– В хвостовой части, между энергоблоком и теплицами. Слушай, давай лучше визуализацию! Клянусь Гил-Гэладом, будет не хуже настоящего комбинезона!

Авантюра задумался.

– А что, далеко идти?

– Да нет, не то чтобы далеко… Но лучше туда не ходить.

– Ага-а… – протянул Авантюра. – Ты вспомнил – там есть что-то такое, чего мне лучше не видеть. Ну, ладно. Давай свою визуализацию. Как ты это делаешь? Сперва трусы визуализируешь, потом носки?

– Очень просто. Я же объяснял – у нас есть типовые визуализации. Я знаю коды наизусть, ну как ты – телефонные номера, – напомнил Гилдор. – Есть большие типовые, они в сборнике, вроде той галереи с видом на болото. А если какая-то сложная, авторская, то все – вручную, как раньше накидывали чары. Ведь каждый маг имел свои. Скажем, самое элементарное – иллюзия пищи. Кто-то делает объемно, с тенью даже, но без запаха. А кто-то – рельефом, но без незримой стороны, зато запах прямо с ног сшибает.

– А съесть все равно нельзя?

– Нет, почему же. Можно. Даже сыт будешь ненадолго, если поверх визуализации накинуты чары сытости. Но это, опять же, не каждый делал. А у нас коды, в которые входит все – и объем, и сытость. Чего самому выстраивать и мучаться, если есть код и энергия?

Ромка сделал вид, будто последнего слова вовсе не слышал.

– А теплицы тогда зачем?

– Надо же и на самом деле чем-то питаться. На визуализациях долго не продержишься, особенно если знаешь, что это – чары.

Ромка еще поспрашивал, поудивлялся, велел сделать себе комбинезон, но – помедленнее, и внимательно изучил процесс опутывания тела какой-то мерцающей решеткой и нарастания на решетке цветных бисеринок, сливающихся постепенно в ровную поверхность. Сила чар оказалась столь велика, что не только ощутилась на теле ткань, но даже под рукой – холодок заклепок, даже ступнями – тяжесть башмаков.

Гилдор Инглорион, очень довольный, что пленник интересуется всякой общеизвестной ерундой, отвечал охотно, и, сам того не разумея, много чего сказал про расположение всяких помещений на корабле.

Авантюра был прозван Авантюрой отнюдь не потому, что был дураком непроходимым. Дурака прозвали бы как-нибудь иначе. А Ромка, когда надо, включал скоростную сообразительность. Она, кстати, и была одной из причин его чудачеств. Он все понимал быстро – и ему было скучно ждать, пока переварят информацию и примут решение коллеги по ремеслу.

Именно поэтому Гилдор Инглорион опомнился, только когда Ромки за его спиной не оказалось. Вообще. Даже шума шагов – и того не было.

Ромка не умел напускать чары. Но двигаться бесшумно он умел. Жизнь научила!

* * *

Горыныч внимательно осмотрел следы на мраморе. Потом перевел взгляд на ноги шофера.

– Так, кроссовки.

Посмотрел на садовника.

– Тоже кроссовки. Ну, вы, чего встали? Живенько сюда!

Это относилось к кухарке и горничной. У тех давно уже кончилось дыхание, и они приходили в себя от собственного визга, причем горничная, на вид бывшая помоложе, очухивалась мучительнее, чем более опытная по вокальной части повариха.

Женщины сделали несколько шагов к крыльцу.

– Шлепанцы бабьего размера, – определил Горыныч и посмотрел на собственную обувь.

Обувь была – зашибись. Туфли ручной работы, одни такие на весь город.

Горыныч перевел взгляд на женщин.

– Ближе подойдите. Ну? Так, в колготках… Шлепанцев своих дурацких не теряли? Нет?… – и тут Горыныч заорал так, что второй хряк, преспокойно разорявший газон, подскочил на месте и кинулся спасаться в кусты. – Так какая же сука вот это оставила?!?

