея внутри желудка, догадкой, которую он очень старался оставить неясной.

Шуа заболела и не выходила из своей комнаты. Ир заглянул к ней. Увидев сына, она немедленно разрыдалась, как будто хорошо отрепетировала свое поведение на случай его визита.

— Посмотри, чего наделал! Вот урок тебе, как мать не уважать! — и залилась слезами. — Ничего не можешь, даже бабу свою приструнить! Не сын ты мне, не сын! Скотина бессильная! — Шуа упала лицом в подушку. — Яду мне! Некому защитить меня старую! Умру уж лучше, чем так жить! Ну что ты можешь? Что ты вообще в жизни можешь?! Ни учиться не мог, ни служить, ни жениться нормально, ни на работу устроиться!

Шуа целенаправленно таранила в одну точку. Глаза Ира краснели, он свирепел, сжимал кулаки, но молчал.

— Тварь ты неблагодарная! Не мужик ты, не мужик, слышишь!

Рука Ира дрожала, рвалась вперед, и, наконец, он не выдержал. Наотмашь, со всей силы, влепил матери затрещину так, что та слетела с кровати и завыла нечеловеческим голосом.

Вбежали Иуда и Фамарь. Дальше он плохо помнил. Он кричал, отец хотел ударить его, но Ир, схватив стул, принялся крушить все вокруг, рассыпая удары направо и налево. Безумная ярость залила ему глаза красной пеленой, он видел только черные, мечущиеся в панике тени, на которые бросался, осыпая ударами и руганью. Потом все почернело.

Очнулся он связанным по рукам и ногам смирительной рубашкой в белой палате с решетками на окнах. Затылок сильно ломило. Потом он узнал, что это Фамарь ударила его кочергой по голове.

Выпустили из лечебницы через месяц. Через какое-то время давление отца, обусловленное финансовой зависимостью Ира, оказалось полным. Глаза старшего сына теперь не высыхали от слез. Осознание собственного бессилия вызывало гнев, который разрушал свое вместилище, не находя выхода. Ир потребовал развода, и это последнее, в чем он остался непреклонным. Пригрозил отцу разделом имущества. Неожиданно на сторону сына встала Шуа и, впервые повысив на мужа голос, сказала, что если он будет и дальше «защищать эту суку, то она подаст на развод и тоже потребует свою долю». Иуда сдался. Фамарь выдворили обратно, в родную деревню.

Ир запил, устроить его на работу не помогла даже протекция всемогущего отца. Уже с утра аккордеон, с которым Ир теперь не расставался, своим гнусавым, шарманочным, истеричным голосом принимался аккомпанировать пьяному, в прошлом герою многих горячих точек, получателю осколочных ранений, а теперь исполнителю-любителю революционных песен.

— Там, где пехота не пройдет и бронепоезд не промчится, тяжелый танк не проползет, — там пролетит стальная птица! — пел Ир, лежа на спине посреди двора, любовно и вальяжно растягивая аккордеон.

Иуда при каждом удобном случае пинал необъятный зад Шуа и говорил:

— Вот! Это все твое домашнее воспитание! «Сю-сю, сю-сю», «деточка»… Тьфу!

Шуа краснела, смущенно опускала глаза, уходила и плакала. Если Ир попадался ей в этот момент под руку, то давала ему пощечины и кричала:

— Тебе сказано! Не лезь отцу на глаза! — потом обнимала его и, сильно прижимая к себе, начинала причитать: — Да что ж ты у меня такой! Сыночек мой, милый. Вроде и все было. Это сучка — жена твоя! Довела. Испортила ребенка моего! Убила бы стерву! Ишь, завлекла, женила! Ох! Уйди от меня! Видеть тебя, скотину пьяную, не могу! — и уже одна заливалась слезами.

«Эсперали», «торпеды», гипноз, кодирование, заговоры, чудовищные народные средства, телепатическое воздействие через фотографию — весь спектр пыток современной наркологии и средневекового бреда был испытан на Ире.

— Весь мой бунт — это отчаянное стремление воздуха хоть что-нибудь весить. Но я даже не воздух! Я какой-то вакуум! Полное ничто! Я хотел! Я думал… Я думал, если не сдамся, если буду бороться… Если буду бежать! Вперед! То, может быть, когда-нибудь оторвусь, взлечу! И увижу, какое оно — небо! Какое оно под вечными, окутывающими нас облаками! Они так давят! Они всегда сверху! То, что они сверху, дает им повод всегда считать себя правыми! Небо никогда не ошибается — оно часть природы! Оно может взять и прихлопнуть тебя, как червя, в любой момент, обрушить на тебя потоки холодной воды, тонны снега! Я не хочу видеть этих облаков! У меня осталось только одно желание — подняться над ними. Хоть на миг увидеть солнце! Настоящее солнце, а не те жалкие, тусклые его ошметки, что пропускают к нам облака! Вот увидишь, я взлечу!

