Марину немного смущала сдержанность этого стройного мальчика. Он знал себе цену. И даже то, как он начал за ней ухаживать, было оттенено неугасимым и бессонным чувством собственного достоинства.

Она ловила себя на том, что в его присутствии немножко суетится…

В гости на ужин, постепенно переходящий в завтрак, он не напрашивался. Это и так было ясно - хочет, хочет. Но не станет ставить в неловкое положение ни Марину, ни себя.

А она, прекрасно осознавая одиннадцать лет разницы в возрасте, то устремлялась к нему, то отступала.

И, наконец, решилась.

Они купили коробку самых разных пирожных, яблоки, виноград, и Марина ждала, что он выберет на алкогольных полках бутылку какого-нибудь достойного вина. Не выбрал. А говорить ему: "Дорогой, вино нужно не тебе, а мне - чтобы расслабиться и выкинуть из головы благопристойную ахинею" Марина никак не могла.

Дома их встретил Кеша, обнюхал гостя, поворчал для порядка и ушел на свой коврик.

- Ему уже одиннадцать, - сказала Марина. - Ты бы его раньше видел. Он никому слова не давал сказать. А теперь словно разучился лаять.

- Может, сперва его выгулять? - предложил гость.

И стало ясно - он здесь останется. Надолго. До утра.

- Нет, он привык попозже, - не выдавая радости, ответила Марина. - Сейчас чайник включу.

На стол она накрыла в комнате - красиво, с льняными салфетками ручной работы, с чашками настоящего фарфора, не молочного французского стекла. Он сел, налил ей и себе чая. Воспитанный мальчик, подумала Марина, и как же он начнет?

- Давно хотела спросить - почему у тебя такое несовременное имя.

- Это отцовское.

- Ты, значит, Наум Наумович?

- Выходит, так. Только меня все зовут по фамилии. Если по имени - могу и не отозваться.

Это она знала. Когда они познакомились, а было это в пьяноватой компании системщиков, кто-то упорно называл его Адиком, Адькой. Действительно, так лучше, чем Наум. Тут и уменьшительное-то не сразу придумаешь.

- Значит, только Адик?

- Значит, только Адик, - он улыбнулся.

- И всегда так звали? С самого начала?

Она имела в виду раннее детство.

- Я плохо помню детство. Если честно - почти не помню. Есть люди, которые вспоминают, как их мама рожала. А я вообще мамы, кажется, не помню.

- А с какого возраста ты себя помнишь?

Адик-Адлер явно удивился вопросу.

- Никогда об этом не задумывался.

- Ты на маму похож или на папу?

- На папу, - неуверенно ответил гость. - А вообще я ее почти не знал. Так получилось, что она с нами не жила. Может быть, я и в нее тоже уродился.

- А я даже не представляю, как это - детство без мамы. Знаешь, что я помню? Как мы с ней идем, я совсем маленькая, по лугу, она останавливается и говорит: Мариша, вот это - пастушья сумка, а это - лютик, а это - белый донник. Потом она мне пижму показывала, и как малина цветет. Ничего так хорошо не запомнила, как эти желтые цветы - лютик и пижма.

- Пастушья сумка - это что, цветок? - удивился Адик-Адлер.

Нормальное удивление городского ребенка, подумала Марина, нужно будет как-нибудь выбраться с ним на природу.

- Вроде цветка. Вообще это лекарственное растение. А что, вам в садике не рассказывали?

Марина была убеждена - все люди прежде, чем стать взрослыми, ходили не только в школу, но и в детский сад. Во всяким случае, таких, что росли дома, ей еще не попадалось.

И тут выяснилось, что Адик-Адлер - как раз домашний ребенок.

- У меня была какая-то болезнь, что-то с нервами, и ко мне приходили воспитатели. Я даже во двор почти не выходил, - признался Адик-Адлер. - И в школе учился экстерном.

- Все десять лет?

- Почему десять лет?

- Столько учатся в школе. Или теперь - одиннадцать?

- Я не знаю, я ведь очень рано начал учиться. Ко мне приглашали учителей, тренеров, а Семен Ильич вообще жил у нас в доме. Он со мной каждый день занимался.

