Журнал "Вокруг Света" №4 за 2002 год

Родиной этого прибора для курения являются азиатские и африканские страны, где жизнь, как известно, всегда текла спокойно и размеренно. А потому курение кальяна — процесс длительный, неспешный и требующий уважительного к себе отношения. Бесспорно, что его появлению мир обязан особому менталитету, свойственному восточным традициям, хотя сегодня многие европейцы, видимо, пытаясь хоть как-то отвлечься от беспрестанной суеты повседневной жизни, пристрастились к этому ритуалу.

Этот крайне распространенный со времен Средневековья в Персии, Индии, Китае, Африке и Средней Азии прибор состоит из трубки с табаком, нижний конец которой опущен в сосуд с водой, и кожаного шланга или деревянной трубки, введенной в сосуд выше уровня воды, — через нее, собственно, очищаясь, и проходит дым. Кальяны, изготовленные из серебра и хрусталя, покрытые замысловатыми растительными узорами, являлись лучшими образцами ремесленного производства.

Воду, налитую в сосуд, для усиления аромата по желанию курильщика можно смешивать с соками или розовым маслом. Разжигают кальян горящими углями, укладывая их поверх курительной смеси. Требуется около часа, чтобы выкурить фруктовый табак и около двух — для чистого крепкого табака. Вода в сосуде через некоторое время приобретает коричневый цвет, что объясняется фильтрацией вредных веществ.

Кальян — приспособление крайне специфическое, и «правила пользования» им также имеют свои непреложные законы.

Специфика кальянного табака, обладающего повышенной влажностью, влечет за собой также и необходимость разжигать этот прибор опять же специальным углем. Он должен быть слегка округлой формы, каждый уголек не должен превышать размером 3 сантиметров. Готовить его нужно заранее, в специально предназначенной емкости.

Немалое значение для процесса курения имеет и принцип набивки кальянной трубки — здесь необходимо соблюсти «золотую середину», а именно: слишком туго набивать трубку нельзя, так как табак будет просто не в состоянии пропускать воздух и, значит, неизбежно погаснет, но и рыхлость в набивке недопустима — в этом случае просто не хватает температуры, необходимой для горения.

Помимо этого, ни в коем случае нельзя прикуривать от уголька, тлеющего в кальяне, обычную сигарету, даже самую хорошую — это «святотатство» способно напрочь испортить вкус кальяна, категорически не разрешено ставить кальян на какие бы то ни было возвышения — по всей вероятности, восточная традиция возлежания непосредственно на коврах не слишком приветствует это.

И последнее: абсолютно недопустима процедура передачи кальяна во время его, скажем так, коллективного курения прямо из рук в руки рядом сидящему. Если необходимое количество затяжек сделано, удовольствие от них получено и хочется просто поразмыслить о жизни, то нужно поставить кальян в сторонку, показав тем самым, что теперь его может взять тот, кому в данный момент необходимо воспользоваться этим, дающим душевное отдохновение, приспособлением.

Одним словом, церемония непростая, а потому требующая к себе особого уважения.

Сигареты

Самым демократичным и общедоступным видом табакокурения стали сигареты (от франц. — маленькая сигара), впрочем, по нашим нынешним понятиям, вернее было бы сказать папиросы, потому как поначалу они не были снабжены фильтром. Хотя эту разновидность табачных изделий долгое время именовали термином «сигарета». Сигареты, равно как трубки с сигарами, «подарили» миру все те же североамериканские индейцы, давно знакомые с подобным способом курения — для этого они заворачивали измельченный табак в листья кукурузы и пальмы.

Европейский бум на сигареты (читай папиросы) начался после Крымской войны 1854—1856 годов, когда русские солдаты, не имея другой возможности покурить, взялись заворачивать табак в бумажные трубки-гильзы от пороха. Эту весьма удобную привычку переняли у них британские военнослужащие, и дальше процесс приобрел необратимый характер. В 1857 в Лондоне была построена первая сигаретная фабрика. Ее основатель Роберт Пикок Глод разработал и пустил в продажу эдакую своеобразную марку, получившую название «Пять на пенни». Несколькими годами позже эту эстафету подхватили американцы, и к началу XIX века объем продаж сигарет перекрыл все рекорды сигарного бизнеса.

Не только мужчины, но и женщины сочли это занятие вполне для себя пристойным, правда, они, как правило, предпочитали использовать для курения длинные мундштуки, придававшие облику курящей дамы изысканность. Курение сигарет настолько вошло в моду, что их изготовлением денно и нощно занимались десятки фабрик и сотни мелких кустарных мастерских.

Жители США приобщились к сигаретам благодаря появлению новых сортов светлого табака, а главное — благодаря изобретению первой машины для скручивания папирос и соответственно развитию промышленного способа их производства. Но наряду с табачными фабриками некоторые фирмы, такие как «Royal Theodrus Niemeyer», по-прежнему остались приверженцами старого и традиционного способа ручного скручивания.

Появление собственно сигарет можно отнести к 1952 году, когда английская фирма «Лориллард» впервые выпустила сигареты «Кент», снабженные фильтром. Правда, фильтр этот был изготовлен из асбеста и потому не имел ничего общего с утверждением данной компании о том, что это приспособление чуть ли не гарантия полной безопасности курения. Впоследствии конкурирующие компании-производители сигарет снабдили свои изделия гораздо более совершенным «устройством» — фильтром из ацетатата целлюлозы, ставшим самым рапространенным в табачной промышленности.

В 1954 году наибольшую популярность получили «увенчанные» фильтром сигареты Winston, а спустя два года Salem, в состав фильтра которых была включена такая вкусовая добавка, как ментол. К 1970-му самыми популярными сигаретами с фильтром, способным задерживать наибольшее количество вредных смол, стали сигареты Vantage. В последние годы многие фирмы смешивают ацетат целлюлозы с активированным углем, обладающим еще большей способностью к абсорбации никотина, смол, влаги и взвешенных частиц дыма.

