Минный дрейф

Светящиеся стрелки циферблата часов неумолимо отсчитывали минуты, с каждой секундой оставляя Полундре все меньше и меньше шансов на спасение. Весь скудный запас кислорода, который был в первом воздушном колоколе, образованном между сводом пещеры и водой, он уже использовал и перебрался ко второму воздушному мешку. Во-первых, поближе к выходу, и если вдруг придет долгожданная помощь, то спасателям не придется искать его, старшего лейтенанта, по всему лабиринту, рискуя опоздать и прийти на выручку спустя несколько минут после того, как Полундра задохнется. А во-вторых… В этом подземелье воздуха больше неоткуда было взять. Если не считать пятиминутного запаса азотно-гелиевой смеси в аквалангах, которую подводник по привычке оставил «на всякий пожарный случай».

С каждым новым вдохом неприятное покалывание в легких усиливалось, что могло означать только одно – под сводами катакомб кислорода становилось все меньше и меньше.

«Минуты на четыре», – мысленно определил для себя запас воздуха Полундра и сделал очередной короткий и экономный вдох.

Думать о том, что с ним будет через восемь-девять минут, – не хотелось. Все-таки десять минут – срок немалый, мало ли что за это время может произойти. Уж кто-кто, а Полундра о таких ситуациях знал не понаслышке. Сколько раз он бывал в подобных ситуациях, и в последний момент ему чудом удавалось выскочить из западни! А потом, если сейчас задергаться и поддаться панике, то жадные до кислорода легкие выкачают воздух из-под купола не за десять, а всего за какие-нибудь полторы-две минуты. Значит, шансы на спасение сразу уменьшатся ровно в три раза, а это делать старшему лейтенанту хотелось меньше всего. Он и так не бился в истеричном припадке у засыпанного входа, пытаясь расковырять ножом обвалившийся грунт. Работа эта, опытный подводник увидел это сразу, была совершенно бесполезная, а при физических усилиях, как известно, кислорода организму требуется гораздо больше. Сергею оставалось только впасть в неподвижное оцепенение, экономя живительный воздушный эликсир.

«Что же это за сволочь такая устроила взрыв? – размышлял Полундра, стараясь обращать как можно меньше внимания на все усиливающееся жжение в легких. – Откуда кто-то мог знать, что сегодня я буду обследовать именно эту пещеру?»

Хотя, в каком именно ответвлении катакомб окажется Сергей, вражины могли и не подозревать. За те час-полтора, что он и Наташа находились под водой, маршрут беспечных аквалангистов вполне можно было незаметно отследить…

Наташа… При одной только мысли о том, что менее опытная, чем он, девушка могла уже быть мертва, у Полундры сжалось сердце. Но сделать он ничего не мог. У самого оставались считаные минуты…

Однако же, как так могло получиться, что о прибытии их группы, которая должна была выполнять сверхсекретное задание, диверсантам было известно заранее? Ведь не сегодня утром они до этого внезапно додумались, а совершенно точно знали, что Полундра, Малиновский и Наташа Стежко совсем не те, за кого себя выдают. Не рыбаки. Откуда такая исчерпывающая информация? Неужели их группа в чем-то прокололась? Или…

Сергей припал к загубнику и сделал глубокий вдох. Кислорода под куполом пещеры больше не было. Оставался только пятиминутный запас в аквалангах, и у старшего лейтенанта неприятно засосало под ложечкой. Он снова попытался вернуться к своим размышлениям, но мысли никак не хотели больше возвращаться на круги своя. И как Полундра ни пытался отвлечься, но страх железной рукой вцепился в его горло, а тем паче – в легкие, не желая отпускать, отсчитывая каждый вдох, каждую прошедшую секунду…

Внезапно его подбородка коснулась волна, поднялась чуть выше носа, оттолкнулась от кварцевой стенки пещеры и снова пощекотала лицо аквалангиста. Сергей сразу даже и не сообразил, что произошло. В полной темноте ничего не было видно, но Полундра, опомнившись, сразу сообразил, что мимо него кто-то проплыл. Всего, может, в каком-то полуметре. Не человек, иначе волна была бы гораздо выше, и не бревно или коряга – от них вообще не было бы почти что никакой вибрации. Кто?

«Может, показалось?» – подумал Сергей, но сидеть и гадать времени у него не было. Воздуха в баллонах оставалось от силы минуты на три, и Полундра, с трудом согнув затекшую от обездвиженности ногу, оттолкнулся от боковой стенки и двинулся вслед невидимому пловцу, стараясь не отстать.