Возле самых дверей, в которые ломился первый, проявивший интеллект, хряк, были следы босых ног.

Эти ноги, прежде чем взойти на прекрасный итальянский мрамор, где-то прогулялись по чернозему, возможно, влезли еще и в грязную лужу, потому следы вышли отменно сочные и четкие. Пористость мрамора тому способствовала.

Максимыч, сидевший у самых следов и тыкавший в них пальцем, тяжело дышал. Он был реалист до мозга костей, и сейчас в нем происходила трудная и, увы, безнадежная внутренняя работа: он пытался дать следам разумное объяснение.

Ноги широкие, растоптанные, размер примерно сорок третий… мужик, стало быть… Может, тот, кто второго хряка пригнал?.. Авантюра?!? Так чего ж он, подлец, босиком шастает? Что это за новые приколы?..

– Чего замолчал, Максимыч? – кончив орать, обратился бывший рекетир к начальнику Авантюриной охраны.

– Допросить надо. Откуда вторая свинья взялась, – тихо, но твердо сказал тот. – Кто ее доставил.

И коротко изложил свою гипотезу.

– Авантюра?.. – Горыныч задумался, вспомнил, как соратник слонялся в кришнаитском образе по улицам, ударяя в бубен и исполняя песнопения, и понял – этот может пройтись по городу босиком…

Но какого хрена? Он что, не мог опять нанять автокран? В чем тут прикол?

– Действуй, – велел Горыныч. – А вы – чтоб все, как на духу. Поняли? Сашка, вали сюда, открывай блокнот, пиши протокол!

Руководитель пресс-службы забыл уже, как этот самый блокнот выглядит, он пользовался диктофоном и ноутбуком. Горыныч усадил его с этим самым ноутбуком прямо на ступеньки, и час спустя стало ясно, что ничего тут не ясно.

Ворота запирались, на ночь ставилась сигнализация, это подтвердил каждый член обслуги по отдельности. Первый хряк, десантированный Авантюрой, все эти три дня рылся на клумбах и на газоне, его даже подкармливали, чтобы вещественное доказательство не натворило чего похуже. На крыльцо он не лазил, а сообразил, где черный ход, туда и приходил поклянчить чего вкусненького. Второй хряк был обнаружен утром, когда садовник вышел потрудиться. Сигнализация все еще была включена, ворота и калитка – заперты. Хряк ошалело слонялся вдоль стены. Садовник крикнул прочей обслуге, и кухарка вышла через черный ход, а горничная – через парадное крыльцо. Тут эта сволочь и ломанулась…

– А сам когда пропал? – спросил Горыныч.

Прислуга переглянулась. Точного времени назвать никто не мог, пропажу обнаружили утром же, когда он не явился на важное совещание. Судя по всему, дома «известное в городе имя» не ночевало.

– Ну, так. Я к хозяйке пошел, – сообщил Горыныч и отправился будить юное, прелестное и совершенно безмозглое создание, супругу хозяина особняка.

Хозяйка, кстати говоря, была из тех девиц, которых Авантюра года полтора назад собрал в своем скандальном «модельном агентстве». Поэтому Горыныч ее и знал. Он хотел всего-навсего выяснить, была ли у «известного в городе имени» привычка бегать налево.

Но стоило ему донести суть своего вопроса до заспанной красавицы, на дворе послышались крики.

Горыныч выглянул в окно и увидел, что обслуга сгрудилась у стены, причем все так нагнулись, что Горыныч сверху видел лишь спины да зады. Наконец садовник выпрямился.

В руках у него была пара мужских туфель. Изгвазданных, но если отмыть – не хуже тех, в которых щеголял Горыныч. Горничная признала их – это были хозяйские парадные.

Тогда Горыныч, выйдя на балкон, возглавил поиски. И очень скоро в декоративных зарослях отыскался хозяйский дипломат. Неподалеку лежала мобилка. Еще подальше нашли неимоверно грязный пиджак…

Похоже было, что «известное в городе имя» тупо ломилось сквозь заросли, зачем-то на ходу раздеваясь.