Кстати, интересно, что бумага для сигарет делается в основном из льна и льняного волокна, а ее структура и особенности изготовления в очень большой степени влияют на процесс курения и поступающих в организм примесей от результата горения той или иной разновидности сигаретной бумаги.

Курить по-русски

Впервые на Руси о табаке узнали от английских купцов во времена Ивана Грозного. Русская знать одно время пристрастилось к курению табака. Первый же из Романовых — царь Михаил Федорович, не приветствовавший курение, ввел запрет на ввоз и употребление табака. Его сын, царь Алексей Михайлович, увидев явную выгоду от продажи этого товара, решил его монополизировать, но этому помешал протест патриарха Никона. Окончательная легализация табака произошла при реформаторском правлении Петра I, большого любителя хорошего табака, к которому он пристрастился во время своего пребывания в Голландии и Англии. Вскоре в России появились первые две табачные фабрики — одна из них в Петербурге, другая в малороссийской Ахтырке. Хотя вплоть до самого начала XIX века в русском обществе наряду с курением был крайне распространен нюхательный табак. Но с появлением папирос, а затем и сигарет акценты пристрастия сместились в сторону курения. По статистике, сегодня в России курящих мужчин более 60%, а женщин — не менее 30%.

Алла Соловьева

Этнос: Закат которого не было

Сегодняшние потомки славных своими подвигами самураев не носят мечей и не имеют обыкновения вспарывать себе животы. Но, даже сменив традиционные доспехи своих предков на деловой костюм, боевое снаряжение — на компьютер, а самурайский клан — на большую или малую фирму, они остаются верны далеким, но вечным идеалам буси — защите справедливости во имя процветания родины.

Жизнь самурая всегда имела две стороны. Одна из них — это беспримерная преданность господину, за которую ему по справедливости воздавались почести и жаловались богатые подарки и дорогие шелковые одежды. Другая, существенно доминирующая над первой, — это постоянные лишения, холод и голод походов, порой доходящий до каннибализма, боль, кровь, а нередко и предательство. В таких условиях встречаться лицом к лицу с врагом с абсолютно трезвой головой, что подразумевало нормальное состояние психики, воину помогала морально-этическая подготовка, нацеленная на создание сильной и высокодуховной личности. И хотя на протяжении столетий писаных законов поведения самураев не существовало, вся их жизнь и поступки неизменно определялись тем традиционным воспитанием, которое было продиктовано философскими воззрениями того времени.

Национальная религия японцев — синтоизм, возникший из древних тотемистических представлений, основанных на одухотворении природы и обожествлении умерших предков, учил тому, что Боги породили отнюдь не всех людей, а именно японцев. Соответственно, элемент избранности так или иначе был присущ любому жителю Страны восходящего солнца, а ее воины чувствовали свою исключительность с особой силой.

Со временем синтоизм подвергся существенному влиянию других, привнесенных извне, религиозно-философских воззрений, основным из которых был буддизм, и особенно учение одной из наиболее популярных буддистских сект — дзэн, подразумевающее «погружение в молчаливое созерцание». Дзэн-буддизм получил в среде самураев самое широкое распространение, потому как идея жесткой самодисциплины, присущая ему, была для воинов едва ли не идеалом. Согласно канонам дзэн, каждый из них был обязан настойчиво и целеустремленно воспитывать в себе волю, самообладание и хладнокровие. К тому же буддизм учил, что мир иллюзорен и уход из него — есть благо. Это было необходимо для того, чтобы уметь выделить главное — цель. А дальше добиваться ее во что бы то ни стало.

Гармоничным дополнением вышеперечисленных воззрений стали также идеи, заложенные в этико-политическом учении Конфуция, проникшем на японские острова из Китая. Оно основывалось на определенных нормах поведения, соответствовавших почтительнейшиму отношению к старшему поколению, к родителям, ко всем тем, кто занимал в системе существовавшей тогда иерархии более высокое положение, а особенно — к господину, которому воин служил.

Нельзя также не сказать и о еще одном, ставшем распространенным в Японии, древнекитайском религиозном направлении — даосизме. Оно гласило, что основная задача человека состоит в том, чтобы следовать всеобщему порядку и сути всего видимого и невидимого. Дао нельзя было ни увидеть, ни понять, ни выразать словами, дао — это то, что существует в мире, и сам мир проистекает из него. Дао мог следовать только тот, кто добродетелен, а проявление Дао и было самой добродетелью, или «дэ». Не зря же в словосочетании «бусидо» входит иероглиф «до» — японский эквивалент китайскому «дао». А потому Дао мог постичь только тот, кто справедлив, предан и храбр.

Все эти истины, неразрывно слившиеся с местными верованиями, превратились в уникальную систему. Необходимое просветление — «сатори» — достигалось путем медитаций, через решение морально-философских задач, основанных не на законах логики, а на полном отрешении от устоявшихся штампов и обыденного понимания реальности. Обрести сатори в бою буси мог только в том случае, если был способен полностью забыть как о жизни, так и о смерти, как о причине, так и о следствии.

