Моя малышка

– Посмотрим…

Он сник. Мы постояли.

– Ну, созвонимся, – фальшиво-ободрительно сказал я, пожимая на прощание его руку.

РЕВНОСТЬ

Передо мной две серые железные двери. Две кнопки с лампочками-глазками. За дверями что-то шумит и двигается вверх-вниз. Лифты. Я устал, хочу быстрее домой, нажимаю сразу на обе кнопки и безразлично жду. За дверями мощно работают механизмы. «Который быстрее?..» – гадаю я. За дверью справа что-то оседает и останавливается, две ее створки разъезжаются. Я захожу в освещенную ровным холодным светом кабину и жму на кнопку 10. Створки сдвигаются. Сбоку слышно пыхтение отстающего соперника из соседней шахты. «Поздно, парень!..» Лечу вверх. Снизу еле доносится и постепенно гаснет звук открывающейся дверцы проигравшего. Если бы я ждал его, то только сейчас бы зашел, а на этом я почти доехал.

Утром, заперев дверь, спешу на лестничную площадку, опаздываю на работу. Передо мной две створки справа, готовые раздвинуться по первому желанию, и одна, неуклюже отползающая вбок, слева. Справа находится проверенный и надежный лифт стандартного размера, сошедший с конвейера крупного завода. Слева – облезлый, необычно маленький, похожий на гробик, лифт, склепанный на заштатной фабрике. Правый – профи, левый – салага. Почему-то Лена всегда предпочитала его.

Мне же нравился правый. Если его вызвать, сначала раздастся предупредительный шум, похожий на вежливое покашливание лакея, затем двери изящно раздвинутся, пассажир зайдет, двери неслышно замкнутся, и вошедшего моментально вознесут ввысь или услужливо доставят на первый этаж. С левым лифтом иначе: он медлит и как будто спотыкается. Нажмешь на кнопку – мыкаешься в ожидании, потом раздастся гул, лязг, и только после продолжительного «бумканья» дверь отъедет в сторону. Вскочишь в «гробик», тычешь во все кнопки, путая свой этаж с соседним, и, чертыхаясь, ждешь, пока твоя команда дойдет по артериям-проводам до мозга машины, она закроет дверь и поползет, наконец, в желаемом направлении. В процессе подъема кабинка как-то перекосится, и дверь начнет отъезжать уже безо всякого повода, пугая этим непривычных пассажиров.

Лена испытывала к этому бедолаге какую-то жалость. Странное материнское чувство к машине, которую все презирают. Она любила левый лифт за его туповатость. Ей нравилось целоваться со мной именно в нём.

Я же, поняв непрактичность левого лифта, стал пользоваться услугами исключительно правого. Я был не одинок, соседи, встречавшиеся мне в подъезде, тоже всегда ездили на правом. Только какой-нибудь выпивоха или наркоман, забредший в подъезд кольнуться, жал на левую кнопку. Но уже через считанные минуты проклинал на чем свет стоит медлительность машины.

Однажды дождливым осенним вечером я вбежал в подъезд. Устал за день, намок под дождем и, наверное, поэтому нажал обе кнопки вызова. Справа послышался ровный шум приближающейся кабины, а слева отодвинулась дверь. Там была Лена. Она опять целовалась. Только не со мной. С другим парнем. Но место выбрала прежнее…

Я потоптался. Капля стекла по волосам за шиворот.

Всю ночь я бродил по городу, а наутро Лены дома уже не было. На прощание она что-то черкнула про необходимость разобраться в своих чувствах. Я окончательно возненавидел левый лифт.

* * *

Заранее отпраздновав Новый год в офисе, я возвращался домой пьяный. Нажал по старой памяти обе кнопки. Хотелось чаю и спать. Слева отъехала дверца, справа же шум приближался, но кабина все еще не была подана. Эх, окажу милость юродивому! Да и вообще пора покончить с комплексами: ну видел я в нём целующуюся подружку, но ведь не всю жизнь теперь бояться! Я ступил в открытую дверь. «Гробик» заискивающе просел и вовсе позабыл закрыть дверцу на радостях. В этот момент подлетел его запоздавший сосед и, запыхавшись, открылся. Я, было подумал перейти в него, но не перешел. Тут «гробик» опомнился, дверь проскрежетала, и мы поплелись вверх.