А вот последняя находка была уж совсем неожиданной.

Горынычу принесли легчайшую накидку с бахромой, удивительного лазоревого цвета. Такие накидки недавно вошли в моду, их полагалось надевать к сильно декольтированным вечерним платьям, а эта – словно из мастерской какого-то светила мировой моды выпорхнула, так была изысканно очаровательна. Горыныч понюхал ее – и замер, совсем обалдев.

Запах был из тех, что цепляют слабую мужскую душу и тянут ее на крючочке незнамо куда, освобождая по дороге от лишних мыслей.

Горыныч принюхался – и пошел, и пошел…

Напрасно хватал его за плечо начальник охраны – Горыныч отмахнулся, как от младенца. Напрасно звали в шесть голосов, напрасно даже звонили ему на мобилку.

Он ничего не слышал.

* * *

Ромка забаррикадировался в энергоблоке и кричал оттуда, что если его не выпустят и не доставят обратно, он тут все взорвет к соответствующей матери. Естественно, первым делом с него сорвали визуализацию, которая, как ни странно, даже немного грела, и потому среди всех этих железок ему было холодно и неуютно. Но больше экипаж загадочного космического корабля с ним ничего сделать не мог. Пока…

– Ага! Магия! – вопил Авантюра. – Ща я вашу магию!

И хохотал.

Но кроме воплей, он ничего не затевал. И в самом деле, нажмешь на какую-нибудь крутую кнопку – и гикнешься на фиг…

Он только изучал технику со всех сторон, имея в качестве ориентира двигатель внутреннего сгорания из собственного джипа. Эту хреновину он видел неоднократно – автомеханик Полищук всякий раз подводил его к разверстым джиповым внутренностям, тыкал пальцем в нутро и говорил слова, которые были хуже матерных, потому что матерные хоть понять можно.

В дверь ударили – не то чтобы тараном, но увесисто.

– С тобой говорит вахтенный капитан корабля, – услышал Ромка. – Подойди ближе к пульту, там микрофон.

– Капитан – а дальше?

– Элианд Среброцвет.

– Роман Авантюра, – со своей стороны, представился Ромка. – Мои условия: доставить меня на землю, а за моральный ущерб – по куску за сутки.

– Ты хочешь сказать, что понес моральный ущерб? – осведомился капитан.

– А то! Так вот, для начала я отключу подачу энергии по всему кораблю! Вот, кажется, уже отключил! – выдал Авантюра вполне понятный в его положении блеф. И нажал на кнопку, рядом с которой была наклейка – картинка с фонариком. Фонарик этот держал над головой смешной длиннобородый гном, так что вряд ли кнопка была связана с чем-то серьезным.

Тут же освещение в энергоблоке изменилось – длинные лампы голубого света погасли, зато включились круглые розовые. А из коридора Ромка услышал шум неимоверный. Казалось, весь экипаж, собравшись за дверью, переругался насмерть. Во всей суматохе он неоднократно выловил знакомые слова «Элберет Иланиэль».

Шум стих.

– Эй, Роман Авантюра! – позвал капитан. – Что ты называешь куском?

– Тысячу зеленых, – объяснил Ромка.

– Ты… Тысячу? – в капитанском голосе был священный ужас. – Где же мы ее тебе возьмем? И что ты с ней будешь делать?

– Что буду делать – это моя проблема. А где вы их возьмете – ваша! – отрубил Ромка и сосредоточился, пытаясь выловить из общего галдежа за дверью что-то конструктивное. Надо полагать, сумма насмерть перепугала экипаж корабля, а почему – Ромка не мог взять в толк.

– А если не будет компенсации морального ущерба – все тут разнесу к чертовой бабушке! – закричал он. – Весь энергоблок!

И, подобрав с пола какую-то железяку, запустил ею в стенку – для грохота.

В коридоре стало очень тихо. Ромка отчаянно прислушивался, но экипаж, похоже, совещался шепотом.