Просветление

Его самурай мог обрести не только воюя, но и в недолгие периоды мирной жизни, предшествующие новой войне. Легкие раздвижные перегородки его дома, позволявшие соединять пространства жилища и прилегающего к нему сада, символизировали высшую ценность любого человека — единение его со Вселенной. В нишах самурайских домов неизменно висел свиток с философским высказыванием, стихами или картиной, выполненной в стиле «вода и горы». Проникновению в суть жизни способствовала и чайная церемония. В качестве особого подарка за совершенный им подвиг воин иногда получал сосуд с невероятно дорогим чаем. А чтобы отметить честь, оказанную ему преподнесением такого дара, приглашал в дом гостей и угощал их этим редким напитком. Позднее эта традиция развилась в чайную церемонию, называемую в Японии «путь чая». В тиши сада, наблюдая за размеренными движениями мастера церемонии и проникаясь духом безмятежности, воин мог отвлечься от всего груза проблем и просто «быть». Самураи, отличавшиеся вспыльчивостью и имевшие обыкновение обнажать меч по самому незначительному поводу, перед началом чайной церемонии оставляли оружие вне стен дома и при этом могли чувствовать себя в полной безопасности. В процессе чайной церемонии происходило сближение непримиримых, изменявшее их прежние отношения на прямо противоположные.

А бывало и так, что воин в пылу погони вдруг замечал какой-то особый ствол бамбука, останавливался, срезал его, а потом превращал в вазу для своей чайной комнаты, или же мог во время осады пробраться к заградительному бамбуковому частоколу и срубить небольшую его часть, подходящую для ковшика, не говоря уже о том, что церемониальный чайник, выполненный знаменитым мастером, ценился порой выше хорошего боевого меча.

Дело всей жизни

На протяжении нескольких столетий (с IX по первую половину XIV века) каждый самурай, выбирая себе перед началом сражения достойного противника, должен был громко выкрикнуть свое имя и перечислить подвиги, совершенные как его предками, так и им самим. Цель такого самопредставления заключалась в том, чтобы заявить о себе и снизить моральный дух противников. Прославленное имя могло либо вселить в них страх и желание ретироваться, либо, напротив, разжечь стремление одолеть знатного самурая, заслужив тем самым репутацию отличного воина. Тот, кто, выслушав подобное заявление, считал себя в силах бороться, выходил вперед. В такую схватку никто и никогда не вмешивался, и потому со стороны сражение армий походило на одновременную дуэль нескольких сот или тысяч человек. Перед началом боя лучники обеих противостоящих сторон выпускали стрелы с привязанными к ним полосками материи. По их полету определяли направление и силу ветра, а также старались угадать, для какой из сторон исход боя будет благоприятным. Затем те же лучники выпускали особые свистящие стрелы хикимэ, призванные отпугивать злых духов. И только после этого морская раковина, служившая горном, оповещала всех собравшихся о том, что сражение можно начинать.

Никто и никогда не мог с уверенностью сказать, на чьей стороне будет победа. Большинство полководцев было убеждено, что изучать и применять какую бы то ни было военную тактику бессмысленно, поскольку она никогда не пойдет на пользу, не будь воины преисполнены мужества, отваги и желания с легкостью отдать жизнь за своего господина. Хотя позже все же были введены особые боевые порядки, носившие такие красивые названия, как «полет диких гусей», «крылья аиста», «заход луны», «рыбья чешуя». Выбор того или иного из них диктовался рельефом местности, характером боя и личными предпочтениями военачальника.

Войско делилось на пехотинцев (асигару), лучников и конных воинов. Во главе каждого из подразделений стояли командующие-офицеры, подчиняющиеся в свою очередь двум генералам, состоявшим при главнокомандующем. Помимо этого, в войске существовал отряд разведчиков — синоби или ниндзя, в задачу которых входили сбор данных о численности и составе армии противника, а также предоставление самой свежей информации о его передвижениях и потерях. Слуги воинов должны были страховать своего господина, подавать ему оружие и собирать головы, отрубленные им в ходе сражения.

Если никакого иного исхода боя, кроме позорного бегства или сдачи в плен, не оставалось, самурай выбирал смерть, или харакири, зная, что она не будет напрасной: его семья за проявленную им храбрость получит подобающие почести и награды, а сам он войдет в память потомков как герой. Акт сэппуку демонстрировал противнику храбрость, а соратникам — пример для подражания. Промедление в его исполнении было равнозначно потере лица, что неизбежно влекло за собой презрительное отношение как к самому воину, так и к его семье. Но если решение свести счеты с жизнью было твердым, то самураю было совершенно необходимо суметь сдержать муки и не закричать от боли. Некоторые воины, дабы лишить врага удовольствия опознать и предъявить в качестве трофея «знатную голову», перед самоубийством обезображивали свое лицо до неузнаваемости. Многие находили в себе силы и мужество написать собственной кровью прощальные стихи.

Огнестрельное оружие, завезенное в Японию в первой половине XVI века, хотя и вызвало восхищение своей мощью, но не соответствовало тем идеалам ведения войны, которые в то время доминировали в среде японских военных. Личное мужество, искусство ближнего боя и весь остальной арсенал различных приемов, направленных на победу, оказывался просто бесполезным перед случайным выстрелом. Воин, овеявший свое имя беспримерной славой, мог пасть от шальной пули, выпущенной каким-нибудь бродягой, оставив потомкам лишь недоумение по поводу столь нелепой смерти. Однако с последней трети XVI века огнестрельное оружие, постепенно стало все более незаменимым и популярным и навсегда подорвало былые принципы ведения войны, когда все вокруг подчинялось церемониальности и природной тяге японцев к эстетике, в том числе и к эстетике смерти, призванной быть лаконичной и даже красивой. Теперь же тысячи солдат и офицеров совершенно бесславно гибли под пулями и ядрами, а выстрелы в спину становились обычным явлением. В такой войне уже не находилось места для прежнего благородства и великих подвигов.