Я обвёл кабинку мутным взглядом. И что Лена в нём нашла? Стенки серые в пупырышках, под плафоном лампы застряли какие-то мушки. Объявление о правилах поведения в лифте было наполовину подпалено зажигалкой. «Детям до пяти категорически запрещается…» – прочитал я. Дверца открылась.

Вслед за запретом детям до пяти шла черная полоска обугленной бумаги, а еще дальше черно-жёлтые вздувшиеся пупырышки стенки. Я провел по ним пальцем, они были как воспаленные ожоги.

– Что же запрещается детям до пяти? Да еще категорически, – усмехнулся я. Ответа не было. С улицы доносились хлопки фейерверков.

– Что же это за дети такие, «до пяти»? – Я стоял в открытой двери перед пустой лестничной площадкой.

Войдя в квартиру, я не поставил чайник. Взял тряпку, пошатываясь, пошёл к маленькому лифту и стёр тряпочкой копоть со стенки, соскреб остатки объявления и вернул пупырышкам их здоровый серый цвет.

На следующее утро меня мутило – пить я не мастак. А надо было закончить кое-какие дела в офисе. Заставив себя одеться, я поплёлся к лифтам. Глазки обеих кнопок горели красным светом. Из шахт доносился бодрый гул. Я стал ждать. Вдруг слева послышалось скрипение, и дверь отодвинулась. В кабинке стояла старушка в бигуди. Она недовольно прошамкала:

– Странно, я ехала на первый за газетой… Вам вниз?

Я кивнул и зашёл. Мы спускались молча, я с новым интересом разглядывал серые стенки в пупырышках. Вечером для пробы нажал на обе кнопки. Левый подлетел первым и радостно, как щенок, бросающий к ногам хозяина палку, разинул свою единственную створку. И хоть сразу вслед за ним открылся правый, я всё равно вошел в левый. Нажал на кнопку 10, встал поудобнее и весь отдался обаянию неторопливого подъема. Что-то во мне пробудилось. Я, кажется, понял, что имела в виду Лена, когда говорила, что ей нравится этот лифт. В нём было что-то человечное. Он не был совершенной машиной, он мог допускать ошибки, не всегда приходить первым, но у него была душа. И вся эта медлительность тоже обладала обаянием и пользой. Пока ждешь, пока едешь, как бы выходишь за скобки привычной жизни, успеваешь подумать о чем-то, что-то осознать. Я решил больше ни при каких обстоятельствах не поддаваться спешке и стал ездить только на левом лифте. Вдруг обнаружилось, что вопреки моему первому впечатлению другие жильцы нет-нет да и прокатятся на этом увальне. Возможно, потому, что правый лифт часто бывает занят, а может, и просто так, для разнообразия, что ли, а может, и ради удовольствия. Некоторые даже увидели определенный шарм в нестандартно маленьком размере «гробика», а одностворчатая дверь и вовсе стала восприниматься как «изюминка». Один застенчивый жилец, пожелавший остаться неизвестным, даже смазал её полозья, и она перестала скрипеть. А солидная дама с третьего этажа, работающая в библиотеке, заявила, что уютный теплый свет в «малютке» не идет ни в какое сравнение с резкими лампами правого лифта, напоминающими ей роддом.

Тёплым весенним вечером я пригласил к себе Надю из рекламного отдела. Было много работы, и мы решили не сидеть в душном офисе, а продолжить в неформальной обстановке. Мы остановились перед бойко горящей кнопочкой левого лифта. Судя по звуку удаляющихся противовесов, кабина спускалась.

– Ну так вот, Катюха мне говорит, нравится мне Серж, он такой крепкий, а Колька… его жалко… – щебетала Надя.

