Жулик: грабеж средь бела дня

– Что-то я не въезжаю… – недоуменно перебила Пиляева. – А при чем здесь менты, если монеты не фуфлыжные? «Рыжье»-то в натуре честное, да? Ты ведь сам мне про экспертизу говорил!

– «Рыжье» самое что ни на есть честное. А вот империалы – нет.

– То есть…

– Оказывается, золото чеканилось Санкт-Петербургским монетным двором только до 1914 года. Так что любые золотые монеты, выпущенные позже, – фуфель.

– И какой мудила этим занимается? – презрительно хмыкнула блатнючка и, чокнувшись с Жуликом, немедленно осушила рюмку.

– Я думаю, занимается этим далеко не мудила, а человек очень умный, страшно предусмотрительный и дьявольски расчетливый. Смотри. Если у тебя есть стабильный источник получения левого золота и ты хочешь его постоянно куда-то втюхивать, тебе необходимо придавать этому золоту какой-то товарный вид. Правильно?

– Наштамповал «гаек» – и все дела! – отмахнулась Пиляева. – А втюхивать можно через скупки, ломбарды или базарных барыг. Те же цыгане…

– Э! Тут ты не права. Банальная «ювелирка» вроде колец, браслетов и нательных крестиков нуждается в пробирных клеймах… Поддельных, естественно. А это, как ты понимаешь, конкретная уголовная статья. А вот царские империалы никакого клейма не требуют. Достаточно лишь простенькой надписи «Десять рублей золотом», и любой человек этой надписи поверит. И химическая экспертиза это подтвердит. Подделкой это тоже не назовешь. В Уголовном кодексе Российской Федерации нет статьи за подделку монет Российской империи, которой де-юре давно не существует. Да и золотая составляющая абсолютно точно соответствует легенде. Только вот с датой почему-то неувязочка получилась… Но о таких мелочах известно лишь узкому кругу специалистов.

– Но ведь твоего кента-банкира… Вишневского французские мусора все-таки закрыли! – напомнила Рита.

– За мошенничество. Ведь он хотел втюхать эти империалы не как слитки золота, а как нумизматическую ценность. Помнится, перед рывком из «Сантэ» он о-очень просил меня выяснить, кто эти ценности может бодяжить. – Допив рюмку, Жулик пристально взглянул на собеседницу: – Пиля, скажи честно: ты любишь золото? Даже такое…

– Спрашиваешь!

– Вот и я люблю. Тем более что некоторые концы этого дела уже у меня в руках. Случайное знакомство со следователем Генпрокуратуры в пригороде Марселя. Совместное распитие спиртных напитков. Ночной визит в его номер через окно с последующей конфискацией денег, некоторых следственных документов и вещдока… Этого самого империала. Небольшой поджог с целью уничтожения следов. Звонок в муниципальную службу спасения. Остальное ты знаешь, – закончил Сазонов, извлекая из бумажника фотографию. – Кстати, вот он, этот следак… В «Бельвю» из его саквояжа забрал.

Пиля внимательно взглянула на снимок. Бородавчатый следователь был изображен на фоне узнаваемых по телерепортажам въездных ворот Генеральной прокуратуры на Большой Дмитровке, рядом с черной «Волгой» официального экстерьера: тонированные стекла, длинный стебель антенны, пропуск-«вездеход» в половину лобового стекла, мигалка на крыше… Обращал на себя внимание и козырный автомобильный номер «минюстовской» серии «ААК» с цифрами 777. Несомненно, старший советник юстиции Точилин А. А. был птицей очень высокого полета.

– Видишь, номер на тачке какой козырный? – прищурился Леха.

– Вижу… Слышь, а зачем тебе его фотография понадобилась?

– Пригодится, – бросил Сазонов, загадочно глядя куда-то вдаль.

– И вообще – на кой хрен ты этого следака пощадил? – молвила блатнючка с нескрываемым осуждением. – Пусть бы сгорел к чертовой матери в своем отеле! А ты еще и «Скорую» вызвал… Нашел кому!