Трофеи

Кроме того свода правил, который был присущ самому бою, существовали также и те, что относились к представлению военных трофеев и получению за них наград. Так, все отрубленные головы, собранные после сражения, должны были «проходить осмотр» комиссией. А срубить их каждый воин стремился как можно больше, при этом было весьма желательно, чтобы принадлежали они знатным военачальникам или выдающимся самураям, поскольку от этого зависел размер вознаграждения и оказываемых почестей. Головы демонстрировали на специальных подносах, где каждая из них была сопровождена именем и рангом ее «бывшего владельца».

Известен случай, когда один из самураев, оказавшись во время битвы в безвыходном положении, покончил с собой. Его преданный слуга, увидев это, немедленно отрубил голову своего господина и, завернув ее в плащ, закопал неподалеку. Затем сам совершил харакири (сэппуку), прикрыл (из эстетических соображений) своими внутренними органами окровавленную шею господина и, обняв его тело, умер. Но все эти предостережения оказались напрасными: слуги его врага по оставленному на земле кровавому следу все равно нашли голову самурая.

Хотя во времена позднего Средневековья, особенно в ходе крупных военных кампаний, подобный церемониал постепенно утрачивал свое прежнее значение. Известен такой факт, имевший место в ходе войны с Кореей, начатой Тоётоми Хидэёси в 1592 году. После успеха первого этапа корейской операции удача отвернулась от японской армии и все шло к грандиозному позорному поражению. Метавшийся в агонии Хидэёси, не желавший верить в подобный исход, без конца требовал реальных доказательств побед, и в ответ ему бесперебойно слали засоленные уши солдат и головы китайских офицеров.

Последний страшный груз дошел до адресата слишком поздно — уже после смерти полководца, случившейся незадолго до конца почти 6-летней войны. Никому не нужные 38 700 засоленных пар ушей закопали в одном месте, получившем известность как Ушная насыпь.

Начало конца

С наступлением эпохи Эдо (1603—1868 годы), принесшей японскому государству длительный период мирного существования, самураи, рожденные войной и являвшиеся ее олицетворением, начали терять смысл жизни и ощущение стабильности, что неизбежно вело к деградации сословия. Волей-неволей оказавшиеся не у дел, мелкие и средние самураи поначалу жили в расчете на свой рисовый паек. Но все большее урезание, а затем и полное прекращение финансирования военных кампаний по причине их отсутствия резко сократило прибыли среднего слоя самураев, хотя их расходы на поддержание определенного жизненного уровня все еще оставались внушительными. А поэтому свое рисовое жалованье, выдаваемое два раза в год, им приходилось закладывать ростовщикам в счет будущей «получки». Когда же на оплату счетов не осталось и риса, воины вынуждены были продавать главную свою ценность, потеря которой была равносильна смерти, — боевые мечи. Продаже подлежала самая главная часть меча — клинок, поэтому, нося вместо него в ножнах деревянную копию, самурай мог хоть как-то сохранить принадлежность к своему сословию.

Самым, пожалуй, достойным видом деятельности для этих бесстрашных людей в то время была работа в пожарных командах. К ней они относились с огромной ответственностью, выезжая на пожары, как на войну, — в полном самурайском облачении и в доспехах, проявляя зачастую не меньший, чем в бою, героизм. Иногда, чтобы не умереть с голоду и обеспечить своей семье хоть какую-то стабильность, самураи принимали трудное для себя решение — усыновляли детей богатых торговцев, столь презираемых ими. Более удачливые открывали школы фехтования, где вели преподавание основ искусства рукопашного боя, владения копьем, мечом и луком (дзю-дзюцу, яри-дзюцу, кэндо, кюдо). В поисках средств к существованию отважные, но крайне неприспособленные к обычной жизни бывшие воины шли на немыслимые жертвы: начинали заниматься изготовлением бамбуковых зонтиков, вееров, зубочисток, плетением сандалий, разведением золотых рыбок.

Кодекс их чести

Подобное положение вещей привело к тому, что в середине XVIII века в Японии начали появляться книги, призванные возродить высокие цели самураев, вернув им былое достоинство, славу и уважение. Снова становились актуальными старинные военные повести «О доме Тайра» («Хэйкэ моногатари») и «О великом мире» («Тайхэйки»). Особое внимание уделялось жизни и подвигам таких идеальных воинов, как Кусуноки Масасигэ, — легендарный полководец, который до конца оставался предан своему сюзерену, даже когда от того отвернулись все, явив тем самым ярчайший пример беззаветной преданности, свойственной истинному самураю. Свою положительную роль в процессе возрождения института самурайства сыграли и такие книги, как «Введение в военное искусство», «Книга пяти колец», «Потаенное в листве», ставшие классическими трактатами о военном искусстве и нормах поведения. Изложенные в них принципы и идеалы к XIX веку стали именоваться «Кодексом самурайской чести», или «Бусидо», состоявшем из высказываний великих воинов о смысле жизни и месте в ней самурая, примеров того, как не потерять ни достоинство, ни уважение. Общая идея всех этих трудов исчерпывалась вводной фразой из «Потаенного в листве» («Хагакурэ»): «Путь самурая — это смерть». Каждый из них умирал в тот момент, когда впервые брал в руки меч, физический же факт кончины был простой формальностью. О своей жизни самураю полагалось забыть и полностью посвятить ее служению господину. А еще было необходимо помнить и свято следовать трем главным добродетелям истинного воина — преданности, храбрости и справедливости.

Буси на закате

В 1868 году после более чем 250-летнего военного правления сёгунов Токугава и практически полной изоляции Японии от остального мира вся полнота государственной власти вернулась к 122-му императору Страны восходящего солнца — Мэйдзи, или Муцухито. После реставрации императорской власти жизнь государства полностью изменилась. Были упразднены прежние институты власти и собственности, отменены сословия, заложены основы абсолютной монархии, во многих областях жизни введены европейские стандарты. В 1871 году согласно императорскому указу была создана новая армия численностью 100 000 человек. Набор в нее производился призывным способом, причем не только из воинского сословия, но и из всех других слоев общества. Последняя точка в многовековой истории самурайства была поставлена в 1876 году, когда официально запретили ношение главной гордости самурая — двух его мечей.