– Ага… – На правый лифт я, как и все остальные, давно не смотрел, но тут заметил краем глаза что-то необычное. Двери правого лифта были разомкнуты, как губы мертвеца, а лампа потухла. Глазок кнопки не горел. По спине пробежали мурашки, я вошел в кабину.

– Она с этим Колькой и в аптеку ходит очки ему заказывать, и пуговицы ему пришивает, я ей говорю, дура, Серж такой красавец, что ты с этим лохом связалась! А она, жалко, мол, кто ж его пожалеет, если не я…

От прежней удали машины не осталось и следа. Стенки, некогда переливавшиеся благородной матовостью, потускнели, хромированные кнопки покрылись слоем пыли.

– …и тут они с Колькой наткнулись на Сержа на улице, представляешь! Она ему очки протирала, и тут Серж с друзьями идёт навстречу! Умора!

Правый лифт был мёртв. Рядом остановилась левая кабина. Две хохочущие девушки побежали на улицу.

– Катюха говорит, что он покраснел весь, надулся, не знал, что сказать. Прикинь, такой прыщ его обошёл! Катька говорит, что он просто умер от ревности! Жалко, конечно, но что поделаешь.

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ГИТЛЕРА

РОЗОВЫЕ ЛОСИНЫ И ДУХОВУШКА

В тот день мы с Поросёнком прогуливали «Политические процессы в современной России». Мы учились на кафедре политических наук. По замыслу преподавателей, из нас должны были получиться помощники депутатов и хоть один глава администрации президента.

День был тёплый, сентябрьский. Вокруг все было синее и золотое. Листья на тротуаре цветом и скукоженностью напоминали кукурузные хлопья. Воздух звенел, как прозрачный айсберг. Хотелось потереться щекой об уголок этого айсберга. Мы сидели у Поросёнка, раздумывая, чем бы заняться.

– Слушай, а где твоя духовушка? – осенило меня. – Из окна по банкам постреляем!

– Нет ещё с весны… Я что, тебе не рассказывал?! – удивился Поросёнок.

– Нет, а что случилось?

Поросёнок приосанился и неторопливо закурил.

– Просыпаюсь я как-то весной и решаю в университет не ходить…

Я усмехнулся, за полгода ничего не изменилось. Поросёнок продолжил:

– Оделся и пошёл к родителям завтракать…

Дело в том, что Поросёнок жил и теперь живёт в шестиэтажном дореволюционном доме. На каждом этаже по две квартиры. Квартира Поросёнка на пятом, а квартира напротив принадлежит его родителям. Раньше здесь были коммуналки; в той, где теперь обосновался Поросёнок, жила его бабушка, в той, что напротив, – дедушка, который тогда ещё дедушкой не был, и становиться им не планировал. Потом бабушка и дедушка поженились, семьи выросли, другие жильцы разъехались, и к моменту передачи жилья в частную собственность в квартирах остался только Поросёнок с родителями. У родительской квартиры окна выходят во двор, у Поросёнка – в переулок.

– …Отец уже ушёл, мать только собиралась. Она меня спрашивает: «Ты почему не в университете?» А я говорю: «Нам сегодня к третьей паре, а еда есть какая-нибудь?» – «Сырники на столе, сегодня осторожнее, по радио сказали, фашисты будут праздновать день рождения Гитлера»…

– Так это в тот день было?! – Я хорошо запомнил последнее двадцатое апреля…

– В тот… слушай дальше. Я проводил мать, запер дверь и вернулся на кухню. Съел сырники, запил чаем, закурил. Заняться нечем. Стал смотреть в окно. Дворник Гриша подметал асфальт. Тут я вспоминаю про моё духовое ружьё. На пятьдесят метров оно било прицельно. До Гриши было не больше тридцати – сорока. Я придвинул к окну дубовую консоль, – он указал на антикварную бандуру с ножками в виде звериных лап. – Снял ружьё со шкафа, достал коробку пуль. Вскипятил чайник, принёс остатки сырников. Расставил всё на консоли: чашку, тарелку с сырниками, коробку с пулями. Кладу рядом ружьё. Придвигаю кресло, располагаюсь. Хлебнул чаю. Несладкий… Сбегал за крыжовенным вареньем на кухню. Гриша всё ещё метёт.

