Жулик: грабеж средь бела дня

Судя по всему, мастерская функционировала не первый год. Оставалось только догадываться, сколько же килограммов золота прошло через руки вьетнамцев. Но уж, наверное, не меньше, чем через самую удачливую старательскую артель Колымы!

Коробейник оказался абсолютно прав: Нгуен был намного богаче, чем хотел казаться, и богател не с одного только ресторана. Кабак был лишь ловким прикрытием для подпольного бизнеса. «Золотой дракон» действительно оказался золотым. Набор промышленного оборудования свидетельствовал о масштабности золотодобычи. Вьетнамец творчески сочетал азиатскую хитрость и русский размах. В то время, когда наверху жрали, пили и танцевали, в этом мрачном подземелье добывалось золото…

…Машинально сунув оплавленную желтую каплю в карман, Голенков продолжил исследование подпольной мастерской. Подвал был огромен – часть его располагалась под рестораном, а часть – под улицей, на которой стоял «Золотой дракон». Обыск производился с профессиональной тщательностью – не зря же когда-то он слыл самым талантливым сыскарем горотдела! Каждая минута приносила все новые открытия, и каждое было неожиданней предыдущего.

В огромном фанерном ящике, стоявшем за штамповочным станком, бывший сыскарь обнаружил целый арсенал: два «АКСУ» с подствольниками, «макаров» в заводской смазке, миниатюрный дамский «браунинг» с перламутровыми накладками, дюжину ручных гранат, тротиловые шашки с запалами и цинковую упаковку патронов. Там же лежала небольшая черная коробочка, и Голенков с удивлением узнал в ней обыкновенный бытовой дозиметр.

Осмотр стеллажей над верстаком принес не менее любопытные результаты. В картонной упаковке хранилось несколько тонких золотых пластин с выбитыми в них идеально круглыми отверстиями. Несомненно, пластины были раскатаны на прокатном стане из выплавленного тут же золота, а сами отверстия выбивались штамповочным станком. Правда, неясно, с какой именно целью.

Следы золотодобычи были заметны повсюду. Несколько оплавленных капель желтого металла Эдик обнаружил на книжных полках. Тонкая золотая пластинка лежала на верстаке, прикрытая какой-то вьетнамской книгой. Даже на цементном полу – и то искрились микроскопические желтые крупинки.

Ресторанный подвал оказался настоящей пещерой Али-Бабы.

– М-да… Тут царь Нгуен над златом чахнет! – проговорил бывший мент и растерянно потер виски ладонями; он все еще не верил в реальность увиденного.

Из-за шелестящей бамбуковой ширмы с выцветшими драконами тускло поблескивала металлическая плоскость. Отодвинув ширму, Голенков обнаружил огромный блиндированный сейф с круглым медным штурвалом. Несомненно, основные свои сокровища Нгуен хранил именно тут. Сейф этот, размером с хороший промышленный холодильник, был намертво вмурован в стенную нишу. Чудовищные размеры сейфа невольно наводили на мысль: драгоценности, в нем хранящиеся, вполне сопоставимы с золотым запасом какого-нибудь развивающегося государства. Внимательно осмотрев запоры, Эдик печально выматерился: этот схрон мог бы взять только автоген.

Повздыхав перед сейфом, Голенков наконец-то решил подняться наверх. Он был растерян, обрадован и обескуражен одновременно. Эдик напоминал самому себе трудолюбивого огородника, взявшегося копать на даче картошку и нашедшего вместо корнеплодов месторождение алмазов.

Впрочем, самое любопытное открытие было еще впереди.

Между прокатным станом и верстаком темнел старенький платяной шкаф. Выглядел он вполне заурядно, и потому Голенков поначалу не обратил на него внимания. Открыв дверку, он равнодушно скользнул взглядом по промасленным спецовкам и по старой ментовской привычке постучал по карманам…

Внутри что-то отчетливо звякнуло.