Призрак «божественного ветра»

За всю свою многовековую историю Японии всего дважды пришлось столкнуться с иноземными вторжениями — в 1274 и в 1281 годах, когда ее пытался покорить монгольский хан Хубилай. И оба эти раза страна была буквально на волосок от порабощения. Горячие мольбы японцев о спасении были услышаны — боги послали на острова страшный тайфун, уничтоживший вражеские корабли и почти все их многочисленное войско. Тот тайфун был назван «Божественным ветром», или «камикадзе», призванным спасать Японию в трудную минуту...

Несмотря на все произошедшие перемены и конец эпохи буси, дух самурайства продолжал жить в сердцах его приверженцев. Те из них, кому выпал желанный шанс реализовать себя на поле брани, получили возможность хотя бы отчасти воплотить присущие самураям неосуществленные военные амбиции.

После войны с Китаем, начавшейся в 1894 году, японское влияние медленно, но верно начало проникать на материк.

В начале XX столетия после войны с Россией к Стране восходящего солнца отошла южная часть острова Сахалин, а незадолго до этого ей удалось несвойственным ей мирным путем завладеть всеми Курильскими островами, вплоть до Камчатки. В 1910 году Япония подчинила себе Корею, а к середине второй мировой в ее руках была почти вся Юго-Восточная Азия.

...В 1945-м, уже после полной капитуляции гитлеровской Германии, Япония все еще продолжала войну.Тогдашнее олицетворение камикадзе — молодые и честолюбивые воины, наконец попавшие на войну, перед отправкой на задание писали домой своим родным о том, что больше всего они хотят быть достойными великих предков, а потому будут счастливы умереть за свою страну.

Особая, закрывающая лоб, повязка — хатимаки с начертанным на ней лаконичным, но исчерпывающим девизом «Только победа!», прощальная чашка сакэ — иногда первая, но уж точно, что последняя в их короткой жизни, и — страшная смерть. С древних времен повелось, что воин, достойный именоваться самураем, должен непременно умереть с мечом в руках, на эфесе которого начертаны имена святых. Крепче и крепче сжимая его рукоять, самурай все больше сближался со своим Небесным покровителем и, умирая, полностью доверял ему свою душу.

В небесной ли выси, вылетев на боевое задание, на подводной ли лодке в момент боевого погружения, все японские офицеры второй мировой войны всегда держали на поясе новодельный меч, символизирующий самурайский дух — «дух Ямато». А когда наступал их последний час, они, бросая свое табельное оружие, кидались на врага с этим хоть и тупым, но сверкающим мечом, будучи абсолютно уверенными в том, что боги и духи великих предков их не покинут.

Кирилл Самурский

Люди и судьбы: Парижский светописец

Человеческие судьбы бывают столь замысловатыми, что само существование тех или иных людей кажется не более чем легендой. Гаспар-Феликс Турнашон, известный в истории как Надар, стал легендой еще при жизни. Величайший фотограф XIX века, писатель, журналист, художник-карикатурист, путешественник, воздухоплаватель, создатель военной авиационной разведки задолго до появления самой авиации, исследователь парижских катакомб...

Даже при том, что имя героя нашего рассказа вряд ли столь уж известно, большая часть наших соотечественников, зачитывавшихся в детстве Жюлем Верном, с удивлением обнаружит, что герой этот им прекрасно знаком. Дело в том, что в двух своих романах — «С Земли на Луну» и «Вокруг Луны» — великий фантаст ввел в состав американской экспедиции одного-единственного француза — журналиста Мишеля Ардана (анаграмма имени Надар). И оставил потомкам литературный портрет своего героя, бывший по сути портретом с натуры:

«Это был человек лет сорока двух, высокого роста, но уже слегка сутуловатый, подобно кариатидам, которые на своих плечах поддерживают балконы. Крупная львиная голова была украшена копной огненных волос, и он встряхивал ими порой, точно гривой. Круглое лицо, широкие скулы, оттопыренные щетинистые усы и пучки рыжеватых волос на щеках, круглые, близорукие и несколько блуждающие глаза придавали ему сходство с котом. Но его нос был очерчен смелой линией, выражение губ добродушное, а высокий умный лоб изборожден морщинами, как поле, которое никогда не отдыхает. Наконец, сильно развитый торс, крепко посаженный на длинных ногах, мускулистые ловкие руки, решительная походка — все доказывало, что этот европеец — здоровенный малый, которого, говоря на языке металлургов, природа «скорее выковала, чем отлила».

Жюль Верн был близким другом Надара, разделял многие его, прежде всего политические, взгляды и так же, как и он, был убежден, что только сила разума способна привести человечество к светлому будущему. Более того, Надар был для писателя образцом личности, способной силой своего характера и смелостью своих дерзаний утвердить власть Человека над Природой.

Он был настолько активен и вездесущ, что один из его друзей как-то воскликнул: «Ну какой же ты Турнашон! Ты Тур-Надар! (юла). Нажимаешь на ручку и прокручиваешь ее». Турнашону это слово понравилось, и последнюю его часть он решил взять в качестве своего псевдонима. И в 1838 году это имя впервые замелькало на страницах парижских и лионских газет, настолько крепко прилипнув к своему обладателю, что он им подписывал не только свои статьи, книги и фотографические работы, но даже финансовые документы.

А через 20 лет это имя стало известно по обе стороны океана, причем не только в Северной, но и в Южной Америке.