– Ну давай уже, не тяни! – подгоняю я, изнывая от нетерпения.

Упиваясь собственным красноречием, Поросёнок не спеша рассказывал дальше:

– Прикрываю слегка окно. Задергиваю занавески. Вкладываю пульку в ствол…

В кого мой друг такой эстет, не пойму. Даже хулиганство он способен обставить по всем канонам изящества…

– …кладу ствол на консоль, не высовывая из-за занавесок, задерживаю дыхание, целюсь, щелчок… Дворник Гриша поднял голову. Он убирает наш двор сколько я себя помню. За это время в его задницу никто не стрелял. Короче, Гриша удивился, выругался и продолжил мести. Одет он был в оранжевую телогрейку и ватные штаны. Человеку в такой одежде моё ружьё не опасно. Даже синяка не останется. Я перезарядил. После второго выстрела Гриша подозрительно оглядел окна вокруг…

Тут надо описать двор. Он квадратный, со всех сторон окружён домами. Половина из окон которых наверняка была приоткрыта по случаю хорошей погоды. За каждой занавеской могла сидеть обленившаяся московская сволочь, которой делать больше нечего, как, объевшись сырников, пострелять по дворниковскому заду.

– Гриша матернулся, но меня не заметил, – продолжил Поросёнок. – Хоть пульки и попали ему в зад, но он почему-то ругался на окна, расположенные сбоку. Я съел последний сырник, закурил, и принялся тупо, методично обстреливать Гришу. Он перестал работать и орал: «Суки, бля! Пидарасы! Найду – яйца оторву на хуй! Пидарасы ёбаные!!!» Из многих окон выглянули интеллигентные старушки в очках и шалях…

По соседству с Поросёнковым домом стоит дом заслуженных работников Большого театра. Он буквально кишит престарелыми балеринами и оперными певицами. На нём-то, по какой-то странной логике, Гриша и вымещал свою бессильную злость.

Поросёнок вспоминал с нарастающим удовольствием:

– Оттуда бабульки высунулись и задребезжали: «Григорий Алексеевич, как вам не стыдно!» Эти бабульки, наверное, с Ростроповичем знакомы или с Дягилевым…

– С Дягилевым вряд ли, – вставил я.

– Ну, с кем-нибудь типа Дягилева, – отмахнулся Поросёнок. – Не важно. Гриша явно к ним никакого респекта не имел. «Пошли вы на хуй, прошмандовки неёбаные! Курвы задрипанные! Не вашу жопу дырявят!» Оперные примы стушевались. Я продолжил. Гришины вопли меня вдохновили. Теперь я мстил за обруганных ветеранок сцены. Сам спровоцировал скандал, сам навожу порядок. Как нас в универе учат. Пулек много, чая и варенья – хоть залейся. Я обстреливал Гришину задницу не меньше получаса. Скоро, правда, мне надоело. Грише тоже. Он уже просто молча отмахивался, не поворачиваясь. Только пулька клюнет штаны – Гриша взмахнёт в том месте рукой, как будто комара отгоняет. Часы показывали около двенадцати, и я решил всё-таки смотаться в универ. Думаю, чайку только выпью перед отходом. Поставил на кухне чайник и так, позёвывая, возвращаюсь к окну и вижу: в зазоре между занавесками мелькает что-то розовое и блестящее. Выйдя из нашего дома, вдоль по двору, в сторону арки напротив, цокает бабища на шпильках. Туловище у неё такое узкое-узкое и всё стянуто чёрной косухой. Как она вообще дышала – ума не приложу! Косуха как будто выдавливает жир и мясо в нижнюю часть тела, в гигантскую жопу, обтянутую блестящими лосинами ядовито-розового цвета. Казалось, что всё, выдавленное косухой, наткнулось на затычки в коротеньких ножках и скопилось в заднице. Два гигантских воздушных шара, наполненных холодцом. Виляют и перекатываются. От них даже солнечные зайчики разлетались. Я хватаю ружьё, волнуюсь, долго не могу попасть пулькой в ствол, наконец щёлкаю затвором, прицеливаюсь… У каждого снайпера есть мишень, которую он ждал всю жизнь. Вот я сижу и думаю, как в кино: «Пропущу ещё на несколько метров, чтоб не больно… лосины всё-таки, не ватные штаны… уйдёт, сука!.. пора… нет, ещё чуток… вот!»