«Только бы не потерять», – билась в голове Сергея лихорадочная мысль. В том, что кто-то уверенно рассекает воду впереди него, Полундра уже не сомневался. Остаточные завихрения воды хоть и слабо, но все-таки давали подводнику ориентир движения. Еще не зная для чего, Сергей сделал несколько мощных взмахов ластами, пытаясь догнать и схватить невидимого пловца.

«Может, пока я отсиживался и мысленно хоронил себя в воздушном колоколе, пришла подмога? – предположил Полундра, все еще надеясь на чудо. – Тогда почему спасатели плывут без света? Или это диверсанты решили посмотреть на дело рук своих?»

Однако размышлять старшему лейтенанту особо было некогда. Невидимый пловец, по всей вероятности, почувствовал желание Сергея настичь его и несколькими короткими движениями легко ушел от преследования, оставив Полундру далеко позади.

«Рыбина какая-то, что ли? Что еще за выкрутасы?» – с удивлением подумал старший лейтенант, еще раз убедившись, что ни остаточные завихрения воды, ни тем более та легкость и скорость, с которой ушел от его преследования невидимый пловец, человеку не присущи. Но ни размышлять, ни тем более предпринимать что-то, кроме погони, времени у Александра не было. Назад, к воздушному колоколу, вернуться он уже не мог. Да и зачем? Заваленный выход так и оставался нетронутым. Значит, помощи ждать было неоткуда. Если уж Полундра почувствовал эти едва заметные колебания воды, то людская толкотня возле обвала никак не смогла бы пройти мимо его внимания. Оставалось только бездумно плыть за невидимкой, полагаясь на случай, удачу или вообще невесть на что.

Колебания воды исчезли так же внезапно, как и появились. Сергей замер, но различить уже ничего не мог, как ни старался: сзади аквалангиста нагнала его собственная волна, и разобрать слабые завихрения воды от следа убегающего стало невозможно. В баллонах неприятно хрюкнуло, словно из высокого стакана через соломинку высосали всю жидкость. Звук этот мог означать только одно: кислорода у Полундры в запасе осталось ровно столько, сколько помещали его легкие.

В отчаянии Сергей стал ощупывать стены и потолок пещеры, пытаясь найти хоть малейший намек на щель, в которую скрылся от преследования невидимый пловец. Есть! И как можно было раньше не заметить? Наверное, потому, что обследовал Полундра боковые стены, а задрать голову вверх не догадался. В кромешной темноте под самым сводом невысокой галереи руки старшего лейтенанта нащупали пролом, в который вполне можно было протиснуться. Размышлять было некогда. Следовало как можно быстрее освободиться от громоздких баллонов. С ними протолкнуться в узкий лаз было невозможно.

Перед глазами Сергея уже поплыли красно-желтые круги, а в легких заполыхал жгучий огонь костра, когда он освободился от акваланга, протолкнулся в пролом и тренированным усилием воли бросил свое тело вперед, отчаянно, из последних сил работая ногами.

Когда голова Полундры появилась над поверхностью воды, его глотка издала даже не вздох, а крик, направленный внутрь обезумевших легких. Он добрых секунд тридцать хватал ртом воздух и осмотрелся только тогда, когда вволю насытился кислородом.

Пролом оказался небольшим провалом – чуть больше метра в ширину и метра два высотой. Но это был не очередной воздушный колокол, а самый настоящий провал – вверху отливало синевой такое родное, такое желанное небо, полное воздуха!

Сергей стащил с лица маску и подслеповато уставился вверх. После кромешной пещерной темноты смотреть на небо было больно, но всего через несколько секунд глаза привыкли к неяркому свету, и на фоне наступающих сумерек старший лейтенант рассмотрел своего невидимого пловца, своего невольного спасителя. Сверху на Полундру с любопытством взирала мордочка бобра.

– Ах ты, мой хороший, – произнес Сергей с такой щемящей нежностью, с какой, наверное, в глубоком детстве обращалась к нему мама. – Спасибо тебе, воротничок! – поблагодарил коричневого спасителя старший лейтенант и стал примеряться к бобровому лазу. Выбраться, в общем-то, особого труда не составляло. Проход, правда, был достаточно узким, но шел наверх с небольшим уклоном. К тому же на поясе у Полундры болтался нож, а расковырять в мягком песчанике несколько ступенек-углублений – пара пустяков. Вот только с ластами придется расстаться. Но это – не велика потеря. Сергей нервно хохотнул, все еще удивляясь своему невероятному спасению, сорвал с ног мешающие ласты, для удобства работы зажег и воткнул в грунт фальшфейер, с облегчением пробормотал: «Живой. Слава тебе господи! Живой!» – и с усилием вонзил лезвие ножа в податливый грунт.

