Моя малышка

Колесо набирало обороты и уже стремительно неслось вниз по Старосадскому. Оранжевые языки пламени трепетали на ветру прощальными шёлковыми платочками. Вспомнилась военная песня про синий платочек. Только в песне платочек принадлежал девушке, которая провожала солдата, а здесь она сама ринулась в бой. Густой чёрный дым придавал колесу эффект паровоза, идущего на фронт. Оно со свистом пронеслось мимо Исторической библиотеки и пустилось дальше, подскакивая на неровностях и приближаясь к развилке. Тут случилось неожиданное…

Справа, из улицы Забелина, резко выперла толпа скинхедов. Выперла, как выпирает кетчуп из горлышка, если резко сжать пластиковую бутылку. У меня сдавило грудь.

Тем временем Хохловский переулок, расположенный слева, выдавил из себя плотно сконцентрированных омоновцев со щитами и дубинками.

Скинхеды напоминали варваров, дикарей. Омоновцы олицетворяли собой всё рациональное, буржуазное, привычное. Скинхеды оторвались от земли в прыжке, готовые с рёвом кинуться на щиты. Омоновцы сомкнули строй.

В этот момент и те и другие одновременно заметили колесо. Огонь полыхал вовсю, скорость не поддавалась измерению…

– В том доме жила Настя Соколова, моя первая любовь… – каким-то отрешённым голосом произнёс Поросёнок.

Я не успел спросить, в каком именно доме. Сам догадался. Колесо, разделив огнём и дымом готовых к битве противников, врезалось в стену помпезного сталинского особняка. Стена выдержала. Покрутившись у подножия дома, колесо упало плашмя и осталось догорать, облизывая светло-жёлтую стену чёрной копотью.

Душа неизвестной фронтовички полетела в Валгаллу, где её заждался возлюбленный.

Скинхеды и омоновцы повернули головы в нашу сторону.

Мы кинулись наутёк.

Один раз я обернулся. Как всегда: полезешь разнимать дерущихся – тебя и поколотят. Было такое впечатление, что ни скинхедам, ни омоновцам не больно-то хотелось драки, и, как только подвернулась возможность отвлечься на двух обормотов, вроде нас, они с радостью бросились в погоню. Впереди бежал Поросёнок в своём полосатом пиджаке и брюках не по размеру. Барсетку он зажал двумя руками, как регбист свой мяч-дыню. Я, сломя голову, нёсся следом.

Мы пробежали мимо ларька. Два оборванных мужичка пошатывались, склонясь над урной. Под крышей ларька висели колонки, в них звучало радио. «Очи чёрные». Самое начало. Пела женщина.

Очи чёрные, очи страстные!Очи жгучие и прекрасные!

Мы вбежали во двор Поросёнкового дома. Дверь в подъезде раскрыта настежь. Опять домофон сломали… Подъезд. Лифт гудит на верхнем этаже. Лестница. Первый пролёт. Перескакиваем через две ступеньки. Окно в переулок. Распахнуто. Ларёк…

Как люблю я вас!

Мужички принялись пританцовывать.

Как боюсь я вас!

Скачем выше. Под ногами дореволюционный кафель, разрисованный цветами. Ступеньки. Запыхались. Опять окно…

Ох, недаром вы глубины темней!Вижу траур в вас по душе моей…

Один плясун стянул с себя грязный пиджак, крутит им над головой. Другой – в старой бейсболке и куртке, отбросил пакет с расплющенными жестяными банками и хлопает себя по ляжкам и груди. Пустился вприсядку. Оба раскрывают беззубые рты, подпевая невпопад отдельным словам…

Вижу пламя в вас я победное:Сожжено на нем сердце бедное.

В окно виден чёрный дым столбом. Никто колесо не тушит. Все увлечены погоней. Нам надо выше. В правом боку колет. Проснулся детский задор. Мы убегаем не от скинов с омоновцами, а от учительницы, на голову которой только что скинули пакетик с водой. Снова окно.