Спрашивать, что за болезнь такая, было нетактично, парень выглядел вполне здоровым. Вот разве что румянец. Марина слыхала, что у туберкулезных больных - самый красивый румянец. Но, помилуйте, какой туберкулез? Парень холеный, как голливудская звезда! Родители, или кто там с ним живет, пылинки с него сдувают. У него маникюр и, возможно, педикюр.

- Тебе теперь восемнадцать? - вдруг спросила Марина.

Адька-Адлер ответил не сразу.

- Ну… да. А это имеет значение?

- Не знаю. Просто занять такую должность в Росинвестбанке в восемнадцать лет, даже с феноменальными способностями…

- Никакие не феноменальные. Я читал - бывают дети, которые в двенадцать лет в голове шестизначные цифры перемножают, и вообще…

- А ты можешь - шестизначные?

- Зачем? Для этого калькулятор есть. Я - системщик. Послушай, Мариш, тот мужчина, с которым ты в ресторане была, - он кто?

- Ничего серьезного, - быстро сказала Марина. И действительно поняла, что Вишняков для нее - ничего серьезного, двести баксов за эскизы, а роспись пусть ему делает кто-нибудь другой!

- Нет, я не про это, - Адька-Адлер усмехнулся. - Кто он в социуме?

- Деловар. И даже очень неглупый деловар. У него несколько фирм, он член совета директоров "Ассуэра", ему, кстати, и этот ресторан принадлежит, только записан на жену.

- Борис Вишняков? - уточнил Адька-Адлер. - Дай мне его телефон, пожалуйста.

- Нет проблем. Вот его визитка.

Взяв картонный прямоугольничек, Алька-Адлер поднес к губам женскую руку и поцеловал. Марина ждала других поцелуев, но он задумался.

- Извини, - сказал он вдруг растерянно, - не могу, не получается… Я столько хотел тебе сказать - и будто мне кто запретил! Я не умею!

- Что - не умеешь?

- Говорить это. Понимаешь? Я не умею! Мне нельзя!

Марина впервые видела Адьку-Адлера взволнованным.

- Ну так и не надо. Не в словах же дело!

- Да?..

Он встал, отошел к книжным полкам, провел пальцами по корешкам.

- Столько слов… Дос-то-евс-кий… Кто это?

- Писатель, - стараясь не выглядеть слишком удивленной, ответила Марина.

- Лермонтов?

- Поэт.

Адька-Адлер открыл книгу.

- Почему такие короткие строчки?

- Это же стихи!

- Почему их так печатают?

- Адька! К тебе же учителя ходили! Ты что - литературу не учил?

- Я не помню… Я не помню, чтобы мне это показывали.

- С тобой что-то не так, - зная, что этого говорить нельзя, все же произнесла Марина. - Адька! Сядь и расскажи все с самого начала! Про твой дом! Про учителей! Про маму и папу! Мы вместе разберемся, слышишь? Ты же сам понимаешь - с тобой что-то не так!

- Мне нельзя волноваться, - глядя в пол, не своим, а чьим-то тупым голосом выговорил Адька-Адлер. - Мне нельзя волноваться, мне нельзя волноваться, мне нельзя волноваться…

И Марина увидела, как на его глазах выступили слезы.

А потом он просто-напросто сбежал. Не сказав больше ни единого слова.

***

Вишняков озадачил секретаршу, и через день имел сведения о рыжей Алке и о Клопе. Сведения примитивные, элементарные, то, что можно узнать по телефону. Алка, естественно, осталась старой девой, родители умерли, оказывается, она была очень поздним ребенком. Работала в какой-то конторе непонятно кем, потом и оттуда исчезла. Клоп, напротив, кое-чего добился. Даже был единожды женат. Но сейчас пребывал в разводе, а жил на даче. Городской квартиры у него больше не было.

- Дача? - переспросил Вишняков. - Ну, Наталья, ты даешь! Это он, наверно, землянку выкопал! Или шалаш из сена навалил, как Ленин в Разливе!

И в самом деле - какие, на фиг, дачи в Матрюховке?! Умирающая деревня - вот что это такое, более безнадежного места не сыскать. Вишнякову предлагали купить там землю - этак с полторы Бельгии, он поездил по району и наотрез отказался. В эту истощенную монокультурой под названием свекла землю сперва нужно миллиарды вложить - и то еще неизвестно, через сколько десятилетий начнется отдача.