Глава 21

Дмитрий Анатольевич Глазычев никогда не считал себя суеверным человеком. Наоборот. Он всегда твердо верил в торжество науки, посмеиваясь над теми, кто перелистывал журналы, с упоением читая астрологические прогнозы.

«Если у вас там будет написано, что завтра вам лучше не работать, вы что же, завтра прогуливать будете? – строго спрашивал Дмитрий Анатольевич у работников своей зверофермы и с пафосом добавлял: – Человек – сам кузнец своего счастья. Тунеядцев и алкоголиков на рабочем месте не потерплю! И дураков, которым Кашпировский ведрами заряжал воду, – тоже. Я им тут, понимаешь, иностранное оборудование устанавливаю, технологии современные внедряю, а они мракобесием страдают!»

Особенно доставалось женскому персоналу зверофермы. Те из работниц, кто держал дома хозяйство, бегали в деревню, успевая за время обеда обернуться туда и обратно, подоить корову, накормить скот и самим чего-нибудь перехватить. Но таких было немного. Большинство женщин оставалось трапезничать на работе. И поскольку ни домино, ни карточные игры их не интересовали, а веяния парижской моды были чужды их русской душе, то женская половина работников частенько собиралась в небольшой, специально для них отведенной бытовке. Там они и обсуждали близкие бабьим интересам темы: кто от кого ушел, как дочке после сельской школы в институт поступить или, на худой конец, приворожить какого богатого ленинградца да выйти удачно замуж. Чем и раздражали Дмитрия Анатольевича Глазычева, хозяина зверофермы по разведению бобров и ярого материалиста.

Но вчерашнее происшествие, которое произошло с ним и работником его фермы Свиристелкиным, сильно озадачило Дмитрия Анатольевича. А главное, очень нехорошо повлияло на его безоговорочный авторитет руководителя.

Больше всего Глазычева беспокоило то обстоятельство, что об убитом и, стало быть, пропавшем Свиристелкине никто не беспокоился, словно бы ничего и не произошло. Сегодня, правда, была суббота, выходной день, и на ферме, кроме ее хозяина, оставалось всего трое работников, но ни они, ни допрашивавший его вчера вечером участковый не проявляли к судьбе убитого зверовода никакого внимания.

До обеда Дмитрий Анатольевич отлеживался на коротком диванчике, мучаясь от головной боли, после обеда ждал звонков «из органов», а к вечеру решил разобраться во всем сам. Заодно подлечить гудящую и больную голову. Чтобы не показываться в похмельном виде перед своими работниками, которых сам частенько любил ругнуть за пьянку, Дмитрий Анатольевич дождался, когда они сойдут со двора фермы, прихватил поллитровку из запасов водки, которую сулил за поимку сбежавших бобров, и двинулся к давно облюбованной им беседке на живописном берегу Тосны.

Будучи человеком, свято преданным науке и беззаветно верящим в торжество научно-технического прогресса, хозяин зверофермы тем не менее давно положил глаз на бывшую помещичью усадьбу, заброшенную еще со времен революции. По всей видимости, для властей она не представляла никакой культурной или исторической ценности, да и сама усадьба с прилегающими к ней хозяйственными постройками за прошедшие десятилетия обветшала до такой степени, что местные власти не утруждали себя возможностью использовать эти строения хотя бы под склады.

Вот тогда-то, года полтора назад, и созрел в голове Дмитрия Анатольевича честолюбивый план приватизировать эти развалины и воссоздать здание в первоначальном виде вместе с парковым ансамблем. И хоть идея эта сильно попахивала барскими замашками, о чем попервоначалу и судачили в окрестных деревнях, фермер не очень-то и прислушивался к общественному мнению, вкладывая в реставрацию всю душу и свято веря в то, что несет оторванному от цивилизации крестьянству зачатки культуры. Надо сказать, что за дело Дмитрий Анатольевич взялся с присущим ему рвением. В первый же год он пригласил из Санкт-Петербурга архитекторов и реставраторов, которые ползали вокруг усадьбы почти что все лето, а к сентябрю предоставили хозяину зверофермы приблизительную смету и уехали восвояси, предоставив Глазычеву расплачиваться за свое чудачество самостоятельно. Всю осень, зиму и весну Дмитрий Анатольевич пропадал в Северной столице, прицениваясь и подыскивая подходящих и не очень дорогих подрядчиков. И уже к началу нынешнего лета обветшалое помещичье здание покрылось лесами, и на новоявленной строительной площадке с понедельника по пятницу слышались бодрые крики рабочих, которые затихали только с наступлением выходных дней.