Механически сунув руку в боковой карман спецовки, Голенков нащупал пригоршню холодных металлических кругляков. Неожиданно карман разошелся по шву, и на цементный пол пролился настоящий золотой дождь. Маленькие желтые диски с мелодичным дзиньканьем раскатились по всему подвалу.

Эдик даже не успел удивиться. Внезапно со стороны лестницы послышались негромкие, но отчетливые шаги. Голенков мгновенно нырнул за шкаф и, ощутив в себе внезапный выброс адреналина, осторожно выглянул наружу.

В дверном проеме рельефно темнел мужской силуэт: тщедушная фигура, узкие плечи, маленькая головка на тонкой шее…

Это был Нгуен Ван Хюэ.

Сперва директор «Золотого дракона» не поверил своим глазам: по его подсчетам, узкоглазое семейство приземлилось в Ханое еще вчера вечером!

Но, видимо, вьетнамец заподозрил что-то неладное и потому отложил вылет. А может, он и вовсе не собирался никуда уезжать: слова о «похоронах» и «отъезде» могли быть типичной азиатской хитростью.

На догадки и предположения не оставалось ни секунды. До слуха Голенкова донесся угрожающий металлический щелчок, и бывший оперативник безошибочно определил: с таким звуком обычно передергивается пистолетный затвор…

* * *

Загородный ресторан – это не столько пьянка, сколько место для конфиденциальных бесед. Завышенные цены за стандартный набор выпивки и закуски компенсируются гарантией, что посетители вряд ли нарвутся на нежелательных знакомых. А потому в загородных ресторанах можно спокойно беседовать о чем угодно. В том числе – и об истинных ценностях…

Для конфиденциальной беседы об истинных ценностях Пиля и Жулик отправились в загородный мотель «Ракушка» с небольшим ресторанчиком на первом этаже. Заведение это было не слишком убогим, чтобы называться гадюшником, но и не слишком популярным – во всяком случае, в правоохранительной среде.

С тех пор, как Сазонов был в «Ракушке» последний раз, тут почти ничего не изменилось. Рыболовные сети и чучела морских рыб, развешанные по стенам, создавали ощущение театральных декораций. Приятная полутьма не позволяла рассмотреть публику за столами, однако Жулик на всякий случай уселся в дальнем закутке, лицом ко входу.

– Девок выпасаешь? – уточнила Рита чуточку ревниво.

– Было бы странно, если бы я выпасал мужиков, – хмыкнул Сазонов.

– Одна мокрощелка тебя уже выпасла… По сто тридцать первой, части «два», – серьезно напомнила Пиля, шелестя страницами меню.

– Медицинский спирт и анашу здесь не подают, можешь не искать, – заверил Леха, прекрасно знавший гастрономические вкусы товарки. – А что касается этой девушки периода полового дозревания, якобы от меня беременной… О ее визите я от мамы узнал. Прямо из Марселя и позвонил, накануне отъезда. Четыре с половиной года назад меня уже пытались обвинить, что я, мол, вхожу в дочерей человеческих… не спрашивая при этом их согласия.

– Менты? – коротко напомнила Рита.

– Голенков, – подтвердил Жулик, опуская очевидные логические построения. – Дело об ограблении «Сайгона». Кстати, а где теперь этот мусорила?

– Хрен его знает… Наверное, сидит еще. А что?

– Почерк узнаваемый. Ведь беременная малолетка не по своей инициативе к моей маме пришла! Ее наверняка кто-то надоумил. Особенно впечатляет пассаж о десяти тысячах, которые она желает получить за заяву.

– Во сикухи пошли! – засокрушалась блатнючка. – С детства пацанам подставы рисуют!..

– А вот меня с детства влекло все прекрасное, – задумчиво признался Жулик. – Блеск золота, шелест купюр, совершенные женские формы…

– Знаешь, меня тоже, – подхватила уголовница-«коблиха», явно солидаризируясь с Лехой по поводу его пристрастий, и особенно самого последнего. – А еще ты с детства неравнодушен к разным красивым аферам… которые сулят истинные ценности, – добавила она и многозначительно затеребила золотую цепочку на шее.