Это обычный трезвый бред Ира. Он говорит, говорит, выплескивая свой страх потоком бессвязных слов. Ничего не значащие фразы извергаются каждый раз, когда Ир больше не может выносить собственной трезвости, когда реальность рвет всеми своими шипами плотную пелену спиртовых облаков, и Ир падает на услужливо расставленные жизнью колья.

И только когда он снова начинает пить, напевая себе под нос: «Где бронепоезд не пройдет, и м-м-м не промчится, тяжелый танк не проползет, — там пролетит стальная птица!» — только тогда, глядя на его счастливую физиономию, Иуда злится.

— Да он просто издевается! — пинает он пьяного до бесчувствия сына, наглядно демонстрирующего бессилие традиционной и нетрадиционной медицины. Он не видит блаженной улыбки Ира, расплывшейся от уха до уха. Ир представляется себе витязем в сверкающих несокрушимых доспехах собственного алкоголизма. Непобедимый воин, с улыбкой отбивающий бутылкой сыплющиеся на него стрелы и копья. Герой. Ир Непобедимый. Это не болезнь. Это самооборона.

— Гв-вардия ум-мир-р-р-р-а-ет, но не сдается! — заплетающимся языком кричал Ир и заходился истерическим смехом вперемешку с пьяными слезами.

Иуда скрежетал зубами и уходил. Он мог убить старшего сына — но не получил бы никакого удовлетворения от своего праведного гнева. Ведь лишение жизни как наказание имеет смысл только тогда, когда эта самая жизнь имеет для лишаемого ее исключительную ценность. А Иру было совершенно наплевать на свою иждивенческую жизнь, на себя самого, на грозящие ему неприятности. Это лишало последние карательных свойств. Он изобрел универсальную тактику. Его просто нельзя наказать, напугать, заставить мучиться стыдом.

— Знаешь, я никогда не брошу пить, — торжественно поклялся Онану Ир, прикладывая к синякам мокрое полотенце.

Громоотводом выступала Шуа. Бездна безгласия принимала в себя весь камнепад. Иуда обвинял ее во всем, начиная с того, что она отвратительная мать и жена, и заканчивая бедами человечества. Связь здесь очевидна — так как Шуа плохая мать и жена, а она женщина, то, следовательно, большинство женщин — отвратительные матери и жены. Ухитряются вырастить вот таких вот дебильных детей даже от Иуды (далее следует пространное перечисление заслуг), таким образом, большинство детей — уроды! А о каком прогрессе и процветании может идти речь, когда даже слабый ручеек героических генов растворяется в мутном потоке глупости, лености и безответственности…

— Хочешь, чтобы что-то вышло хорошо, — сделай это сам!

Потом задумался и с какой-то надеждой спросил:

— Шуа? Ну скажи, это точно мои дети?..

Сразу после смерти Онана Иуда всю свою отцовскую «заботу» немедленно обратил на Ира, чтобы не проронить зря ни капли. Вознамерился во что бы то ни стало сделать старшего сына человеком.

— Нельзя и тебя упустить! — крикнул он и, заломив руки, помчался в кабинет.

Через час он объявил, что все устроил — сразу после похорон брата Ир отправится в психушку тюремного типа. Ради этого Иуда «пустил в ход свои связи», и Иру «пришили дело», он получит постановление суда о признании старшего сына алкоголиком и направление на принудительное лечение от алкоголизма.

— Ты сам меня вынудил, сынок! Мне тяжело было это делать — ты ведь мой сын, но другого выхода нет! Потом, может быть через много лет, когда в твоей жизни все наладится, может быть… Ты поймешь и еще будешь благодарить меня.

Иуда вышел, хлопнув дверью, оставив сына стоять обугленным деревом, в которое только что ударила молния.

Поминки Онана проходили очень торжественно. Тело младшего покоилось на возвышении во дворе. Впрочем, присутствующие не обращали на него никакого внимания. Все старались ободрить и поддержать Иуду. Великая скорбь заставила лицо отца почернеть и осунуться, но он стойко принимал соболезнования. В отличие от жены, для которой каждое «ваш сын был…» оборачивалось безудержным рыданием и приступами удушья.