И по рождению, и по духу Надар был истым парижанином. Здесь он появился на свет 5 апреля 1820 года. Его родители были родом из Лиона, где отец владел небольшим издательством, печатавшим книги и журналы радикального толка. В конце лета 1838 года Гаспар-Феликс, окончив лицей в Версале, поступил в медицинский институт в Лионе. А осенью того же года издательство разорилось, и отец, не сумевший перенести крах своего любимого детища, скоропостижно скончался. На попечении у матери, Эрнестины Турнашон, остались двое сыновей — 18-летний Гаспар-Феликс и 13-летний Адриан. А так как крошечного наследства едва хватало на то, чтобы хоть как-то сводить концы с концами, то старшему сыну пришлось оставить не только учебу, но и саму мысль о карьере врача и заняться устройством жизни семьи. Поскольку он хорошо рисовал, то поначалу решил публиковаться в лионских газетах с небольшими статьями, сопровождаемыми карикатурами. Но гонорары, получаемые молодым, энергичным и полным амбиций юношей, никак не могли дать достаточное количество средств к существованию. А потому ему пришлось перепробовать еще множество профессий, которые, впрочем, профессиями назвать было трудно. Спустя 60 лет в своих воспоминаниях Надар их перечислил: браконьер, контрабандист, продавец торфа, мелкий клерк, секретарь.

В тот же период он стал периодически наезжать в Париж, частично по делам службы, но больше, пожалуй, сообразуясь со свойственным молодости честолюбивым стремлением завоевать столицу мира. В марте 1842 года Надар познакомился с молодым Бодлером, и они стали закадычными друзьями, постоянно вращаясь в кругу парижской богемы и как-то перебиваясь, один — журналистикой и карикатурами, другой — журналистикой и стихами (впоследствии ставшими основой его сборника «Цветы зла»). Тогда же Надар окончательно переезжает в Париж, публикует карикатуры в различных журналах и газетах.

В 1848-м по многим странам Европы прокатилась волна революций, основой которых было стремление к демократическим преобразованиям. В таких странах, как Венгрия и Польша, они носили национально-освободительный характер. Надар, будучи республиканцем по убеждениям, вступил в формировавшийся в Париже так называемый Польский легион — отряд, состоявший из поляков-изгнанников и сочувствующих им французов. Но на этом его революционный порыв и закончился — Легион, следовавший в Польшу через Германию, был остановлен правительством Пруссии, которое отнюдь не намерено было портить отношения с Россией, а потому весь Легион, в составе которого находился и Надар, был отправлен обратно в Париж. И все же получилось так, что симпатию к полякам Надар сохранил на всю жизнь. Впоследствии даже на богемных пирушках он не упускал случая устроить в их честь фейерверк.

В том же 1848 году революция вспыхнула и во Франции. Надар наравне с большинством граждан с оружием в руках сражался на баррикадах против правительственных войск. В итоге революция победила, а президентом Республики народ избрал племянника Бонапарта — Луи Наполеона, в конечном счете ставшего императором Наполеоном III. В этой ситуации Надар был солидарен с большинством, он открыто презирал Луи Наполеона, хотя последний относился к нему с подчеркнутым уважением.

Вскоре после окончания революции Надар начал издавать собственный журнал, который он назвал «Комическое обозрение». Собственно, тогда он и увлекся достаточно необычным для того времени делом — фотографией. К тому моменту, когда Надар заинтересовался этим, изобретению Дагерра и Ньепса исполнилось всего лишь 10 лет. После своего появления фотография подвергалась злостной критике не только со стороны официальной церкви, но и со стороны художников. У многочисленных, доселе процветавших художников-миниатюристов, она просто отнимала кусок хлеба, а потому многие из них были вынуждены переквалифицироваться в фотографов. Надо сказать, что это занятие оказалось делом весьма прибыльным: первые фотографии стоили баснословных по тем временам денег — 25 золотых франков за пластинку, что очень заинтересовало Надара, занявшегося фотографией и относившегося к ней поначалу без должного пиетета, более того, с вполне объяснимой враждебностью.

Фотография на протяжении последних 10 лет была предметом постоянных споров: искусство ли это, да и нужна ли в таком случае живопись. Ведь теперь любой человек и любой пейзаж пусть и не в цвете, но все же могли быть запечатлены посредством йодированной серебряной пластинки, покрытой светочувствительным слоем.

И все же в 1853-м Надар «заразил» фотографией младшего брата — Адриана. Дав ему несколько уроков фотографии и сделав своим полноправным партнером, Надар открыл на улице Сен-Лазар фотомастерскую. В то же самое время у него была еще и собственная студия. Но вскоре по причине неожиданно проявленного Адрианом прагматизма, который Надар не предполагал увидеть в горячо любимом брате, их отношения испортились. Адриан потребовал права подписывать собственные фотографии именем брата. Следует сказать, что к тому времени имя Надар было отнюдь не менее значимым, чем, например, «Вдова Клико».

Надар, возмущенный притязаниями брата, инициировал судебный процесс, по итогам которого все права на фотопроизведения были закреплены за ним. К Адриану отходило старое ателье, Надар же в большом здании на бульваре Капуцинов, 35 открыл новый фотосалон, выкрасив свою студию в чудовищно красный цвет и поместив огромную надпись «НАДАР» на протяжении 15-метрового фронтона здания.

Именно галерея портретов великих людей и принесла славу Надару. По количеству представленных в ней типажей она уступает разве что персонажам «Человеческой комедии» Бальзака. Среди них были и экзотические персонажи. Посол Сиама, например, согласился сниматься у Надара, повернув голову в три четверти, только после клятвенного обещания, что фотография будет сопровождена справкой о том, что на самом деле у посла не один, а два глаза.