– Вот-вот. Но разве любовь к прекрасному предосудительна? Разве такая любовь должна становиться поводом для лжеромантических спекуляций, уголовного преследования и… вымогательства денег из моей бедной мамы?

– Та сиповка трендит, будто бы от тебя залетела! И почему-то все сходится, – уныло сообщила Пиляева.

– Что именно? – быстро спросил Леха.

– Сроку у нее – шесть месяцев… как мне тетя Шура сказала. А шесть месяцев назад ты как раз был в бегах. Помнишь, когда с поволжского «общака» рванул? И шифровался ты здесь, пока мусорня не закрыла. По логике, ты вполне мог трахнуть эту сикилявку. И алиби у тебя никакого… Какое алиби у беглого арестанта?

– Ну, в те времена я только с одной красавицей забавлялся, и ты даже знаешь, с какой, – отмахнулся Жулик и, оценив осуждающий взгляд товарки, примирительно улыбнулся: – Ну ладно, с двумя… С тремя. Но малолеток среди них не было, это точно. Да и красавицы мои предохраняться научены. Так что демографического взрыва после моего бегства из мест лишения свободы тоже не следовало ожидать. Я чту Уголовный кодекс. Во всяком случае, его отдельные положения.

– Так что, эта девка – воздушно-капельным путем от тебя обрюхатилась?

– Насчет «воздушного» ничего сказать не могу. А вот насчет «капельного» – согласен. Но только не от меня, это точно. Я даже не знаю до сих пор, о какой барышне идет речь. Имя, фамилия, адрес, телефон… охват бедер, талии и груди… Ну, и так далее.

Подозвав официантку, Пиляева сделала заказ и, размяв пальцами упругую «беломорину», испытующе взглянула на собеседника.

– И что ты собираешься делать? – спросила она. – Тебя же чисто конкретно офоршмачили, прикинь! Вон, у мусорни твоя «вывеска» нарисована, и черным по белому: «сто тридцать первая часть «два». Братва не поймет.

Неожиданно Жулик выпрямился. Взгляд его сделался строгим, начальственным и надменным. В этот момент даже Пиляева явственно ощутила, как от ее старого друга повеяло холодком отчуждения.

– Я всегда осуждал преступления на сексуальной почве, – протокольным голосом объявил аферист.

– Что-то я не въезжаю. Ты это о ком? О себе, что ли?

– О некоем гражданине Сазонове А. К., подозреваемом в преступлении, предусмотренном статьей сто тридцать один часть «два» Уголовного кодекса, – спокойно и твердо сказал гражданин Сазонов А. К., и по его прищуренным глазам и наморщенному лбу было отчетливо видно, что он заплетает очередную блестящую интригу. – Если подозреваемый Сазонов действительно виноват, то пусть его постигнет самая суровая кара. Это я тебе как старший следователь Генпрокуратуры говорю. Или ты не веришь в торжество правосудия?

Леха скупым точным жестом извлек из кармана алое сафьяновое удостоверение с надписью «ГЕНЕРАЛЬНАЯ ПРОКУРАТУРА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ» и эффектно раскрыл его.

– Читай.

– То-чи-лин А-лек-сандр Ан-дре-е-вич… в зва-ни-и стар-ший со-вет-ник ю-сти-ци-и… – близоруко щурясь, прочитала Пиляева.

В левом нижнем углу удостоверения темнела фотография владельца. Это был вполне заурядный блондин с уродливой бородавкой на подбородке, одетый в минюстовский китель с трехзвездочными погонами. Как и положено, фотоснимок был скреплен гербовой печатью Центрального федерального округа Генпрокуратуры. Подлинность грозной ксивы не вызывала сомнений. Однако Рита до сих пор не понимала, к чему клонит ее товарищ.

– Ну и что с того? – спросила она.