Внезапно откуда-то сверху, как раскат грома, заставив присутствующих замереть и затихнуть, грянул аккордеон.

Все подняли глаза. На крыше дома возле трубы стоял Ир в военной форме, в орденах, среди которых выделялась золотая звезда героя, и, пританцовывая, играл развеселую песню «Эх, яблочко! Куда ты катишься…»

Иуда побелел, стремглав кинулся в дом и через секунду вылетел из него с ружьем наперевес. Гости зашумели и набросились на обезумевшего отца, повалили его наземь, отобрали оружие.

Солнце, вышедшее из-за тучи, брызнуло позади Ира лучами во все стороны, образовав вокруг него огненный нимб, ослепивший на мгновение всех стоявших внизу. Ир засмеялся. Смеялся так, что дом содрогался. Дальнейшее очевидцы запомнили на всю жизнь — Ир раскинул руки, словно стальные крылья, и взмыл вверх. Долю секунды он летел, отражая солнце, а затем стремительно рухнул вниз. Его тело замерло на уровне второго этажа, несколько раз подпрыгнуло и закачалось на веревке, как тряпичная кукла, подвешенная за шею. Дико завизжал старый аккордеон, зацепившийся за карниз, растягиваясь на запавшем си-бемоле.

ШУА

Никогда не работавшая Шуа, «дура простоволосая», как называл ее Иуда, в молодости была очень заносчива. Положение и состояние родителей, удачное замужество сделали ее снобкой, кривящей нос от котлет с картофелем. Только изысканный куриный суп с грибами или филе лосося! Карьера Иуды началась раньше и шла успешнее, чем у всех его однокурсников. Шуа имела привычку одеться пошикарнее и явиться к кому-нибудь в гости со словами утешения:

— Вот, надрываешься! Бедная. И муж твой, такой толковый, а получает… Ой, беда.

Она доводила до истерики портних капризами и нелепыми пожеланиями. При абсолютном отсутствии вкуса и хорошей фигуры она требовала от них, чтобы сшитая одежда делала из нее стройную, статную красавицу. Однако вне зависимости от наряда из зеркала все равно смотрела девушка с надутыми губами, толстыми щеками, носом картошкой, с фигурой без четких признаков талии, с короткими ногами. Спина Шуа даже в молодости была покрыта толстыми белыми жирными складками, а грудь висела в разные стороны треугольными тряпочками. Бюст нельзя было назвать большим или маленьким — скорее длинным и плоским. В общем, в молодости она не была особенно красива, поговаривали, что Иуда женился на ней из-за приданого и положения ее отца — чиновника высокого ранга. Первые несколько лет Шуа, осознавая это, помыкала мужем, как хотела, кричала на него, даже била — Иуда все терпел. Затем внезапно тесть умер от сердечного приступа. Шуа, услышав это, упала в кресло и зарыдала. Иуда вопросительно посмотрел на нее.

— Папа умер… Ну что ты стоишь как идиот?! Воды и валерьянки! — заорала она на него. Иуда как-то странно улыбнулся и продолжал стоять.

— Ты что, оглох? — перестала плакать Шуа.

— Сама возьми! — отрезал Иуда и ушел в комнату.

Шуа пошла за ним, выкрикивая ругательства, и замахнулась. И вдруг тот, словно озверев, набросился на нее, методично нанося удар за ударом. Она никогда не видела его таким. Избитая, растрепанная, она не могла подняться. Сама потом не понимала, почему в тот же день не заявила на него, не подала на развод. И все изменилось. Муж приходил домой, когда считал нужным, обращался с ней, как с домработницей, в постели был груб, говорил ей гадости, бил во время полового акта, причинял боль. Мог задрать ей юбку прямо на кухне даже во время беременности.

Теперь толстая старая Шуа, готовая терпеть любые выходки Иуды, елейно заглядывающая в рот мужу, вызывала у жен сослуживцев Иуды злорадное торжество. Они на все голоса сочувствовали ее отекшим ногам, артриту, выпавшим зубам и полной ничтожности в доме.

Странно, жизнь ее, казалось бы, стала невыносимой, но она боялась потерять Иуду больше всего на свете. Потому отчаянно пыталась предвосхитить любую его прихоть, все безропотно сносила. Побои, ругань, презрение не пугали ее: другие женщины — вот чего она боялась более всего на свете.