– Я ведь по природе не злодей и не душегуб, – спокойно парировал Жулик. – Согласен, господин Точилин – типичное чмо. Но лично мне он ничего плохого не сделал. А главное, его смерть была бы для меня невыгодной. Ведь его грозная ксива действительна лишь до тех пор, пока жив ее владелец. Понимаешь? Ксива, правда, якобы сгорела. Но это ничего не меняет. По приезде в Москву он наверняка получит дубликат. Да и как знать – может, этот Точилин мне еще когда-нибудь пригодится?.. Ладно, твое здоровье! – улыбнулся Сазонов и, наполнив рюмки до краев, чокнулся с Ритой.

– Может, ты и прав. Только я бы ни за что не позвала «лепилу» к подыхающему мусору. Даже за все лавэ мира, – категорично заявила особо опасная рецидивистка и со свойственной ей классовой ненавистью высказала все, что она думает о следователях вообще и следователях Генпрокуратуры – особенно.

– Какая, однако, ты кровожадная! Понимаешь, мы просто временно поменялись с ним местами, – втолковывал Жулик с вкрадчивым лукавством. – Ведь вместе с ксивами господина Точилина мне по наследству досталась и его следовательская биография… Бэушная, к сожалению. А вот старший советник юстиции вряд ли согласится занять мое место на шконаре. Но, главное, этот следак, нажравшись до чертиков, сообщил, что ищет он в краю далеком. В смысле – во Франции. Я бы, может, и не поверил этому алкашу, да только его пьяная болтовня удивительным образом пересеклась со словами Вишневского. Дело в том, что последние несколько лет точно такие же империалы 1915 года выпуска ввозились во Францию едва ли не центнерами. Почему именно во Францию – понятно: гроздья акации, цветы эмиграции… Наши эмигранты после революции туда несколько миллионов золотых рублей завезли. Почему бы части этого золота не всплыть в наше время? Так что формально все сходится. Французские менты установили явно российское происхождение фальшивых червонцев. А также то, что мастерская по их производству предположительно находится где-то в нашем городе. Правда, непонятно, откуда здесь может быть столько золота… Вот мне как ответственному сотруднику Генпрокуратуры и предстоит во всем этом разобраться.

– Ну, Леха, и рисковый же ты пацан! Жаль, что меня мужики не интересуют, – молвила активная лесбиянка и, влив в себя водку, даже не поморщилась. – Задирала бы перед тобой юбку в любое время!

– Если мы расследуем это дело, то станем очень богатыми людьми, – втолковывал Жулик, с улыбкой глядя на Риту – черную, худую, похожую на высохшую ведьмочку.

– Ты думаешь, этот фраер, который левые червонцы лепит… такой крутой?

– У него полуторамиллионная вилла в Ницце и номерной счет в «Лионском кредите». Правда, имени этого фраера ни Генпрокуратура, ни французские мусора пока не установили. Известно лишь то, что живет где-то у нас и очень серьезно шифруется… Так ты хочешь стать очень богатым человеком? Или не хочешь?

– Я убила бы того, кто придумал бедность! – объявила особо опасная рецидивистка. – Послушай, а как же брюхатая мокрощелка… Неужели ты ей не предъявишь? Да и тетя Шура после беседы с этой сиповкой места себе не находит! Хоть бы ее успокоил…

– Всему свое время, – заверил Сазонов и прищурился холодно и невозмутимо, словно шериф из вестерна.

Пиляева, знавшая Жулика много лет, безошибочно определила: Леха наверняка уже составил подробный план действий…

* * *

Свернув с оживленного шоссе, грязно-белый «Опель» покатил по узкому лесному проселку. Через несколько километров грунтовки, пружинящей под колесами обнаженными корневищами сосен, машина выехала на бескрайний пустырь. Впереди ртутно блеснула гладь водоема.

Пейзаж в районе заброшенных песчаных карьеров выглядел уныло и мрачно. Полное отсутствие зелени, выжженная земля, островки гниющего мусора… У огромной, заполненной грязной водой ямы стоял заржавленный экскаватор со вздыбленным ковшом, напоминающий злобное чудовище Юрского периода.

Загнав «Опель» за экскаватор, Голенков вышел из салона и внимательно осмотрелся. Открыл заднюю дверку, натужно вывалил огромную металлическую бочку и подкатил ее к обрыву. В заводи пузырчато чешуилась зеленая ряска, а на протоке виднелось полосатое песчаное дно со спутанными космами водорослей.