– Конечно, на двойника я не тяну, это факт. К сожалению… Но при желании можно обнаружить достаточное внешнее сходство между человеком, изображенным на фотоснимке, и мною теперешним… Недоверчивые могут связаться со Следственной частью Генпрокуратуры и уточнить, служит ли там человек с такой фамилией. Тем их любопытство будет удовлетворено. Забудь о Сазонове. Забудь о Жулике, – гвоздил Жулик, словно вбивая патроны в обойму. – Теперь меня зовут Александр Точилин… Впрочем, ты можешь называть меня просто Лешей. Здесь я нахожусь в долговременной служебной командировке. Соответствующие бумаги имеются. Мне поручено негласно расследовать дело о незаконном обороте драгоценных металлов. Прокуратура – надзорный орган, и потому я имею все основания ознакомиться с уголовным делом по обвинению гражданина Сазонова в изнасиловании… А заодно – и встретиться с потерпевшей. Кстати, статью о фальсификации свидетельских показаний еще никто не отменял.

– Кстати, товарищ следователь… Потерпевшая мокрощелка оставила тете Шуре номер своего телефончика, – профессиональная воровка наконец-то прониклась раздвоенностью криминального сознания Лехи.

– Мне, как лицу официальному, известно и о телефоне, и о мокрощелке. От гражданки Сазоновой Александры Федоровны, матери подозреваемого. Предлагаешь допросить мокрощелку прямо сегодня? – вежливо уточнил профессиональный аферист, сбивая пылинки с воображаемых погон. – А мне так хотелось поговорить с тобой об истинных ценностях!

– О каких?

– О таких, например… – Леха протянул собеседнице небольшой диск желтого металла.

– Что это? – не поняла Рита.

– Там все написано.

Кругляк, не больше российского двухрублевика, оказался золотой монетой. На лицевой стороне блестел выпуклый профиль Николая II и мелкая надпись по кругу. На оборотной вырисовывалось четкое изображение двуглавого орла и легенда старославянской вязью: «ИМПЕРIАЛЪ. 10 РУБЛЕЙ ЗОЛОТОМЪ. 1915 ГОДЪ». Надпись на гурте также гарантировала золотую составляющую империала.

– Ого! Тяжелый! – хмыкнула Пиляева, взвешивая монету в ладони. – Откуда это у тебя?

– Откуда? Это довольно долгая и запутанная история. Впрочем, путь к прекрасному… в том числе и к истинным ценностям, всегда тернист и извилист, – заметил Сазонов немного высокопарно. – А теперь слушай меня очень внимательно. В парижской тюрьме «Сантэ» довелось мне познакомиться с неким Сергеем Вишневским, бывшим банкиром из Подмосковья…

* * *

Съежившись в закутке между шкафом и верстаком, Голенков неотрывно смотрел на Нгуена, стоявшего в дверном проеме. Эдик узнавал и не узнавал его. Люминесцентный свет липким пятном ложился на знакомое скуластое лицо. Но на этом лице больше не было обычной приклеенной полуулыбки. Черты заострились, узкие и без того глазки превратились в микроскопические щелочки, тонкие губы были плотно подогнаны, как кирпичи в стене. Это было лицо хладнокровного, жестокого и очень уверенного в себе человека.

В руке Нгуена Ван Хюэ чернел пистолет, и это явно не свидетельствовало о его миролюбии.

– Кто тут есть? – на удивление ровно спросил он, и по его интонации Голенков безошибочно понял: вьетнамец непременно убьет всякого, проникшего в тайну ресторанного подземелья.

Бежать из подвала было некуда. Защищаться – нечем: ведь фанерный ящик с оружием отстоял от верстака метрах в восьми. В карманах было пусто: отправляясь на разведку, Эдик не догадался захватить даже перочинного ножика.

Отойдя от входной двери, Нгуен шагнул к сейфу, скрытому за бамбуковой занавеской с драконами. В этот самый момент взгляд Голенкова случайно упал на верстак…

Из-под вороха тряпок торчала длинная рукоять молотка.

Эдик понял: это – его спасение. Конечно, молоток не шел ни в какое сравнение с взведенным пистолетом, однако внезапность нападения вполне могла уравнять шансы.

Черная голова вьетнамца маячила в каких-то двух метрах от Эдика. Достаточно было малейшего шороха, чтобы он обернулся в его сторону…

И Голенков решился.