Каждую ночь, когда Иуда не ночевал дома, она проводила в слезах, в тревоге, в страхе, что однажды он уйдет навсегда. Воображение рисовало ей длинноногих пышных красавиц, которые делают все, чтобы лишить ее мужа. У Шуа было очень неверное представление о женщинах, которых посещал ее муж. Она всегда считала, что с «блядями» Иуда ведет себя совершенно иначе. Приходит с цветами и конфетами, нежно и ласково опрокидывает их на постель, говорит с ними о любви. Словом, как с ней не было никогда. Женщины рисовались ее воображению утонченными, прекрасными, с высоким положением. На деле же все было совсем не так — Иуда ходил только к шлюхам, пользовавшимся репутацией самых бесстыдных и развратных. Он со своими друзьями набивал их полную машину и привозил в баню или «на природу», где пил, обзывал их, мог ударить, трахал всех очень грубо. Словом, все было совсем не так, как представляла Шуа.

Случайно узнав об этом, Шуа почти перестала беспокоиться, рассмеялась своим глупым страхам, какой она была дурой. Стала крепко спать и не обращать внимания на загулы мужа. Так продолжалось долго. Она была уверена в том, что Иуда не способен вообще любить, что он все делает по расчету или для мимолетного удовольствия. Она перестала бояться потерять его, ведь все равно по-своему он к ней привязан. Прежде всего их связывает общее имущество, потом дети и потом — такая женщина, каких она себе представляла в начале, не станет терпеть обращения Иуды, а на шлюхе он не женится.

Фамарь — жена старшего сына — стала ее кошмаром, обрушившимся, как снежная буря в середине июля. Она ненавидела невестку настолько, что несколько раз готовилась убить, но каждый раз или случай, или Иуда спасали ненавистную соперницу. Она подозревала, что они тайно встречаются. Когда Фамарь вертелась перед ней на кухне, Шуа отчетливо ощущала запах Иуды, исходивший от молодого тела невестки. Шуа ненавидела ее столь сильно, что при одном взгляде на Фамарь испытывала сильнейшую головную боль.

Фамарь обладала тем сочетанием душевных и физических качеств, что не могла не увлечь Иуду. Она была высокой, крепко сбитой, обладала покладистым, но в то же время порывистым характером, завидным здоровьем, шикарным в понимании Иуды телом — муж никогда не любил худых женщин. И эту женщину привел в дом собственный сын! Шуа пожертвовала бы, не задумываясь, Иром ради мужа. Она стала говорить, что их нужно отослать, пусть живут отдельно, что они тратят слишком много денег, сидят у них на шее, но все эти аргументы разбивались о молодое, полное страсти тело Фамарь, как елочные игрушки о каменный пол. Шуа с ненавистью колола шилом свои дряблые жирные ляжки. Если бы она выглядела лучше, если бы она была моложе! Это сводило ее с ума. Несколько раз она бросалась к шкафу, где хранились ружья, с единственным намерением — всадить все пули на свете в голову Фамарь, но шкаф был заперт на замок. Она билась об него, пыталась разбить дверцы топором — все тщетно, и тогда, обессилев, валилась возле шкафа на пол, обливаясь слезами.

Сердце болело невыносимо. Она думала, что, если тяжело заболеет, Иуда будет сожалеть, будет с ней. Услужливый организм выработал все симптомы приближающегося инфаркта. Шуа боялась выйти из дома, постоянно держала под рукой лекарства. И что? В итоге Шуа лежала в своей постели, провонявшей болезнью, сальной кожей и запахом старости, целыми днями совсем одна, и никто не приносил ей даже воды! Если она сама не выходила, никто не вспоминал о ней! Она поняла свою ошибку. Дала им понять, что больна, теперь у Иуды есть оправдание — мол, жена все равно долго не протянет. Все ждали ее смерти! Она помеха, она стара, уродлива. Шуа плакала, хотела покончить с собой, но решила, что выживет Фамарь из дома, чего бы ей это ни стоило. Решила, что в крайнем случае убьет ее, а только потом покончит с собой.

Ее спас Ир — мысль о том, что сын может развестись с женой, ударила молнией, когда тот зашел к Шуа. Она закатила немыслимую истерику, собрав все силы, весь свой страх и обиду. Когда же Ир ударил ее, Шуа твердо решила, что убьет Фамарь, что выхода нет, но неожиданно все получилось. Нежелание Иуды расстаться с молодой женщиной вызвало у Шуа такой прилив ярости, что она забыла о своих страхах. Накричала на Иуду, сказала, что потребует развода. Отступать далее все равно было некуда. У нее был запасной вариант: если Иуда откажет, то она убьет сначала Фамарь, потом себя. Наличие запасного выхода придавало сил.