Весной этого же года предприимчивый хозяин фермы притащил из каких-то архивов план приусадебного парка и выгнал почти всех жителей поселков Никольское и Ульянка на платный субботник. Под чутким руководством Дмитрия Анатольевича, получив по двести рублей на нос, труженики села за два дня в точности воссоздали дореволюционную планировку, засадив парк почти двумя сотнями саженцев дубов, елей и кленовыми породами. Кроме того, в один из дней Глазычев нанял экскаватор и протянул через парк небольшое русло рукотворной речушки, озерцо и сложенный из ненужных камней грот. Впоследствии Дмитрий Анатольевич собирался выпустить в речушку несколько пар бобров со своей фермы, купить пару лебедей, а в отреставрированную усадьбу свезти купленную у питерских антикваров мебель и шедевры кисти прославленных русских мастеров живописи.

Новоявленный помещик собственноручно срубил себе уютную беседку, которая тут же в народе получила название «глазычевской», и по вечерам Дмитрий Анатольевич частенько просиживал в ней, с удовольствием наблюдая за работой строителей.

Сегодня же хозяин зверофермы направился к своему любимому детищу с другой целью. Войдя в творение рук своих, Дмитрий Анатольевич постелил на дощатый столик ярко иллюстрированный журнал, водрузил на него бутылку водки, хрустальный стакан, солонку с крупной, темной солью, порезал краснобокие помидоры, огурцы, хлеб и мечтательно уставился на закат.

Впрочем, розовым солнышком он любовался не долго. Во-первых, к вечеру после вчерашнего стресса и выпивки у него разболелась голова, а во-вторых, надо было привести в порядок мысли. Лекарство стояло прямо перед ним, и Дмитрий Анатольевич недолго думая откупорил пробку, щедро плеснул беленькой в стакан и с нескрываемым удовольствием выпил, закусив помидором, круто посыпанным солью. Не откладывая дела в долгий ящик, Глазычев налил себе еще полстакана и снова залпом выпил. Через несколько минут боль отпустила, в голове прояснилось, появилась легкость и способность соображать.

– Значит, так, – тихо произнес Дмитрий Анатольевич, любуясь из своей беседки поэтической красоты закатом. – Что мы имеем? А имеем мы то, что тебя, дорогой Дмитрий Анатольевич, обвинили в сумасшествии, белой горячке и еще невесть в чем, – обиженно пробормотал новоявленный помещик. Жениться Глазычев до сих пор не сподобился, и, кроме зверофермы, работы и банковского счета, у него ничего не было, как не было здесь и близких друзей-знакомых, с которыми можно было бы вот так запросто побеседовать на такую волнительную тему. Поэтому Дмитрий Анатольевич частенько пускался в беседы с самим собой, не усматривая в этом ничего дурного.

– Возможно, что так оно и есть на самом деле, – продолжал рассуждать хозяин зверофермы, – я не медик и по этой причине симптомов, понятное дело, знать не могу. Только возникает вопрос – с чего бы это? Алкоголь исключен, – уверенно убеждал себя Дмитрий Анатольевич. Выпивал он действительно раз в две-три недели, так что его никак нельзя было назвать не то что алкоголиком, а даже обычным выпивохой.