Портреты мастера стали отражением прежде всего людей его круга, то есть писателей и художников: Жорж Санд, Эжен Делакруа, оба Дюма, Берлиоз, Россини, Верди и многие, многие другие. Ему удалось поразить современников публикацией (задолго до появления кинематографа) крупного плана глаз композитора Шарля Гуно, тот снимок так и назывался — «Глаза Шарля Гуно». Это обстоятельство явилось проявлением редкого по тем временам эпатажа, равносильного тому, как если бы он сфотографировал его отрубленную голову. Кстати, спустя 50 лет, когда на экранах кинотеатров впервые появились крупные планы с изображением головы, зрители возмущенно топали ногами, вскакивали, свистели и кричали: «Покажите ноги!».

Продолжая эпатировать публику, Надар снял женский портрет (Мари Лоран) со спины, давший возможность понять, что краеугольный камень в фотографии — это именно человек, снимающий модель. Тем самым он предвосхитил появление абсолютно новой психологии — психологии кинематографа, в котором основополагающей является точка зрения оператора.

Фотомоделями Надара были и деятели науки — Луи Пастер, Илья Мечников, Жан Анри Фабр, а также политики, начиная от императоров Наполеона III и Александра III до революционеров-анархистов — Михаила Бакунина, Петра Кропоткина и Пьера Жозефа Прудона.

Он крайне редко снимал актрис, считая их натурами, лишенными глубины. И тем не менее именно ему принадлежат лучшие портреты молодой Сары Бернар. По той же причине он избегал снимать и военных.

Более всего Надар поразил современников, когда в 1861 году с фотоаппаратом спустился в парижские катакомбы, запечатлев там страшные картины сваленных в беспорядке человеческих костей и черепов.

Этот лабиринт общей протяженностью 330 километров расположен в самом центре Парижа, в бывшем здании таможни. Его двери имеют название «Врата ада». Узкая винтовая лестница круто уходит отсюда в глубь земли. К туннелям приводят 90 ступенек, вырубленных в камне. Из этого камня и был построен сам Париж.

Начавший бурно расти и развиваться с XIII века, Париж «требовал» все нового материала для строительства домов, дворцов и церквей. Именно поэтому и появились каменоломни, изрезавшие подземную часть города. Они всегда, и не без оснований, внушали парижанам ужас. Так, 17 декабря 1774-го улица д’Анфер на участке длиной более 300 метров рухнула в 30-метровую пропасть вместе с домами, людьми, лошадьми и экипажами...

С ростом населения города в Средние века росла и потребность в могилах. И дабы освободить места для захоронения новых трупов, останки умерших стали перемещать с кладбищ в специальные «скелетные дома», где их складывали в полнейшем беспорядке. Они, распространявшие смрад и зловоние, существовали до тех пор, пока однажды, во время наводнения 1780 года, на улице де ля Линжери трупы не оказались во множестве разбросанными по окрестностям и подвалам. Именно тогда по распоряжению Людовика XVI все эти останки были свезены в подземелья Парижа, где на железных дверях, ведущих в туннель, король приказал сделать надпись: «Остановись! Здесь царство мертвых».

Но Надар не был бы Надаром, если бы ограничился только путешествиями в глубь земли. С не меньшей силой его влекло небо. Недолго проучившись у знаменитых в ту пору воздухоплавателей братьев Годар, он на собственные средства создал колоссальный воздушный шар «Гигант». А в 1855-м запатентовал идею фотографирования с воздушного шара земной поверхности для нужд картографии и наблюдения за территорией. Спустя год с высоты 80 метров он впервые сделал снимки парижских улиц. Правда, поначалу они оказались неудачными, поскольку газ, выходивший из оболочки, наносил существенный вред коллодиевому покрытию пластинок. Надар был вынужден проявлять пластинки здесь же, в специальной кабинке, оборудованной в корзине воздушного шара. В конечном итоге ему удалось получить замечательные снимки французской столицы, сделанные с высоты птичьего полета. Это обстоятельство породило настоящий бум среди живописцев, загоревшихся желанием запечатлеть Париж в новых ракурсах с возвышенных мест и с балконов столичных домов. Во всяком случае, всемирно известная картина Клода Моне «Бульвар Капуцинов» была написана художником на балконе студии Надара.

...30 июля 1863 года в Париже Надар выступил со своим «Манифестом динамического воздухоплавания», провозглашавшим не только возможность, но и необходимость управления полета человеком, в отличие от практиковавшегося ранее полета свободного, целиком зависевшего от погодных условий и направления ветра. Впервые в мире была обнародована идея о целенаправленном полете, подчинявшемся силе и воле человека. Переведенный на многие европейские языки, в том числе и на русский, и опубликованный в различных газетах и журналах, «Манифест» вызвал повышенный интерес к теме воздухоплавания и авиации. Именно под его влиянием в октябре того же года изобретатель А.В. Эвальд обнародовал в Санкт-Петербурге статью «Воздухоплавание», где были изложены основные принципы устройства самолета.

В здании на бульваре Капуцинов, 35 разместилась штаб-квартира «Общества поддержки воздушных передвижений на машинах тяжелее воздуха». Его президентом был Надар, а секретарем — Жюль Верн. И они не просто сидели в своих кабинетах — Надар на своем «Гиганте» совершил несколько отчаянно смелых полетов в Брюссель, Лион и другие города Франции.

А когда 18 сентября 1870 года прусскими войсками было замкнуто кольцо вокруг Парижа, положившее начало его осаде, Надар, встав во главе особой бригады аэронавтов, выдвинул идею авиационной разведки, которую можно было проводить в военных целях. Меньше чем за неделю им был подготовлен и запущен в небо воздушный шар «Нептун», производивший на недосягаемой для прусских ружей высоте рекогносцировку вражеских войск. За 131 день осады из Парижа поднялись 55 воздушных шаров, пролетевших над головами врагов и приземлившихся в безопасных местах. На их бортах располагались пассажиры, почта и почтовые голуби. Позиции пруссаков снимались с высоты птичьего полета на тонкую коллоидную пленку, а затем сворачивались в трубочку и укреплялись на хвосте голубя. Когда птицы прилетали в Париж, эту пленку помещали между двумя кусками увеличительного стекла и проецировали изображение на экран.