Глотая обиду, Шуа решила, что Иуда не любил ее никогда, поэтому все равно, как он будет после всего этого к ней относиться, — но Фамарь ничего не получит!

На фоне этой борьбы все перестало существовать. Торжество ее победы не могло омрачить ничто. Она заставила Фамарь убраться, и той не помогли ни молодость, ни красота. Она жена Иуды — и останется ею до самой смерти.

Цена победы оказалась выше, чем Шуа предполагала. По сравнению с тем, как муж стал обращаться с ней после отъезда Фамарь, прежнее положение было просто прекрасным. Тогда Шуа просто не замечали, а теперь Иуда цеплялся ко всему. Плевал в тарелку, если ему не нравилась еда, орал по поводу каждой пылинки, издевался над рыхлостью и полнотой Шуа. Она корчилась под его взглядом, как жук на булавке, чувствовала, что попала под асфальтовый каток. Впервые она стала искать помощи у сыновей, но те уже забыли о своем долге перед матерью, которая так долго не помнила о своем. Смерть Онана сделала ее жизнь кошмаром, полным предчувствия одинокой, нищей старости. Она не понимала, что ее мальчик может умереть, она вообще о нем забыла на время своей борьбы с Фамарь.

И вот он лежит в своем кленовом гробу, худой и бледный… А потом аккордеон, и Ир болтается на веревке. Она попала в собственную ловушку. Это божья кара за ее планы. Надо было все сделать тогда. Она упала. Ее окутали чернота и тишина. Жизнь прихлопнула ее, как толстого жука, который выполз не вовремя куда не надо. Нет больше ни Онана, ни Ира, а мужа у нее, по большому счету, никогда и не было.

Наэлектризованную тишину всеобщего шока разорвали ружейные выстрелы. Иуда, весь багровый, с вздувшимися на шее и лице венами, палил в мертвое тело Ира. Шуа без сознания лежала на мраморных плитах. Потом снова жуткая тишина, нарушаемая только мерным щелканьем затвора — ни птичьих голосов, ни машин, ничего, кроме звука безудержно спускаемого курка. Гости попятились, а затем, давя друг друга, кинулись вон. Иуда же еще долго бесполезно щелкал затвором, глядя на изрешеченный крупной дробью труп старшего сына полными ненависти глазами. Сообразив наконец, что ему сейчас еще более все равно, чем обычно, опустил глаза на бесчувственное тело жены.

— Это все ты виновата! Ты во всем виновата, сука!

Он втащил жену в дом и вдруг увидел, как она похожа на своего отца, такая же жирная, обрюзгшая, с толстыми щеками и квадратной челюстью, совсем как ненавистный тесть, который называл его — Иуду! — «наш приживалочек» и трепал по щеке… Иуда ясно увидел эту гнусную физиономию, проступающую в чертах лица жены. Ничто больше не удерживало его.

Взгляд упал на лежащее рядом ружье. Иуда схватил его и с размаху опустил приклад на голову Шуа, которая разлетелась, как гнилой арбуз, забрызгав все вокруг отвратительной жижей воспоминаний, переживаний, страданий, планов.

— Я развожусь с тобой! — выпалил он фразу, которую репетировал всю их совместную жизнь, начав много лет назад, на следующий день после собственной свадьбы, а особенно вдохновенно в день приезда Ира с женой и на каждый день рождения Шуа.

Иуда вытер приклад кружевной салфеткой с журнального стола, которую Шуа связала крючком несколько лет назад и очень ею гордилась, кинул затем рукоделие на труп жены и пошел за лопатой, напевая себе под нос старую песню, из которой, впрочем, помнил только одну строчку: «Мечты сбываются и не сбываются…»

Вы думаете, что умершая была рада присоединиться к своим детям, убита горем и тому подобное? Да, она сожалела, мучительно страдала в самую последнюю долю секунды своей жизни — но не о том, что дети ее мертвы, не о том, что сама она умирает, а о том, что Иуда останется жив и Фамарь жива… Что она проиграла своей невестке и мужа, и сына, и себя… Три — ноль. Она злилась, умирая.