Побродив вдоль берега, Эдик прикинул, где может быть самое глубокое место. Перекатил бочку метров на двадцать и резким ударом ноги спихнул ее с обрыва. Массивная металлическая емкость тяжело плюхнулась в воду. Несколько минут она покачивалась среди ила и грязи, словно буй, пока внутрь не натекла вода. И вскоре лишь огромные сферические круги на поверхности обозначали место последнего упокоения братьев Ван Хюэ.

Перекуривая, убийца случайно обратил внимание на штанину, забрызганную подсохшей кровью. Эта улика была совершенно некстати…

– Черт, и как это я раньше не заметил? – растерянно пробормотал Эдик и, тщательно затерев кровавый след мокрой глиной, уселся за руль.

Солнце палило нещадно. Салон «Опеля» постепенно превращался в духовку, и Голенков поминутно стряхивал капли с горячего лба. Несмотря на жару и пережитое потрясение, мозг работал на удивление четко.

Бывший сыскарь понимал, что у въезда в город его вполне могут тормознуть алчные гаишники. А они уж наверняка обратят внимание на подозрительное бурое пятно внизу штанины. От забрызганных кровью брюк требовалось избавиться как можно быстрей…

Но не ехать же в город в одних трусах!

В поселке Седнев, расположенном в нескольких километрах от песчаных карьеров, вот уже много лет работал небольшой магазинчик секонд-хенда, популярный у дачников, рыбаков и бомжей. Вспомнив о секонд-хенде, Голенков развернул машину и покатил в сторону поселка.

Магазинчик располагался в покосившемся сарае, над которым гордо реял рекламный плакат: «Одежда из Англии, Франции и Европы». Кучи поношенных буржуйских шмоток были свалены на подстилках у входа. Из открытых дверей несло спертым духом лежалого тряпья.

– О, папик? Привет! – услышал Эдик, выйдя из «Опеля».

Обернувшись, он с трудом подавил вздох неудовольствия: перед ним стояла Лида Ермошина.

– Здравствуй, – сумрачно поздоровался Голенков, становясь к девушке вполоборота – так, чтобы она не смогла рассмотреть перемазанную кровью штанину. – Что ты здесь делаешь?

– Да вот, шопингом решила заняться, – степенно ответила маленькая проститутка. – Оно хоть все и ношеное, а иногда классные шмотки попадаются… И почти нулевые. А эта точка – самая козырная. Элитный секонд-хенд типа бутика. Слышь, а ты как здесь оказался?

– Машину надо отремонтировать, вот и решил себе брюки присмотреть, какие поплоше, – ответил убийца; в этот момент он почти ненавидел эту вездесущую шалаву.

– Поня-ятно. Слышь, а что это у тебя на жопе?

Осмотревшись, Голенков обнаружил на брюках еще одно пятно подсохшей крови и с трудом удержался от витиеватого матерного перебора.

– Ты че, папик, – никак грохнул кого? – поинтересовалась Лида, безмятежно глядя в глаза собеседника.

Бывший оперативник понял: версия «ремонта машины» даже для недалекой Ермошиной прозвучит теперь примитивным враньем.

Следовало срочно придумать какое-то правдоподобное объяснение следам крови. «Порез пальца» или «ссадина на ноге» отпадали сразу. Прокрутив в голове все возможные варианты, Голенков быстро дошел до очевидного: этой тупой неразвитой малолетке следует скормить какую-нибудь эффектную мелодраматическую историю – с одинокой девушкой на загородной трассе, нападением на нее пьяных хулиганов, благородным спасителем Эдиком и роковым ударом в хулиганскую челюсть…

И хотя пересказ сочиненной истории прозвучал не слишком-то убедительно, Мандавошка, кажется, поверила.

– Короче, двоих кулаком уложил, оба в кровище… – резюмировал сочинитель.

– Ну, ты круто-ой, в натуре! А что же телка? Красивая хоть? Даже лучше меня? – наивно поинтересовалась малолетка.