– Никаких нервных потрясений в последнее время у меня не было, если, конечно, не считать массовый побег бобров с фермы. Но от этого никак с ума не сходят, – соглашался с собой зверовод. – Так что, господа хорошие, как тут ни крути, а труп – был. Искать надо лучше, – посоветовал Дмитрий Анатольевич далекому участковому Михальчуку и снова на два пальца налил себе в стакан. – Труп, видите ли, он не обнаружил, – горячился Глазычев, ободренный уже почти половиной бутылки водки. – Так возьми да обнаружь! Какой, интересно, убийца оставит свою жертву плавать по реке? Кино хотя бы смотреть надо, профан, – издевался над правоохранительными органами раззадоренный Глазычев и вдруг замер, пораженный собственной догадкой: – Точно! Откуда убийца мог знать, что я сижу на берегу и поджидаю Свиристелкина? Не мог он этого знать. Никак. Факт. Всадил эту штуковину бедолаге в глаз и вытолкал его наружу. В пещере-то плыть с трупом неудобно! – Дмитрий Анатольевич возбужденно обсуждал открывшуюся его взору столь очевидную картину недавно произошедшего преступления: – Вот бандит его и пустил впереди себя. А тут я сиднем сижу у берега. Да еще с испугу заверещал что было мочи и побежал, дурак, – в этот раз хозяин зверофермы напустился с руганью на себя. – Сидел бы на месте, наверняка бы убийцу увидел. А так – пока я носился по полям, как подстреленный, бандит спокойно привязал к трупу камень или еще что тяжелое и отправил бедного Свиристелкина на дно. Нет трупа – нет убийства. А пока еще тело найдут… Да еще как раз в излучине. За ночь могло на добрых полкилометра отнести! – Пораженный столь очевидными фактами, Дмитрий Анатольевич замолчал, налил себе водки и взял в другую руку крупный пупырчатый огурец. – Завтра надо будет обязательно сказать об этом участковому, – отдал сам себе распоряжение Глазычев. – А лучше – сегодня, немедленно. Ишь ты, нашли мне сумасшедшего! Да сами вы придурки недалекие! – Хозяин зверофермы решительно опорожнил стакан и понял, что «немедленно» и «сегодня» у него вряд ли получится. Почти триста граммов выпитой водки дали-таки о себе знать. Вчерашние «старые дрожжи» с удовольствием приняли в свои ряды алкогольное пополнение, и Дмитрий Анатольевич, поборовшись еще несколько минут со ставшими вдруг непослушными собственными ногами, раздвинул руками остатки нехитрой снеди и, устало облокотившись на столешницу, провалился в глубокий сон.

Впрочем, спать ему пришлось не долго. Все-таки Санкт-Петербург находится не на широте Ялты, и если в южном городе в конце лета наступает «бархатный сезон», то в городе на Неве августовская жара никак не отражается на ночной температуре. Здесь днем может быть двадцать пять тепла, к вечеру температура способна опуститься до пятнадцати, а к ночи и вовсе ожидай похолодания. Так было и в этот вечер. Солнце еще не успело окончательно спрятаться за горизонт, как с близкой реки задул свежий прохладный бриз.

Подремав часика два-три, Дмитрий Анатольевич поежился и проснулся. Сумерки сгустились настолько, что с трудом можно было разглядеть стрелки циферблата.

– Однако, поздновато уже, – севшим голосом просипел хозяин зверофермы и решительно вылил почти весь остаток водки в стакан. – Ладно, к участковому завтра схожу, – решил Дмитрий Анатольевич, приподняв стакан. Но на сей раз выпить ему не удалось.

Почти все деревца, с такой любовью посаженные им несколько месяцев назад на месте заброшенного приусадебного парка, были сгрызены. Вверх карандашными остриями торчали лишь обглоданные пеньки.

– Что за ерунда, – пробормотал Дмитрий Анатольевич, ощущая, как внутри него густой волной к самому горлу поднимается страх. – Еще же пару часов назад все было в полном порядке…

И тут в нескольких десятках метров, вниз по склону реки, загорелся красно-рыжий огонь, который полыхал прямо из-под земли. В наступавших сумерках ощущение было такое, будто сама земля разверзлась и пламя преисподней вместе с густым синеватым дымом вырывается из ее недр.

– Чур меня… – прошептал смертельно перепуганный зверовод и, бросив зазвеневший хрустальным звоном стакан, неумело перекрестился, – чур меня…

В багровом свете адского огня Дмитрий Анатольевич увидел стаю бобров, которые усердно сводили на нет хрупкие саженцы и тащили их прямо к разверзшимся вратам дьявольского огня. Глазычев замер, с неподвижным изумлением взирая на ужасы босховского великолепия, но когда из-под земли, прямо из светящейся бездны, выбралось блестящее бесовское отродье и, громко сопя и стеная, прихрамывая направилось прямо в сторону окаменевшего от ужаса зверовода, Дмитрий Анатольевич не выдержал.