ФАМАРЬ

Свекор был неприятно поражен красотой невестки. Высокая, статная, с большой грудью и широкими основательными бедрами, она стояла, гордо подняв голову, вокруг которой кольцом была уложена толстая коса. Синие глаза твердо смотрели из-под густых ресниц. Она поздоровалась с родителями мужа громким, раскатистым голосом, хоть и поклонившись. И как такую женщину угораздило выйти замуж за Ира? Он же пустое место! Жена сына как-то не укладывалась в представление Иуды. Он представлял Фамарь невзрачной, худощавой, сутулой, с маленькой впалой грудью, эдакую курочку-заморыша.

Когда Ир еще только привез жену, соседи намекнули Иуде, что надо бы свадебку сыграть, а то нехорошо как-то… И Иуда закатил «пир на весь крещеный мир», не преминув сказать Фамарь, что ее муж не дал ни копейки, что все подарки, напитки и еда приобретены им лично. Во дворе были накрыты столы, ломившиеся от всевозможных деликатесов и спиртного. Музыка гремела день и ночь.

— Посмотрите на моего парня! — кричал раскрасневшийся, пьяный, выглядевший неправдоподобно счастливым Иуда, тряся сына за впалые щеки. — Он же ошалел от счастья! Вот пентюх! — и дал сыну звонкий подзатыльник, как в детстве. Потом принялся рассказывать гостям, что раньше среди баронов и герцогов существовал обычай «права первой ночи», когда в брачную ночь с невестой вначале спал феодал, а только потом уже муж… Фамарь не сводила с Иуды глаз — высокий, статный, зрелый мужчина, окруженный влиятельными людьми. Герой. Еще лучше чем на фотографии — мужественнее, звероподобнее.

Под непристойные шутки молодых выпроводили в спальню, Фамарь смеялась, опускала глаза, но не краснела. Гости, сидя во дворе, периодически выкрикивали в окно молодым различные пожелания и советы.

Дом Иуды построен подковой. Однажды, расчесывая возле открытого окна длинные, шикарные волосы, Фамарь своими зоркими глазами увидела напротив в щелку между спущенными шторами младшего брата мужа. Обнаженный Онан сидел перед зеркалом в кольце свечей и отчаянно ласкал себя, покрывая поцелуями руки, предплечья, страстно гладил себя по животу и ногам, нежно проводя по детородному органу.

— Вот… Бабу себе не найти! — Фамарь сплюнула, передернувшись от презрения, и, возмущенная, спустилась вниз. Накрапывал мелкий дождик. На веранде отчетливо вспыхивал яркий красный огонек.

— Иуда? Это ты? — окликнула она.

— Да. Иди, посидим-покурим.

Фамарь закурила крепкую сигарету, предложенную ей Иудой, и закашлялась. Внезапная вспышка молнии и оглушительный удар грома заставили ее вскрикнуть и инстинктивно прижаться к огромному, бьющему, несмотря на возраст, силой и энергией телу Иуды. И в ту же секунду жадный поцелуй закрыл ей рот, мощные руки сжали ее, как тиски, горячее соленое дыхание наполнило все внутри. Она почувствовала, как влагалище двумя сильными сокращениями исторгло из себя что-то вязкое и горячее.

— Фамарь! — раздался голос Ира с балкона на втором этаже их дома. Он не может их видеть в кромешной темноте, но Фамарь резко отпрянула и побежала в дом. Набухшие и увлажненные половые губы приятно терлись друг об друга.

Муж любил ее иначе — нежно, едва касаясь кончиками пальцев. Ласково щекотал ей языком соски, аккуратно покусывал ухо, шептал нежные слова. Его сильные руки напрягались, но не сжимали ее. Он обращался с ней, как с фарфоровой. Вначале именно эта романтичная нежность ее и пленила, но после того, что произошло сегодня, Иуда словно сорвал с нее остатки девственности, показав то, чего действительно жаждало ее деревенское, изголодавшееся по силе, грубости, мужскому господству тело.

Следующим вечером Фамарь сама села на веранде дома. Она закурила, прячась от холода осеннего вечера в большую куртку. Тяжелый скрип половиц заставил ее напрячься. Это Иуда. Сердце ее запрыгало так, что она непроизвольно зажала рот рукой.

— Привет! — почти шепотом сказал он ей, положив огромную ладонь на спину.

— Привет, — ответила она ему.

— А у меня для тебя есть свадебный подарок.

— Ой, да ты их уже столько надарил!

— Этот особый. Пойдем. — Иуда взял ее за руку и повел за собой. Они спустились вниз, на «нулевой этаж», как называл его Иуда. Там стояла старая мебель, банки и прочий хлам.