Преследователи у ларька. Совсем сроднились, оглядываются по сторонам. Танцующие на них ноль внимания. Они напоминают шаманов, исполняющих ритуальный танец свободы. Как бы мне хотелось пуститься в пляс с ними вместе. Оказаться вне приличий, вбитых в голову в детстве. Поступать согласно велению инстинктов, а не общественных норм и запретов…

Но Поросёнок уже отпирает дрожащей рукой дверь своей квартиры. Я бегу за ним. Вслед наяривают балалайки, гремит хор и дурными голосами гикают танцующие:

Лай, лай, лай…Но не грустен я, не печален я,Утешительна мне судьба моя,Всё, что лучшего в жизни Бог дал нам,В жертву отдал я огневым глазам!

СПАСТИ НЕЗНАКОМОГО ЧЕЛОВЕКА

Вечером того дня, когда я уже свалил, к Поросёнку в гости пришла Нинка Жериченко. Кудрявая однокурсница. Таких принято называть аппетитными пышками. Жериченко ходит в солярий, всячески следит за собой и выглядит от всего этого ещё аппетитнее. Поскольку нынешний визит Нинки к Поросёнку был уже вторым, тратить время на хождение вокруг да около не стали. Пока Жериченко томно смотрела в окно, рассказывая что-то про университет, Поросёнок подошёл сзади и с чувством обхватил её пышный бюст. Нинка откинула голову ему на плечо. Одной рукой он полез ей под юбку. «Обожаю, когда ты в юбке. Задирать её – это так сексуально». Нинка закрыла глаза. Поросёнок целовал её смуглую шею, вспоминая розовые лосины, горящее колесо и скинхедо-омоновскую погоню. Ну и денёк. Рассказать, что ли?.. Нинка потёрлась об него задом, Поросёнок про всё забыл.

За окном раздался слабый зов: «Помогите…» Поросёнок забрался Нинке в трусики, она улыбнулась и застонала.

Крик о помощи повторился. Даже не крик, а какой-то недоразвитый крик. Крик-недоносок. Мужской голос слабо повторял одно слово: «Помогите». Опять кто-то в подъезде нажрался.

Нинка опёрлась руками о подоконник. Поросёнок стянул с себя джинсы и расстегнул ей лифчик. В истоме она высунулась в распахнутое окно. Высунулась и завопила. «Ой, мамочки!!!» И отскочила от окна.

«Что такое?!» – «Сам посмотри!»

Поросёнку неудобно признаться Нинке, что он из окна боится высовываться, пришлось выглянуть. Быстро так. Ого! Слева, метрах в пяти, цепляясь подбородком за раму подъездного окна, а руками, видимо, за подоконник, висел парень. Его губы еле раскрывались, произнося «помогите» почти беззвучно.

Поросёнку поплохело. Он представил самого себя висящим там, за окном, и чуть не блеванул. А Нинка тем временем причитает: «Что же делать, что же делать?» – «Надо милицию вызвать…» – «Пока милиция приедет, он свалится! Что же делать?!»

Нинка очень нравилась Поросёнку, их первое свидание прошло неплохо, но Поросёнок твёрдо решил показать Нинке, что он способен на куда большее. То, что этот висящий за окном прервал свидание, показалось Поросёнку небывалой бестактностью. О возвращении к страстным ласкам теперь не могло быть и речи. И вообще, над всей дальнейшей связью с Нинкой нависла угроза. И угораздило же его бояться высоты. А всё благодаря отцу-альпинисту, взявшему в детстве маленького Поросёнка с собой на тренировку на стенах заброшенного в то время Царицынского дворца. Папа поднял обрадованного Поросёнка на очередной кирпичный уступ и оставил там, сказав, чтобы сын спустился сам. Типа, такой метод обучения, хочешь научить ребёнка плавать – брось на середину пруда, хочешь вырастить альпиниста – затащи на уступ и оставь одного. Поросёнок страшно испугался, заревел и попросил папу снять его, папа оставался непреклонен. Начало темнеть, папа сделал вид, что уходит, упорный мужик, сказалось послевоенное детство, песни Высоцкого про скалолазок и книжки Хемингуэя про мачо в грубых свитерах. Поросёнок совсем обезумел, но спуститься не осмелился. Уже ночью, обозлённый воспитательской неудачей, папа снял Поросёнка с кирпичного выступа и с тех пор считал его слабаком и бабой. Поросёнок же вырос хулиганом, чтобы всё-таки быть настоящим мужиком, но страх высоты так и не преодолел. Теперь надо быстро что-то решать.