– Удрала, дура… Я даже познакомиться с ней не успел. Но брюки все равно надо сменить. Ты же знаешь, какие у нас мусора: даже разбираться не станут, сразу на полную катушку раскрутят! – заверил рассказчик, начисто открещиваясь от своего милицейского прошлого.

– Ладно, выбирай себе портки, а я в магазине какую-нибудь шмотку для беременных присмотрю, – бросила Лида и двинулась в смрадный сарай.

Схватив первые попавшиеся джинсы, Голенков наскоро расплатился и направился к «Опелю», чтобы переодеться. Но не успел он стянуть с себя заляпанные кровью штаны, как у машины вновь нарисовалась Ермошина. В руках ее белело бесформенное мятое платье.

– Тук-тук-тук… Открывай, папик, это я, – объявила она и, не спрашивая разрешения, развязно плюхнулась рядом.

И тут произошло непоправимое…

Едва Эдуард Иванович снял с себя брюки, как из кармана со звоном посыпались золотые монеты. Рубашка на спине Голенкова мгновенно взмокла, ладони вспотели. Ему нестерпимо захотелось придушить навязчивую барышню прямо в машине и завести труп в район старых песчаных карьеров…

– Ой, а что это у тебя? А можно посмотреть? – Подняв с коврика монетку, Лида процитировала надпись на реверсе: – Им-пе-ри-ал, де-сять руб-лей зо-ло-том, 1915 год… Че – в натуре золото?

Бывший опер с трудом сдерживал в себе зверя. Мандавошка, эта живая предъява подонку Сазонову, которую он собственноручно слепил из грязи и тлена, могла стать опасной для своего создателя.

– Слушай, Лида… Давай где-нибудь посидим, – предложил Голенков, лихорадочно прикидывая: хватит ли у этой шалавы ума связать воедино империалы и окровавленные брюки?

– А проставишься?

– Не вопрос! – натужно улыбнулся Эдик и, собрав рассыпанные червонцы, спрятал их во внутренний карман куртки.

– Тут неподалеку довольно приличная бухаловка есть. Рули, а я буду показывать, – предложила Ермошина и, выставив свой беременный живот, зашелестела сигаретной пачкой.

Бывший сыскарь знал, какую «бухаловку» имеет в виду несовершеннолетняя проститутка. В нескольких километрах от поселка находился мотель «Ракушка» с небольшим ресторанчиком на первом этаже. Заведение это было не слишком убогим, чтобы называться гадюшником, но и не слишком популярным – во всяком случае, в правоохранительной среде…

* * *

Душа всегда требует праздника. А уж нежданная встреча давних друзей-подельников предполагает особый размах. Как ни протестовал Жулик, но заметно захмелевшая Пиляева требовала продолжения банкета и потому уговорила его посидеть в «Ракушке» хотя бы до вечера.

– Спиртное вредно для здоровья, – напомнил Леха. – От него нарушается координация движений и портится цвет лица.

– Нет, спиртное для здоровья полезно, – убежденно опровергла воровка. – Даже полезней, чем анаша. А вредно знаешь что? В ШИЗО сидеть. Да ладно тебе, Леха, не грусти! Столько не виделись… Гужеваться надо кучеряво!

– Нагуляемся еще, – вздохнул Жулик. – Ох, чувствую, нагуляемся!..

Щелкнув сухими прокуренными пальцами, Пиля подозвала официантку.

– Нам еще полкило водки…

Сазонов доброжелательно взглянул в декольте подошедшей девушки и оценил игривую улыбку в ответ.

– Понравилась? – уточнила активная лесбиянка и, оценивающе прищурившись вслед удалявшейся барышне, прокомментировала: – Знаешь, эта не в моем вкусе. Слишком уж маленькая и хрупкая…

– Когда хрупкая женщина попадает в крепкие руки, она меньше ломается, – с многозначительностью парировал Жулик, разливая спиртное по рюмочкам.

– Боюсь, что та мокрощелка, которая на тебя заяву накатала, кого хошь поломает! – вновь напомнила Рита. – Кстати, она тете Шуре какую-то твою фотку показала. Которую якобы ты ей подарил. И вроде бы эта фотка даже твоей рукой подписана.