Как и накануне, он, не оглядываясь, побежал в сторону фермы, не разбирая дороги и оглашая окрестности диким ревом. Каким образом можно было укрыться от Вельзевула на бобровой ферме – ее хозяин не знал. Он бежал, предполагая спасти свою жизнь с помощью хоть и старенького, но все еще исправного ружьишки, которое было у старого пенсионера-сторожа Пахомыча…

Правда, если бы Дмитрий Анатольевич не был настолько испуган и в ходе своего затяжного спурта хоть раз бы оглянулся – представшая его глазам картина наверняка успокоила бы хозяина фермы. Он бы увидел, что перепуганные его воплями бобры улепетывают в разные стороны с не меньшим рвением, чем сам Дмитрий Анатольевич, а исчадие ада больше было похоже на измученного аквалангиста, который, едва выбравшись на поверхность, почти замертво рухнул на землю. И уж наверняка от директорского взора не ускользнуло бы то обстоятельство, что адский огонь не собирался гореть вечно, оповещая людей о начале апокалипсиса, а погас, осветив земляной провал всего на несколько минут.

Но Глазычеву, насмерть перепуганному всеми этими историями с то появляющимися, то исчезающими трупами, было не до исследовательского любопытства, и он несся не разбирая дороги, не боясь угодить в темноте в канаву, пугая своими оглашенными криками рыбаков и жителей недалекой деревни Ульянка…

Глава 22

– Ну что, гражданин Колесников Николай Артемьевич, долго еще мы с вами будем в молчанку играть? Или, может, начнем сознаваться? – Участковый Михальчук нетерпеливо постукивал по столешнице торцом карандаша. – Напоминаю, – лейтенант слегка повысил голос, – что чистосердечное признание смягчает наказание, и в суде вам это будет зачтено.

Геннадий Геннадьевич едва заметно ухмыльнулся. Ситуация, в которой оказался инструктор боевых пловцов ВМФ России капитан третьего ранга Малиновский, и в самом деле выглядела весьма пикантно. Точнее, большей нелепости в жизни флотского офицера до сих пор не было. Еще какой-то час назад Геннадий Геннадьевич мог предположить все, что угодно, но только не то, что он окажется в опорном пункте милиции. Точнее, в кабинете участкового, в наручниках, да еще в роли главного обвиняемого в убийстве рабочего местной зверофермы Свиристелкина.

После грамотного удара по голове Малиновский потерял сознание и очнулся уже здесь, в опорном пункте милиции на краю поселка Ульянка, в небольшой зарешеченной комнатушке, приспособленной под временный следственный изолятор. Увидев, что арестованный пришел в себя, в каморку тут же ввалился широкоплечий сержант, защелкнул на запястьях удивленного офицера наручники, выволок в комнату и усадил на прибитый к полу табурет. Через секунду появился и участковый, в котором Геннадий Геннадьевич узнал вчерашнего знакомца, заглянувшего вечером в их лагерь проверять документы.

Сначала лейтенант долго и придирчиво изучал паспорт арестованного, после чего взялся молча составлять протокол задержания, и только после всех этих долгих и нудных процедур обратил внимание на сидящего перед ним Малиновского.

Для Геннадия Геннадьевича пауза была только на руку. Он еще не совсем пришел в себя от удара по голове и сейчас медленно соображал, откуда взялся этот прыщеватый лейтенант и что за напасть грозит самому капитану третьего ранга. Как ни относился Малиновский к правоохранительным органам, однако знал, что ни с того ни с сего бить по голове боевого офицера флота, который к тому же находится на выполнении секретного задания, они не станут. Тем более – младший по званию. Здесь должны быть очень веские причины.

– Ну так что, гражданин Колесников? – Участковый со скучающим видом повторил свой вопрос. – Будем говорить, а?

Геннадий Геннадьевич молчал. Как он мог говорить? С кем? А главное, о чем? Постепенно к Малиновскому вернулась возможность соображать, и мысли его, как у всякого боевого пловца, от молниеносной реакции которого порой зависит жизнь, завертелись с невероятной скоростью.

Кто эти люди? Настоящие стражи правопорядка или «оборотни» в милицейской форме? Не в положении Малиновского, скованного наручниками, было проверять удостоверение личности участкового. И потом, боевой пловец Малиновский не очень-то мог отличить поддельные документы от настоящих. Лейтенантик ведь не отличил, коль скоро называет его «Колесников». И значит, этот участковый, или псевдоучастковый, не знал, кем на самом деле является Малиновский. Следовательно, надо по возможности тянуть время. Из окошка этой халупы Геннадий Геннадьевич видел, что находится он в одной из ближайших деревень, судя по всему – в Ульянке.