А потом экипаж запел.

Это была песня однообразная, но исполненная внутренней силы, и напряжение в ней все нарастало и нарастало, пока не сделалось совсем пронзительным, так что Авантюре пришлось зажать уши.

Воздух в энергоблоке задрожал и заискрился. Ромку сжало в ком и даже сплюснуло. Тут уж было не до смеха.

А потом металлическая дверь сама собой вдавилась вовнутрь и рухнула в помещение энергоблока.

Тут же дрожь и искры прекратились, настала полная тишина. Ромка в ожидании, что сейчас сюда прыгнут бойцы брать его живьем, изготовился к бою. Но никто не прыгал, не орал, пытаясь деморализовать захватчика, из коридора вообще не доносилось ни звука.

Ромка на цыпочках подкрался к дверному проему и очень осторожно выглянул.

В коридоре было темно. Он освещался только теми розовыми лампами, что горели в энергоблоке. И в этом слабом свете Ромка увидел, что весь пол устлан телами. Экипаж как стоял – так и повалился, весь, без исключения, и в основном – лицом вниз.

– Эй, вы чего? – спросил Ромка. – Вы это… вставайте, что ли?..

Не просто молчание, а гробовое молчание было ему ответом.

– Ну, попал… – прошептал он. Его прошибла дрожь.

И в самом деле – он остался один живой на космическом корабле с мертвым экипажем. И летел неизвестно куда. И не знал, где тут теплая одежда и продовольствие.

Если вдуматься – ничего хорошего…

* * *

Горыныч никогда не был гурманом. Ел все, что не шевелится (впрочем, в каком-то эксклюзивном тайском ресторане его накормили тем, что в тарелке шевелилось, и ничего – остался жив), пил все, что горит. Его совершенно не волновали запахи – вот разве что какую-нибудь особую, многодневную тухлятину он еще мог неодобрительно отметить. Он умел спокойно спать в комнате со свежепокрашенными полами.

Ароматы духов тоже его не интересовали. Ну, надо же бабам на что-то деньги тратить, – примерно так думал он, – ну, пусть французский «Шанель» покупают, а не наркоту.

И того, что он, как пес на поводке, пошел за тонюсеньким запахом, Горыныч сперва сам не понял. Ему казалось, будто он что-то вспомнил и должен спешить, а куда спешить – он даже не задумался.

Он торопливо шел по улице отвыкшими от ходьбы ногами – коренастый мужичок, нос – картошкой, коротко стриженая голова – шишковатая, и вообше внешность взывает о густой бороде, чтобы скрыть заметную асимметричность физиономии.

Многие здоровались. Он их не замечал. Он был озабочен – ловил ускользающую мысль. Так бывает, когда забудешь, казалось бы, общеизвестное слово.

След запаха завернул за угол, пересек сквер, а потом – улицу в неположенном месте. Горыныч – тоже. Гудки машин несколько озадачили его – он не понял, чего бы ради.

Запах, угнездившись в голове серебристой змейкой, свернулся там, обжился – и понял Горыныч, что ничего более прекрасного на свете нет.

А насчет прекрасного этот мужичок был далеко не овощ. На охраняемой медведем вилле висели подлинники Куинджи, Бакста, Добужинского, и не наемным дизайнером подсунутые, а выбранные самолично и купленные на аукционах.

Равным образом он знал откуда-то разницу между бриллиантом, стразом и фианитом, да и прочие изумруды с сапфирами и рубины с бериллами сами, без принуждения, признавались ему в своей подлинности, достоинствах и недостатках.

Ниточка окрепла, змейка зашевелилась…

Горыныч, прошагав пешком чуть ли не полгорода (о том, что за ним, выдерживая минимальную скорость и тормозя во всяких неожиданных местах, едет встревоженный руководитель Авантюриной пресс-службы, он не знал), вошел в панельную пятиэтажку, поднялся на четвертый этаж и увидел чуть приоткрытую дверь. За нее и уводил запах.