Тонкая деревянная рукоять удобно легла в ладонь. Мгновение – и бывший мент, выпрыгнув из укрытия, обрушил молоток на голову Нгуена. Резкий и выверенный удар пришелся в висок, и вьетнамец, даже не ойкнув, медленно завалился на бок. Рука с пистолетом судорожно дернулась, но спустя мгновение молоток с хрустом впечатался в лоб жертвы. Кровь и куски мозга брызнули на цемент пола. По телу вьетнамца пробежала предсмертная конвульсия, и он сразу затих.

Присев на корточки, Эдуард Иванович поднял пистолет и только теперь ощутил, что его трясет дрожь уходящего напряжения и страха.

Однако радость спасения была преждевременной. Внезапно Голенков почувствовал на себе колкий пронзительный взгляд… Подняв глаза, он заметил, как в дверном проеме мелькнула чья-то тень.

Медлить было нельзя – случайный свидетель убийства был совершенно некстати. Отбросив окровавленный молоток, Эдик с пистолетом наперевес ринулся на выход. Убегавший был уже в конце лестницы. Вскинув оружие, Голенков утвердил его в вытянутых руках и, совместив мушку в прорези с затылком беглеца, плавно потянул спуск. Ствол полыхнул огневой вспышкой, и выстрел гулким эхом раскатился под низкими бетонными сводами.

Еще продолжая движение, убегавший резко нагнулся вперед, словно голова его перевесила тело или он увидел на ступеньках что-то бесконечно интересное и хотел на бегу присмотреться… Да так и врезался лицом в лестницу.

Подбежав к жертве, убийца резким движением перевернул тело на спину. Это был Донг – младший брат Нгуена. В «Золотом драконе» он появлялся нечасто; директор ресторана видел нгуеновского брата лишь несколько раз.

– Твою мать… – пробормотал Эдуард Иванович, утирая со лба испарину.

Растерянность длилась недолго. Психика Голенкова отличалась тренированной стабильностью, и потому он довольно быстро взял себя в руки. Мысли обрели необходимую стройность, а движения – уверенность. Оперативная логика подсказывала: главное сейчас – аккуратность и быстрота. Бывший сыскарь прекрасно знал все розыскные методики и потому сразу понял, что следует предпринять.

Перво-наперво он закрыл дверь служебного входа, выходящую во двор. Перетащил тело Донга в подвальную мастерскую и бросил его рядом с Нгуеном.

Лицо вьетнамского бизнесмена, густо перемазанное кровью, было обезображено донельзя. В виске темнело небольшое квадратное отверстие – след от молотка. В жестких черных волосах желтели студенистые капельки мозга. Из полуоткрытого рта влажно блестели мелкие зубы. Глаза остеклянились, словно пуговицы.

Донг выглядел и того хуже. Развороченный выстрелом затылок казался одной огромной раной, и темная кровь вытекала из рассеченных артерий на цемент пола.

Обыскав карманы Нгуена, убийца обнаружил его паспорт, ключи, мобильник, массивное портмоне и квитанцию за сданный авиабилет «Москва – Ханой». Обыск карманов Донга принес примерно такие же результаты. У него тоже оказалась квитанция за сданный билет…

– И чего это они тут остались? – задумчиво вопросил себя Эдик. – И где теперь Хьен?

Закрыв за собой все двери, убийца поднялся по лестнице в хозяйственный дворик. Металлические ворота были заперты. Выглянув за калитку, Эдик убедился, что тихая улочка пустынна. Это означало, что случайных свидетелей выстрела вроде бы не было.

Оставался, правда, охранник.

Обойдя здание, директор «Золотого дракона» приподнялся на цыпочки и осторожно заглянул в вестибюль через окно. Секьюрити по-прежнему сидел за столом, склонившись над кроссвордом. Стало быть, он не видел вьетнамцев и не слышал выстрела и потому не шел в счет в качестве свидетеля.