– Фотография, скорее всего, из ментуры. Интересно было бы знать, кто сочинил и начертал на ней мой автограф? – вздохнул Леха. – Больно уж нагло эта барышня действует. Явно не от себя. Все это очень напоминает стиль Голенкова.

– Все время забываю спросить – а как тебе удалось его посадить?

Жулик лишь хмыкнул:

– Тоже мне, высшая математика! Для любого мусора главное – предъявы, они же улики. Сила улик – в их весомости, а не в количестве. Так вот, незадолго до…

Сазонов не успел договорить – неожиданно его взгляд упал на входную дверь.

В полутемный ресторанный зал неспешно входили те, о ком Леха только что вспоминал, – мусор и улика. Леха сразу узнал бывшего опера-беспредельщика: коротко стриженная голова в мелких шрамах, тонкие синие губы, глубоко посаженные глаза, окруженные сетью мелких морщинок… А вот его спутница – миловидная брюнетка лет шестнадцати, с выпуклым беременным животом – показалась Сазонову незнакомой.

Рита перехватила взгляд собеседника, и лицо ее вытянулось в овал.

– Во, бля… Как по заказу! – пробормотала она и пристально осмотрела брюнетку. – Обожди, обожди… А эту сикуху я, кажется, знаю…

Усевшись за ближний к выходу столик, Голенков и сикуха несколько минут о чем-то шушукались. До слуха Сазонова донеслось лишь несколько реплик.

– …я безалкогольное пиво… За рулем все-таки, – напомнил бывший мент.

– …безалкогольное пиво – первый шаг к искусственному херу, – развязно перебила беременная нимфетка. – Слышь, папик, возьми мне грамм двести какого-нибудь «сухаря». Тут у нас, значит, разминка, как ты обещал. А потом прямо к тебе на работу, конкретно бухать. Договорились?

– …не могу, Лида. Давай в другой раз, – твердо отказал Голенков.

Сазонов нехорошо прищурился.

– Вернулся, значит, – прошептал он, цепко всматриваясь в знакомый профиль. – Выплыл, упырь…

– Таким, как он, бля, место или в гробу, или в зоопарке, – ненавидяще выдохнула Рита, и рука ее инстинктивно потянулась к потайному карману, где всегда лежала опасная бритва. – Слышь, Леха! А давай через черный ход! Подкараулим, и… А с беременной сикилявкой я по-своему разберусь. Трахну ее в натуре!

– Чем же ты ее трахнешь? – не понял Жулик.

– Да хотя бы ножкой от стула. Пусть замрет, гадина, перед лицом беспредела! – театрально объявила блатнючка.

– А ребенок ее неродившийся в чем виноват? Сиди тихо. Здесь темно, и, думаю, они нас не заметит, – с приказными интонациями процедил Сазонов. – Да и сам гражданин бывший начальник чего-то менжуется… Вон, движения какие нервные! И с чего это вдруг?

Нежданные посетители просидели в «Ракушке» минут пятнадцать. Выпроводив спутницу на улицу, Эдуард Иванович напоследок боднул строгим взглядом полутемный зал и на мгновение задержался на столике, где сидели Пиля и Жулик. В какой-то момент глаза беглого зэка и бывшего опера встретились, и Лехе даже показалось, что Голенков его узнал…

Однако все вроде бы обошлось. Покручивая на пальце автомобильные ключи, бывший мент вышел наружу. Спустя минуту со стороны улицы донесся шум отъезжающей машины.

В мгновение ока Жулик выскочил из зала и, спрятавшись за половинкой раскрытой двери, осторожно выглянул на дорогу. В сторону города неторопливо отъезжал «Опель»-пикап грязно-белого цвета. Сфокусировав зрение, Леха сумел рассмотреть номер автомобиля.

Естественно, ни о каком продолжении банкета в «Ракушке» не могло быть и речи. Расплатившись, друзья заторопились на выход. К счастью, Сазонов быстро тормознул частника – потрепанный зеленый «Москвич» с дедком-ветераном за рулем.

– В город, – распорядился Леха, усаживаясь назад.

Ехали молча. Жулик, по своему обыкновению, был совершенно невозмутим. Зато Пиляева, угрюмо смолившая «беломорину», заметно нервничала.