Поросёнок затушил окурок и откинулся на диване.

– Ну? Дальше что?!

Поросёнок снова закурил:

– Если бы мишени в тирах орали, не приходилось бы смотреть в бинокль. Краля эта взвыла, как сирена, и завертелась, как юла, размахивая руками: «А-а-а-а-а!!!.. Убивают!!! А-а-а-а!!! Лужков ёбаный! Продал Москву хачам!!!» Тут в арку входит известная в прошлом исполнительница цыганских романсов с внучкой. У меня мать с ней знакома. Краля на неё давай орать: «Мудила! Ты мудила! А-а-а-а!!! Русскую женщину убивают!!! Жиды черножопые!», а кулачком грозит в разные стороны. Исполнительница романсов внучку в охапку и в подъезд…

Я подвывал от смеха. Живот сводило. Было даже больно. Поросёнок, не спеша, продолжил с видом триумфатора:

– Так как моя пулька настигла розовую жопу в момент прохождения мимо дворника Гриши, то первые вопли пришлись прямо в его ухо. В шоке Гриша выронил метлу и отскочил, потом понял, в чём дело, гоготнул, поднял метлу и спрашивает у крали: «Чё орёшь, проститутка?», а она ему: «Пошёл на хуй, козёл старый!» Ну, он её слегка шуганул метлой, и она на него переключилась, а потом им надоело собачиться и краля скрылась в арке. Гриша бросил метлу возле горки мусора и пошёл обедать. Мне опять расхотелось идти в универ, но больше интересных мишеней не было. Я начал стрелять по пустым пивным банкам, валяющимся возле мусорного бака. Увлёкся, конечно, открыл окно пошире и высунул ствол из-за занавески. Через несколько минут – звонок в дверь. Я вздрагиваю: это ещё кто?! Подкрадываюсь на цыпочках. У нас же глазка нет, зато щель между створками. Смотрю в щель и что я вижу?

– Розовые лосины, – угадал я.

– Точняк! Просекла падла! Прокралась под окна, увидела ствол, когда я по банкам стрелял, и вычислила квартиру. Трезвонит и орёт: «Открывай, козёл! Я знаю, что ты здесь! Думаешь, в центре живёшь – всё можно?! Папочка с мамочкой не отмажут, сука! Открывай!» Ногами в дверь колошматит, а двери старые, дохлые. Неприятное ощущение. Короче, я решил, что меня нет дома. Прополз в самую дальнюю комнату, сижу на диване, курю. Гвалт не прекращается. Минут через десять краля устала и утихомирилась. Я понемногу успокоился, тут мобильник звонит. Блин, я чуть не обосрался от неожиданности! А это ты был.

– А что я тогда сказал?

– Сказал, что контрольная будет по политическому прогнозированию и надо прийти.

– Точно! Помню.

– Я тогда подхожу, аккуратненько так, к окну – посмотреть, какая обстановка. У нас вход в подъезд виден, только если на подоконник встать, а я же высоты боюсь – пиздец! Ну, короче, встал, держусь за занавеску, вниз боюсь посмотреть.

– Тебе надо этот страх с психоаналитиком обсудить.

На моё предложение Поросёнок засмеялся и продолжил:

– Короче, у подъезда, прикинь, два спецназовца стоят в касках и бронежилетах, а перед ними эта, в розовых лосинах, размахивает руками и тычет то в свою задницу, то в мои окна. Всё, думаю, приплыли! И на контрольную надо, и выйти стрёмно… Я тогда решил надеть самую строгую одежду из всего, что есть в доме. Брюки взял у отца. Пиджак у меня свой, в серо-голубую полоску, из сэконда, ну ты знаешь. Я его ещё к выпускному купил.