Быстро прокрутив в голове последовательность событий, предшествующих убийству, Голенков сразу же вычленил все плюсы и минусы своего положения. Главным плюсом оставались слова Нгуена, сказанные накануне прилюдно: «Эдика, месяца будеся в естояне за гьявного». При случае весь персонал ресторана мог подтвердить, что вьетнамское семейство еще вчера вылетело в Ханой. Главным минусом были случайные свидетели, которые вполне могли видеть вьетнамцев сегодняшним утром. Отсутствие у ворот нгуеновского «Мерседеса» наводило на мысль, что братья Ван Хюэ приехали на такси. А уж водила наверняка обратил внимание на слишком приметных пассажиров. В компьютерной базе данных авиакасс оставалась информация о билетах «Москва – Ханой», сданных вьетнамцами накануне. Но больше всего тревожил вопрос: где теперь Хьен? Если жена Нгуена отправилась во Вьетнам, это заметно облегчало жизнь убийцы. А если она тоже сдала билеты и теперь дожидалась мужа и деверя на вилле с драконами-флюгерами? Или, чего доброго, в ресторанном зале?

Как бы то ни было, но теперь требовалось как можно быстрее избавиться от трупов. Час назад, обследуя подвал, Эдик заприметил огромные металлические бочки в углу. В одну из таких бочек вполне можно было запихнуть обоих покойников: ведь уроженцы Индокитая не отличаются богатырскими статями. В тридцати километрах от города находились заброшенные песчаные карьеры, почти не посещаемые горожанами. Вряд ли кому-нибудь пришла бы в голову мысль обследовать дно этих водоемов…

…Перетаскивая тела к бочке, Голенков наконец подобрал с пола желтые диски, вывалившиеся из кармана спецовки. Диски размером не более российского двухрублевика оказались золотыми монетами. Все монеты были новенькими, блестящими и абсолютно одинаковыми – словно только что сошли из-под пресса.

– Им-пе-ри-ал, де-сять руб-лей зо-ло-том… – прочитал Эдик на реверсе, медленно осознавая. – Так во-от оно что!..

Только сейчас он понял, что означали идеально круглые отверстия, выбитые в золотых пластинах.

Впрочем, пока убийце было не до червонцев. За безупречное алиби он был согласен отдать все сокровища Нгуена, обнаруженные в подпольной золотоплавильной мастерской.

* * *

Тщеславие и любовь к мемуарным длиннотам никогда не входили в число Лехиных пороков. Повествование о французских приключениях прозвучало из его уст четко, деловито и непринужденно. Рита слушала очень внимательно, запивая информацию водкой.

– Короче, этот мой кент, Сережа Вишневский, когда-то владел небольшим банком в Подмосковье, – неторопливо повествовал бывший узник «Сантэ». – Банк «Дукат»… Не слышала? Обменные пункты, мелкие спекуляции, частное кредитование… И вот однажды некое частное лицо попросило в банке «Дукат» кредит. В качестве залога были предложены пять тысяч экземпляров таких вот монет. Абсолютно одинаковых империалов, и все как один – 1915 года выпуска. Как ты понимаешь, царские империалы имеют не только ювелирную, но и нумизматическую ценность.

– Какую-какую? – непонятливо прищурилась Пиля.

– Нумизматика – это такая прикладная наука о старинных монетах. Некоторые монеты стоят в коллекционных кругах целого состояния… Ладно, не буду отвлекаться. Химический анализ показал, что монеты действительно золотые. Залог вполне устроил банкира, и кредит был незамедлительно выдан. Как ты уже догадалась, в срок его не вернули. Что оставалось Вишневскому? Правильно, поскорей сбагрить империалы, чтобы вернуть банковские активы. Французский нумизматический рынок – один из самых емких и дорогих в мире. Да и российское золото там всегда в цене… Еще со времен наших эмигрантов. Короче, Сережа Вишневский быстренько отыскал во Франции оптового покупателя на все пять тысяч экземпляров и отправился в Марсель, чтобы самому проконтролировать сделку. И тут произошло самое интересное. Едва взглянув на империалы, французский нумизмат сразу же вызвал полицию.