Хлопнула входная дверь. Поросёнок огляделся, Нинки нет. Его так накрыло, что не заметил, как она побежала на лестничную клетку. Поросёнок натянул джинсы и поспешил за ней. «Ох, лучше бы тот тип упал уже, не пришлось бы вытаскивать… А что, если он меня за собой стянет? Погибай из-за одного из этих уродов, которые ломают домофон, чтобы колоться, бухать или трахаться в моём подъезде. От них одни бычки, надписи „Новокосино – сила!“ и нассано, блядь, везде. Один свалится, другим неповадно будет…»

На лестничной клетке, у окна между этажами, стояла девушка. Она держала висящего парня выше запястья и тихо плакала. Вцепившиеся в подоконник пальцы парня стали фиолетовыми от натуги. Подтянуться висящий не мог, дом старый, стены толстые, подоконник слишком широкий. Лицо выражало тупую сосредоточенность. Рот выдыхал – «помогите». За этой головой, нелепо торчащей в окне, простирались крыши старого города, розовые в закатном солнце. Нинка ухватила парня за предплечье другой руки.

Поросёнок сглотнул и подошёл: «Дай мне руку!» Парень тупо посмотрел на Поросёнка. «Дай руку, чёрт…» Поросёнок попытался отцепить его пальцы от подоконника. Бесполезно. Ногти у парня короткие, обстрижены кое-как, обкусаны, на двух-трёх белые точки. Ногти гопника с недостатком кальция. Однажды один из таких подкараулил Поросёнка в подъезде, врезал бутылкой по башке и отобрал плеер. Обе руки медленно ползут. Голова скрывается за окном, как корабль скрывается под водой. «Одним мудаком меньше», – пронеслось в Поросёнковой голове, вспомнившей удар бутылкой.

– Сделай что-нибудь… – взмолилась Нинка.

Поросёнок влез коленями на подоконник, подкатила дурнота… «Стоп, стоп, спокойно…» Поросёнок закрыл глаза и на ощупь схватил парня за шкирку.

«Разожмите ему пальцы!» Поросёнок приоткрыл один глаз, девушка не шевельнулась. Она уже сидела на полу, безучастно рассматривая собственные сапожки из кожзама. Нинка начала дёргать парня за пальцы. Не разжимаются! Вспомнилось Царицыно, кирпичный уступ… Нинка цапнула зубами сиреневую от натуги пятерню. Пальцы разжались. Господи, помоги! Поросёнок дёрнул что есть мочи, скользнул на гладком, крашенном многими слоями масляной краски подоконнике…

Обрывая пуговицы куртки, парень вырвался из окна и съехал мешком на пол. Поросёнок упал здесь же, сильно стукнувшись головой о мусоропровод. Они лежали рядом. Пахнуло перегаром. «Пьяный в жопу, – подумал Поросёнок. – Опять по башке! Больно!.. И девка пьяная. Наверное, решил перед ней выпендриться и полез в окно…»

Спасённый лёжал, уткнувшись лицом в дореволюционные синие плитки, разрисованные цветами, и тяжело дышал. Девушка подползла к нему, что-то сюсюкая.

Поросёнок присел на ступеньки, потирая ушибленное место. Нинка обняла его как-то по-новому. Отдышавшись, они пошли по ступеням обратно в квартиру. Девушка и парень не посмотрели в их сторону.

МОЯ МАЛЫШКА

Андрей уже садился в машину, когда Маша крикнула:

– Андрей! Подбрось нас, пожалуйста! Тут недалеко.

Боковое стекло опустилось:

– Что ты говоришь?

– Подбросишь нас? Здесь близко.

– Садитесь.

Маша забралась на сиденье рядом с водителем, я устроился сзади. Серый джип «мерседес» плавно тронулся с места.