На протяжении всего срока осады Надару и его воздушным «помощникам» удалось реализовать единственную возможность общения парижан с окружающим миром. Посредством воздушных шаров он отправлял во все страны мира воззвания с просьбой помочь мужественным парижанам, оказавшимся на грани голодной смерти.

И все же война закончилась для французов бесславно. В 1870 году император Наполеон III в битве при Седане был взят в плен, и Пруссия во Франко-прусской войне осталась победительницей. Национальное унижение, вызванное действиями ненавистного императора и абсолютно бездарных полководцев, не замедлило вылиться в небезызвестную Парижскую коммуну.

В те дни Надар опять же был рядом с народом, хотя гораздо большей популярностью среди коммунаров пользовался его друг, художник Гюстав Курбе, направивший массы к колонне на Вандомской площади, символизирующей ненавистный режим. В итоге колонна была сброшена, Гюстав Курбе даже сфотографировался вместе с мятежниками на ее обломках. Но когда восстание было подавлено, власти отдали художника под суд, обязав его оплатить полную стоимость колонны. Напрасно Надар выступал в его защиту в суде, в печати и на площадях, пытаясь объяснить, что Курбе таким образом хотел спасти императорскую резиденцию Версаль от восставших. Но даже колоссальный авторитет Надара не помог, и Гюставу Курбе пришлось стать изгнанником — он уехал в Швейцарию, где через 12 лет умер в нищете.

...После войны Надар продолжал заниматься воздухоплаванием, совершая небольшие путешествия на своем огромном шаре до тех пор пока он, его жена и другие пассажиры случайно не повредили знаменитый «Гигант».

Незаурядность личности Надара привлекала к себе множество выдающихся людей, особенно же близкие отношения связывали его с художниками, писателями и музыкантами — людьми, составлявшими цвет парижской богемы. А надо сказать, что в Париже XIX века богема была едва ли не всем. Она определяла художественные вкусы, зачастую в корне отличавшиеся от официально признанных норм, она же создавала стили и направления того времени.

Мир богемы был жесток к новичкам. Одного едкого замечания какого-нибудь властителя дум было достаточно, чтобы на корню погубить карьеру начинающего художника. И в то же время ничто не ценилось в ней столь высоко, как личная одаренность. Именно она открывала путь к успеху, славе и богатству. Бальзак, трезво, хотя и несколько скептически, оценивавший этот мир людей искусства, писал: «... лица, отмеченные печатью оригинальности, поражают своим усталым, замученным, хотя и благородным видом. Редко эти люди, столь одухотворенные в юности, сохраняют былое свое обаяние. Да и непонятой остается пламенная красота их лица. Облик художника нарушает все каноны: общепринятое у глупцов понятие идеальной красоты неприменимо к ним. Какая же сила их разрушает? Страсть. А всякую страсть в Париже характеризуют два слова: золото и наслаждение». Это была жестокая правда, и именно в соответствии с ней лишь единицы способны были устоять перед властью золота и наслаждения, становясь властителями дум. И трудиться, и неистово веселиться умели лишь настоящие короли богемы. Особой экзальтированностью отличались композитор Гектор Берлиоз и писатель Александр Дюма. Вечеринки, проводимые в доме у Дюма, были настоящими кутежами — писатель заказывал для них не менее 900 бутылок вина: 300 из них — шампанского, 300 — белого и 300 — бордо. За всю свою жизнь Дюма промотал миллионы франков, оставшись в конце жизненного пути с двумя луидорами в кармане на иждивении сына. И тем не менее своей жизнью он был доволен, считая, что Бог не дал ему возможности растерять свой дар.

Надар также был непременным участником подобных кутежей. Братья Гонкур, рассказывая историю создания своего журнала «Молния», выходившего в 1852 году, вспоминали, что, готовясь к балу для подписчиков, они закупили у ростовщика 200 бутылок шампанского. Но поскольку подписчики появляться не спешили, то решено было устроить «семейный» праздник, на который были приглашены несколько близких друзей, пара веселых девиц и Надар, который публиковал в «Молнии» серию своих карикатур. В конце вечера он, поняв, что силы друзей на исходе, а шампанского еще более чем достаточно, предложил присутствующим открыть окна и зазывать с улицы прохожих, дабы те помогли в распитии шампанского...

Еще одной характерной чертой богемы, помимо кутежей с обильными возлияниями, были куртизанки, дарившие свою любовь не только самым богатым, но и самым талантливым.

В XIX веке Франция сумела добиться невиданного материального благосостояния — биржевая «игра» перенасытила рынок деньгами, и практически чуть ли не все они в конечном итоге оказались в руках куртизанок и кокоток. И тон здесь задавал сам император Наполеон III, в апартаментах которого преспокойно жила его любовница — Элизабет Говард, и происходило это как раз в то время, когда он готовился к свадьбе с графиней Евгенией Монтихо. Женщины во Франции тех времен оказывали на политику, искусство и культуру в целом огромное влияние. Сама Франко-прусская война, как считают многие исследователи, стала не только результатом тонкой политической игры Бисмарка, но и следствием капризов графини Монтихо.

Впрочем, веселая жизнь Парижа имела и свою оборотную сторону — множество распадавшихся браков, постоянные измены и как следствие — приютные дома, переполненные брошенными детьми, мешавшими их матерям вести эту веселую жизнь, — вот каков был Париж того времени.