– Да, в тот день наряд у тебя был дебильный! Математик, ёбте! – Я ржал не успокаиваясь.

– Точно, математик! Короче, напоследок я прихватил с тумбочки отцовскую барсетку, для убедительности. Смотрюсь в зеркало – вид, как у сумасшедшего: брюки сильно велики в талии, зато не достают до щиколоток, пиджак мятый, на ногах кроссовки, про барсетку я вообще молчу. Как будто мне абсолютно непохожие люди, которые друг друга ненавидят, отдали свои обноски. Но, думаю, ничего. Таких удодов по городу тысячи бродят. Вид, в принципе, незапоминающийся.

Выхожу из подъезда, спецназовцы и краля смотрят на меня так подозрительно. Как будто я у них что-то спёр. А я так на них смотрю, с удивлением. Типа, не каждый день во дворе спецназовцы с блядьми тусуются. Ну, посмотрели мы друг на друга, я закурил и пошёл, как бы не спеша. И тут появляется участковый и сразу ко мне: «Извините, вы в этом доме проживаете?» Я ему: «Ну да. А в чем, собственно, дело?» А он: «А в какой квартире?» – «В девятой». – «А у вас окна на какую сторону выходят?» – «В переулок, а что?» Участковый так замялся и говорит: «Да тут… э-э-э… кто-то стрелял в женщину из вашего дома»… и документы просит. Ну, я ему даю паспорт с оскорблённым видом. Я-то зарегистрирован в своей квартире, у меня окна выходят в переулок, на другую сторону. Участковый посмотрел мой адрес и вернул паспорт: «Спасибо, Антон Антонович. Извините».

– Ну, а ружьё-то где? – недоумевал я.

– Подожди. Я, короче, почти забыл этот случай, а через месяц звонит в дверь мать и с порога такая: «Участковый приходил!» Ну, я, короче, напрягся. Всё, думаю, в армию загребут… Мать продолжает: «Спрашивал, есть ли у тебя пневматическое ружьё» – «И… и что ты сказала?!» – «Сказала, что есть! А что надо было сказать?!» – «А он что?» – «Он что?! Забрал ружьё и сказал, что, если ты захочешь получить его назад, приходи на беседу. Ты что натворил, говори!!!»

Умный участковый попался. Вычислил, что люди с одной фамилией живут в двух квартирах…

– Ну и чё ты решил? – спросил я, заранее зная ответ.

– Ну, я мать успокоил, наплёл ей, что баба меня оклеветала, типа в неё не я стрелял, а фашисты местные и всё такое. Но ружьё так в ментуре и осталось. Пусть участковый постреляет, мне не жалко.

ОГНЕННОЕ КОЛЕСО

После контрольной по политическому прогнозированию мы решили погулять. Погода была апрельская. Такая нежная и юная погода бывает в Москве только в апреле. Она напоминает только что проснувшуюся девочку-подростка. Ресницы слиплись, в уголках глаз белые комочки, зубы не чищены, на личике отпечаталась подушка. А все же удивительно хороша. Ещё не умеет пользоваться косметикой, не выщипывает брови, не делает эпиляцию, ещё скомкана, как бабочка, выбравшаяся из кокона… Но через считанные мгновения бабочка расправит крылья и полетит. Я не педофил, меня девочки-подростки не заводят, однако из всех двенадцати месяцев я выбираю апрель. Наверное, я месячный педофил. В общем, душа пела.

– А чё ты так вырядился? – спросил я Поросёнка, открывая пиво у ларька. Не его стиль: дурацкий пиджак в полоску, брюки короткие, барсетка…

– Да так… Решил на контрольную посерьёзнее одеться, – неопределённо ответил Поросёнок. – Ты же видел, как препод был доволен. Ему лишь бы ты в пиджаке был. Преподы, как гопники, думают, если в пиджаке – значит, умный.

– Ты прав, надо и мне подумать над шмотками для универа, – сказал я, дёргая себя за шнурок капюшона олимпийки и рассматривая рваные джинсы. – Наверняка у меня неаттестат по регионолистике из-за шмоток.