Была московская октябрьская полночь. Джип плавно катился вдоль заставленных машинами узких переулков Хамовников. В салоне было прохладно. Андрей погладил руль пальцами в дорогой перчатке. Шепнул ласково:

– Замёрзла, моя малышка? Сейчас папочка тебя согреет, – и нажал кнопку отопительной системы.

Мне стало неловко, будто я невольно стал свидетелем откровенной сцены похабного заигрывания старика с ребёнком. Машка бесцеремонно воскликнула:

– Андрей, ты всегда любил машины, но не до такой же степени!

Она давно знакома с Андреем. Может, он её бывший? Чёрт его знает. Изредка мы пересекаемся в ресторанах. Случайся это чаще, я бы, наверное, ревновал, а так – плевать. Андрей – красивый мужчина слегка за сорок. Ещё немного седины, и сможет рекламировать сигареты Davidoff или небольшие самолёты для богачей Golfstream. У него есть классный автомобиль, недвижимое имущество и, видимо, счёт в банке.

– С годами начинаешь понимать, что машины намного лучше женщин, – ответил Андрей на Машино восклицание.

– Неужели? – иронично бросила моя подруга. Всё-таки между ними что-то было.

– Ты не понимаешь, – ласково улыбнулся Андрей. – Раньше я тоже не понимал.

«Мерседес» свернул на Малую Пироговскую. Я молчал на заднем сиденье.

– И что же такое я не понимаю?

– Лет десять назад один мой старший товарищ признался за рюмкой, что, если бы у него был выбор – провести ночь с Наоми или с Aston Martin, он бы выбрал Aston Martin. Тогда я решил, что это рисовка, бравада. Теперь понимаю, чт он имел в виду.

– Может, он просто чёрных недолюбливает? – пустила шпильку Маша. – Может, ему надо было Клаудию предлагать?

– Нет, ему всё равно. И Клаудию, и Наоми он тогда мог себе позволить, Aston Martin нет… А сейчас может…

Я мигом представил, как мужичок средних лет ползает вокруг Aston Martin, который стоит на большой постели, утопая колёсами в пышных простынях. Мужичок гладит эмаль дверей, ласкает языком никелированные ручки, втягивает ноздрями запах покрышек, забирается дрожащими от вожделения пальцами под бампер, сжимает кожу сидений, оставляя отпечатки влажных ладоней, разгоряченно дышит в зеркало заднего вида, оно запотевает, мужичок капает на свой пульсирующий член машинного масла, вставляет его в выхлопную трубу и принимается пердолить туда-сюда, туда-сюда. Когда подступает, мужичок выдёргивает член из трубы и кончает на крышку багажника, на кожаные сиденья, на зеркальце заднего вида…

Фу, гадость какая! Я отогнал чудовищные фантазии. Андрей тем временем продолжал объяснения, поглаживая руль и приборную доску своей тачки:

– Она же всё понимает, слушается меня…

– Андрей, в нашей стране большинство женщин послушные.

– Это не то, наши бабы послушные глупые, а она послушная умная.

– А… тебе нужно, чтобы и умная была, и слушалась?

– Да.

Все задумались. «Когда мне будет за сорок, стану ли я столь богатым и уважаемым членом общества, как Андрей? Буду ли выглядеть как модель для рекламы сигарет и самолётов? Буду ли я жаждать умных и послушных женщин и, не найдя таких, находить утешение с послушным и совершенным механизмом? Наверное, человеку страшно, когда хочется власти, а почва уходит из-под ног? Уходит молодость, которую сменяют деньги…»

Показался наш дом. Андрей никогда не был у нас в гостях и проехал мимо.

– Останови здесь, – спохватилась Маша.

«Мерседес» плавно притормозил. Я почувствовал, как нежно и одновременно властно Андрей надавил на педаль. Будто сладкий стон донёсся из самого нутра автомобиля.

– Ну, пока! – Машка чмокнула Андрея.

– Пока. Спасибо, – сказал я, пожал его руку и захлопнул дверцу. Ладонь задержалась на холодной эмали. Малышка тронулась, под моими пальцами проскользнули край дверцы, заднее крыло, габаритный фонарь. Мигнув красными огнями, малышка упорхнула за поворот.