В Большом доме вечернего доклада о происшествиях и проделанной за сегодняшний день работе от Малиновского не получили, и по этому поводу там наверняка начнется переполох. Если уже не начался. Нужно продержаться два-три часа, и этого лейтенанта с сержантом вычислят и накроют. Возможно, эти два субъекта, которые сейчас ведут допрос, и есть те самые диверсанты, которых они ищут. В любом случае, раскрываться перед ними, кто он есть на самом деле, Геннадию Геннадьевичу не имело никакого резона. Лишь бы только эти службистские выскочки не сообразили чего-нибудь эдакого и не перевезли капитана третьего ранга в другое, более спокойное и безопасное место. Тоже ведь, наверное, не идиоты… В любом случае, играть дальше в молчанку и тем самым осложнять свое положение смысла не имело.

– Ну что, Колесников? – снова поинтересовался представитель закона. – Чего ты молчишь-то? Смотри, а то ведь у меня терпение тоже не безграничное. Оно и закончиться может. Или ты с испугу язык проглотил?

– Нет, – выдавил из пересохшей глотки Геннадий Геннадьевич. – Попить бы. Язык к горлу прилип…

– Сержант, дай задержанному водички, – участковый явно оживился. В его безразличных глазах появился даже проблеск мысли.

Стоящий сзади широкоплечий водитель-сержант протопал к ведру, зачерпнул в широкую алюминиевую кружку воды и поднес Малиновскому.

– Давай, Колесников, – лейтенант нетерпеливым жестом поторопил Геннадия Геннадьевича, – давай рассказывай.

– О чем? – безобидно поинтересовался капитан третьего ранга, который и в самом деле не знал, что тут творится и в чем его обвиняют. – Вы, гражданин начальник, только скажите мне, о чем, а уж я вам все расскажу. – Малиновский «включил дурака». Коль уж он «Колесников», так почему заодно не может быть и полудурком? К тому же в этой роли тянуть резину гораздо проще, чем примерять на себя лавры юного партизана-героя.

– Об убитом вчера тобой работнике местной зверофермы гражданине Свиристелкине В.Л., – недобро усмехнулся милиционер и, взяв карандаш на изготовку, приготовился строчить чистосердечное признание.

«Вот оно что! Так тут вчера убийство произошло!» – До Геннадия Геннадьевича наконец дошел смысл своего задержания. Не понятно, правда, с чего этот юный пинкертон решил, что это сделал именно Малиновский. Видимо, капитана третьего ранга кто-то грамотно подставил. Но это ничего, такую проблему можно решить в два счета.

– Товарищ лейтенант, можно попросить у вас телефончик? – поинтересовался Малиновский, слегка приподнимаясь с табуретки. – Мне в Санкт-Петербург позвонить надо…

– А ну-ка, сидеть! – грозно рявкнул за спиной сержант и больно ударил Геннадия Геннадьевича по спине, усаживая на место.

– Рассказывайте, гражданин Колесников, рассказывайте, – ласково промурлыкал участковый, решив поиграть в доброго следователя. – Адвокат у вас будет чуть позже. В область я сам позвоню, как только сочту это необходимым.

«Вот козел, – мысленно выругался про себя Малиновский, – решил лично «мокрое» дело раскрыть? Ладно, давай поиграем. Значит, в область ты еще не звонил. Уже хорошо. И до тех пор, пока не убедишься, что следователь из тебя хреновый, – не позвонишь. Давай покувыркаемся, сопляк».

– Не знаю я никакого гражданина Свиристелкина, – искренне удивился Геннадий Геннадьевич, покорно усаживаясь на табурет, – о чем речь, гражданин начальник?

– Дурака валяем, да? – Лицо участкового посуровело. – Идиотом прикидываемся?

– Да честное слово, гражданин начальник, – капитан третьего ранга притворно выкатил глаза, – не пойму я, про что вы спрашиваете?

– Не понимаешь, да? – Тон представителя правопорядка перешел в змеиное шипение. Он нагнулся куда-то под стол, пошурудил там несколько секунд и снова выпрямился, держа в руке пистолет для подводной стрельбы. – Это твое? – с напором поинтересовался участковый, швырнув оружие на стол перед собой.