Наталья умела хохотать. Вишняков искренне любил свою секретаршу, такую отзывчивую на шутки. И Наталья его любила - за постоянное благодушие и снисходительность, хотя бывали дни, когда он зверел, и понятие "рабочее время" отменялось - все свободное от короткого сна время у сотрудников было рабочим. Но и за эти авралы его тоже любили - Вишняков, кстати, устраивал их не столько для того, чтобы срочно сделать что-то важное, сколько ради сплочения команды и отсева обленившихся и утративших нюх людей. Кроме того, при авралах у многих прорезаются совершенно неожиданные способности - и потом человека можно использовать с большим коэффициентом полезного действия.

- А про Адлера я ничего не узнала, - отсмеявшись, пожаловалась Наталья. - В телефонной книге был один Адлер, но он год назад в Германию уехал. По-моему, не тот.

- А где жил этот новоявленный фриц?

- На Соколовской.

Когда Вишняков учился, детей распределяли по школам строго в соответствии с местожительством. Соколовская - другой конец города. Предположить, что Немка способен сам организовать переезд, Вишняков не мог. Неужели этот убогий все-таки женился?

А почему бы и нет?

Мальчишка, который увез Марину, был хорош собой. Выходит, и Немка, что ли, в восемнадцать был хорош собой?! Надо же! Открытие, блин!

- Наталья, тебе мальчики нравятся? - вдруг спросил Вишняков.

- Мне, Борис Андреевич, мужчины нравятся. А мальчик - это так, заготовка.

Пожалуй, Наталья права, подумал Вишняков, и Немка ведь был именно заготовкой! Если бы не идиотская школьная система, не старая дура с фальшивым пуком волос на затылке, что могло из него получиться?

- Матрюховка? - что-то в памяти закопошилось, словно таракашка, выползающий из-под газетного листа. - Наталья, не в службу, а в дружбу! Вот ключ, возьми у меня в бардачке автодорожный атлас!

Наталья побежала вниз, на автостоянку фирмы, и Вишняков еще успел весело пришлепнуть ее по заду - придать ускорения.

Матрюховка… Было два слова рядом - это и еще одно. И вот как раз второе слово имело некий смысл. Когда Вишняков ездил смотреть землю, он этот смысл помнил.

Наталья принесла атлас - и тут все стало ясно. "Матрюховка - Долгое - 32 км". Это с дорожного указателя в память заскочило. А Долгое - тот еще геморрой!

Вишняков года два ждал, пока совсем разорится агонизирующий институт органического синтеза. Институту в свое время, чуть ли не при Хрущеве, выделили такой роскошный дом в самом центре, с прилегающим сквером, понемногу столько к тому дому пристроили - теперь, да еще в хороших руках, эта недвижимость была курицей, способной нести не золотые, а бриллиантовые яйца, даже, если напрячься, пресловутые яйца Фаберже.

Не один Вишняков пас эту прелестную недвижимость. Но только ему пришло в голову, что нужно предложить паникующему руководству института нормальный альтернативный вариант. Долгое - это час езда от города, там была, да загнулась швейная фабричка с большими цехами, и общежитие при ней живо, и соседняя школа, в которой почти не осталось учеников, готова сдать в аренду свой новый корпус.

Переговоры Вишняков провел столь успешно, что конкуренты и опомниться не успели. Институт со всеми лабораториями переехал в Долгое, а руководство вскоре приобрело себе новые иномарки. И чем плохо? Чтобы двигать науку, не обязательно нюхать адскую смесь городских магистралей. На свежем воздухе химикам-биологам, поди, легче думается, а бедолага-бизнесмен уж как-нибудь в экологической катастрофе, зажав нос, выжить попытается…

Тем более, что обстановка экологической катастрофы у некоторых сильно обостряет нюх…

- Наталья! - позвал по селектору Вишняков. - Ну-ка, узнай мне, когда Колопенко слинял в эту самую, прости Господи, Трюхомуховку! В котором году!

И улыбнулся, услышав заливистый смех секретарши.

Но улыбка продержалась на лице недолго.

Что общего могло быть у двоечника Клопа с институтом оргсинтеза? Разве что институт использовал бездельника в качестве живой органики?

Три аутсайдера, вместе взятые, составили какую-то нехорошую загадку.