«Ну и лезет же в голову всякое, совсем фантазия разбушевалась». – И, взъерошив волосы, я поспешил за Машкой.

ПОДМИГНУТЬ ДЕВУШКЕ

Гриша давно мечтал научиться подмигивать незнакомым девушкам на улице. Идёшь себе, а навстречу какая-нибудь симпатяшка. И ты так непринуждённо, играючи, лихо ей подмигиваешь. Она, конечно, смущается, краснеет, глаза в землю. Но сама улыбается. Ей приятно. А Гриша летит дальше, как на крыльях. Во-первых, совершил смелый поступок. Во-вторых, уверенность в своих силах появляется. А больше ничего и не надо.

Но это только в мечтах, осмелиться подмигнуть настоящей девушке на настоящей улице Гриша никак не мог. Тренировался пока перед зеркалом. И вот вроде уже стало получаться, даже с разными оттенками, что ли. Нежно, нагловато, отечески-бывало. Но на натуре, так сказать, ступор находит, словно на двоечника у доски. И вот слонялся однажды Гриша по магазину, вокруг девушки всякие вещицы разглядывают, благодать. Только и делай, что подмигивай. Гриша приготовился. Настроился. Даже вроде как помолился на свой лад. Короче, накрутил себя – дай бог. Сейчас или никогда! Вспотел, давление поднялось. Вокруг всё, как в мареве. И тут лицо… Гриша как подмигнёт!..

Оказался парень… Гриша так увлёкся внутренней подготовкой самого себя к подвигу, что не заметил, кому подмигивает. А парень тем временем покраснел, смутился и на Гришу уставился. И глаз не отводит, а смотрит так чувственно, губы приоткрыв… Гриша уже готов сквозь землю провалиться, стыдно – ужас, и перед парнем этим неудобно. Выходит, он парня вроде как завлёк, а самому это вовсе не надо. Гриша ведь не по этому делу. Гриша на девушек сориентирован… А парень этот, получается, не на девушек…

Гриша ускорил шаг и просто сбежал из магазина. Теперь заново тренируется.

ЛЮБОВЬ С ПЕРВОГО ВЗГЛЯДА

Конец мая, жара. Саня поставил велосипед у веранды кафе, развалился в плетёном кресле и заказал мохито. Потягивает ледяную жидкость через соломинку да лениво смотрит по сторонам. За соседним столиком двое ведут негромкий разговор.

– …Не представляешь, как долго я её искал! Той осенью впервые увидел и реально сразу влюбился! А найти не мог нигде… – говорит первый вкрадчивым голосом. Фраза прерывается, говорящий что-то отпивает. Что именно он пьёт и, вообще, как выглядит, Саня точно сказать не может, поскольку видит обоих лишь краем глаза, а пялиться в упор неудобно.

– Ну и? – спрашивает второй.

– Весь город перерыл, везде смотрел, спрашивал. Описывал её особые приметы. Никто такую не видел.

«Какие же бывают страсти! Надо же так влюбиться! – думает Саня. – Я-то, циник, думал, что сильных, ярких чувств никто давно не испытывает. А этот, обычный человек, увидел и полюбил так беззаветно, что ищет, не находит покоя…» Эмоции переполняют Саню, он звучно всасывает зараз полстакана коктейля. Мелкие льдинки стукаются о зубы. Жестом Саня просит повторить заказ.

– Настырный ты парень, – тем временем говорит второй. – Я бы забыл. Да и напрягаться в лом.

– Как я мог забыть?! Такая кожа! Гладкая и одновременно бархатистая… А оттенок какой?! А?!

– Да, оттенок изящный.

– А общая линия?

– Линия шикарная…

– А сидит как?

– Сидит отлично! И цвет твой.

Забыв про приличия, Саня повернул голову.

Два молодых человека. Пьют кофе после обеда. Один щупает рукав лёгкой, светло-коричневой кожи куртки, надетой на другом.

– Я сам такую выделку больше всего люблю. Матовая, мужественная, – говорит тот, что щупает.

Официант ставит перед Саней полный стакан, подёрнутый изморозью. Внутри ром, комок мяты, колотый лёд.