– Ага…

На улицах было полно ментов и омоновцев. День рождения Гитлера. Скинхеды собираются на Славянской площади, как раз неподалёку отсюда. Мы пересекли Маросейку и углубились в пустынные переулки, направляясь к дому Поросёнка. Народу никого не было, одни от скинов попрятались, другие на работе.

Мы вышли в Старосадский переулок – одну из немногих улиц в Москве, у которых есть сильный уклон. Тут здорово было бы зимой на санках кататься, если бы снег не чистили. Подниматься здесь трудно, а спускаясь, приходится притормаживать и переносить вес тела назад. На первом этаже одного из домов есть небольшой продуктовый магазинчик. Рядом, во дворике, стоят мусорные баки. Возле них валялось гигантское старое колесо. Народу вокруг по-прежнему не было.

Мы подошли поглазеть на колесо. Оно здесь было всегда. Поросёнок говорит, что помнит колесо с раннего детства. С первых прогулок с бабушкой по двору. Колесо – первое детское воспоминание Поросёнка. Когда-то колесо явно принадлежало гигантскому БелАЗу, одному из тех, что возят горную породу на рудниках. В высоту почти в человеческий рост. Как такая громадина оказалась в центре Москвы – загадка. Мусороуборочные службы ждали, когда колесо умрёт своей смертью, вывезти его они не могли – слишком здоровое. Ныне вид у колеса был довольно жалким: резина прогнила и во многих местах истлела, диск проржавел. Оно вот-вот собиралось тихо сгинуть на задворках продуктового магазина. Не тут-то было.

– Давай столкнём его вниз, – задумчиво предложил Поросёнок, пиная колесо.

– С ума сошёл, вокруг ментов полно, нас же посадят за теракт!

– А мы сразу ко мне, никто не увидит, – продолжил Поросёнок. – Я всю жизнь мечтал столкнуть его вниз по переулку.

– Не, я не буду, – сказал я и пошёл в магазин, чтобы прекратить дурацкий разговор. На двери висела табличка «Закрыто». Я вернулся к Поросёнку. Он, отложив барсетку, пыхтел, подсовывая под колесо длинную палку. Где он её успел найти! Я смотрел молча, противозаконные выходки не моя стезя. Поросёнок бегал вокруг колеса, изобретая способ поставить его в рабочее, так сказать, положение.

Я сунул руки в карманы и выглянул в переулок. Мало ли пойдёт кто, хоть предупрежу друга-дурака. Поросёнок подобрал два кирпича, упёр на них самодельный рычаг, раз, два… Он приподнял колесо, подпихнул под него ногой другой кирпич, отбросил палку, подхватил руками, натужно ойкнул… тяжеловато колёсико для одного-то. Я плюнул и подошёл к нему.

– Здесь бери… – Я подхватил старую резину. – Раз, два, взяли! – Напрягшись, как атлеты-тяжеловесы, тянущие зубами вагоны, мы рванули колесо от земли, и оно встало. На всякий случай прислонив его к стене дома, тяжело дыша, принялись отряхивать руки, почерневшие от резины. Тут Поросёнку на глаза попались картонные ящики от киви, набитые тонкой длинной стружкой. Той, что прокладывают фрукты.

– Идея!

Не успел я и слова сказать, как он уже вовсю фаршировал стружкой прорехи в старой резине. Колесо на глазах стало волосатым.

– А теперь внимание! – Поросёнок чиркнул зажигалкой, начинка колеса вспыхнула.

Поросёнок толкнул колесо в переулок. Я нервно сглотнул.

Колесо, покачиваясь, как пьяный, неуверенно покатилось вниз. Несмотря на ухабы и выбоины в асфальте, оно держало равновесие. Советская промышленность сработала на славу, всё-таки великая страна была! Такие колёса делали, что они даже самостоятельно, без грузовика, с честью могли катиться под откос. Мы осторожно следили за движением колеса, высунув головы из-за угла дома.