– Мое, – согласно кивнул головой Геннадий Геннадьевич, не видя смысла в том, чтобы запираться. Это же ведь не «калашников». Такая штука скорее потянула бы на статью о браконьерстве, чем об убийстве. – Я занимаюсь подводной охотой. Рыбку приехал пострелять.

– Рыбку? – повторил лейтенант, с удовлетворением черкая карандашиком в протоколе. – Рыбак, значит?

– Даже не отпирается, товарищ лейтенант, – услужливо буркнул за спиной Малиновского сержант.

– А чего мне отпираться? – поинтересовался Геннадий Геннадьевич. – Закона я не нарушал. Нереста нет. Хочешь, на крючок лови, хочешь, под водой промышляй. К тому же я так ни разу сегодня под воду и не погружался.

– Зато вчера, видно, очень удачно понырял, – язвительно произнес участковый и уставился на капитана третьего ранга немигающим взглядом. – Вчера вечером вот из такого оружия был убит гражданин Свиристелкин В.Л.

– Кем убит? – наивно поинтересовался Геннадий Геннадьевич.

– Давайте-ка вопросы здесь буду задавать я, – ласково произнес лейтенант, устанавливая статус-кво. – Вы кому-нибудь давали свое оружие? – поинтересовался страж закона.

– Нет, – пожал плечами Малиновский.

– Отлично, – произнес участковый, делая очередную запись в протоколе допроса. – При обыске этот пистолет был обнаружен в вашей палатке. Отсюда напрашивается очень интересный логический вывод…

– Какой? – Капитан третьего ранга не утерпел и улыбнулся. Логика у милиционера была железная.

– А такой, – участковый не обратил внимания на издевку Геннадия Геннадьевича, – если это оружие вы никому не давали, оно все это время было при вас и из него вчера был убит человек, то, следовательно, кто убийца? – Лейтенант откинулся на спинку стула, предчувствуя свою победу. Он весь лучился от удовлетворения, только что ладошки не потирал от радости.

– Кто? – заинтригованно поинтересовался Малиновский.

– А ну, прекратить мне тут ваньку валять! – рассвирепел блюститель закона. – Не хочешь сам говорить, есть у нас один старый дедовский способ, как тебя расколоть и заставить сознаться!

– Да не в чем мне сознаваться, – упорствовал Геннадий Геннадьевич. – У меня одного, что ли, такой пистолет?

– Сержант! Давай, – приказал участковый, не слушая никаких оправданий.

«Придется бить милицию», – с тоской подумал Малиновский, прекрасно понимавший, что означают слова лейтенанта о «старом дедовском способе». Однако давать милицейской дубинке гулять по спине и почкам капитан третьего ранга не собирался. Наручники ни капли не смущали опытного боевого пловца. И еще неизвестно, в чью пользу закончился бы поединок, если бы за окном избы не заурчал мотор и фары остановившейся у крыльца легковушки не предупредили побоище.

– Так и знал, что пожалуют, – посетовал молодой лейтенант, – зря я им про убийство докладывал.

– Кто пожалует? – поинтересовался сержант, крепко держа за предплечье Малиновского.

– Начальство из района. Или из области, – с сожалением протянул участковый. – Отпусти ты его, – приказал он сержанту. – Пусть теперь сами с ним мучаются.

Дверь в избу распахнулась, однако вместо ожидаемых коллег-милиционеров в комнату вошли двое в штатском. В одном из них Геннадий Геннадьевич узнал начальника разведывательного управления Балтийского флота капитана первого ранга Юрия Сергеевича Васюту.

– Здравствуй, Геннадий Геннадьевич, – капитан первого ранга шагнул к Малиновскому, протянул для рукопожатия ладонь и на секунду замер, увидев на запястьях боевого пловца наручники. – Снять! – резко, по-начальственному, приказал начальник разведуправления опешившему участковому.

Сержант, почувствовав неладное, бросился исполнять команду, но ретивый лейтенант испуганно пискнул:

– Отставить! – на всякий случай положил руку на кобуру пистолета и, почувствовав себя более уверенно, вежливо представился: – Участковый лейтенант Петр Михальчук. Разрешите поинтересоваться, с кем я разговариваю?

Вместо ответа капитан первого ранга достал краснокожее служебное удостоверение и развернул его перед глазами лейтенанта.

– Снимай, – коротко приказал сержанту участковый и еще раз козырнул главному разведчику Балтийского флота: – Извините, товарищ капитан первого ранга, не знал, что этот человек из вашего подразделения.