Манифест Унабомбера

89. То же самое верно для большинства учёных. За редкими исключениями, которые вполне возможны, мотивом их деятельности не является ни любопытство, ни желание принести пользу человечеству, а потребность пройти через процесс власти: получить цель (научная проблема, которую нужно решить), совершить усилие (исследование) и достигнуть цели (решение проблемы). Наука — это суррогатная деятельность, потому что учёные работают главным образом ради чувства удовлетворения, которое они получают от самой работы.

90. Конечно, не всё так просто. Для многих учёных определённую роль играют и другие мотивы. Например, деньги и положение в обществе. Некоторые учёные могут быть личностями того типа людей, которые имеют ненасытную жажду статуса (см. параграф 79), и она может являться значительной движущей силой в их работе. Все всяких сомнений, большинство учёных, как и большая часть остальных людей, более или менее восприимчиво к рекламным и маркетинговым технологиям и нуждается в деньгах для удовлетворения своего желания вещей и услуг. Так что наука не ЧИСТАЯ суррогатная деятельность. Но в основном она именно такая.

91. Также наука и технология являют собой мощное массовое движение, и многие учёные удовлетворяют свою потребность власти посредством идентификации с ним (см. параграф 83).

92. Таким образом, наука движется вперёд вслепую, не принимая во внимание подлинного смысла благополучия человеческой расы или какого-то другого критерия, покорная лишь психологическим потребностям учёных, равно как государственных чиновников и глав корпораций, которые обеспечивают их средствами для исследований.

Природа свободы

93. Мы собираемся доказать, что индустриально-технологическое общество не может быть преобразовано предотвращением постепенного сужения им сферы человеческой свободы. Но так как слово «свобода» может быть истолковано по-разному, сначала мы должны разъяснить, что именно мы подразумеваем под этим понятием.

94. Под «свободой» мы подразумеваем возможность пройти через процесс власти с настоящими целями, а не искусственными целями суррогатной деятельности, и без вмешательства, манипуляций и надзора со стороны кого бы то ни было, особенно со стороны крупных организаций. Свобода означает контроль (отдельного индивидуума или члена МАЛОЙ группы) над жизненно важными проблемами его существования: пищей, одеждой, кровом и защитой от всего, что только может ему угрожать. Свобода означает обладание властью, но не властью управлять другими людьми, а властью управлять обстоятельствами своей собственной жизни. Человек не обладает свободой, если кто-то (в особенности крупная организация) имеет власть над ним, и не имеет значение, насколько благожелательно, терпимо и снисходительно проявляется эта власть. Важно не путать свободу с простой вседозволенностью (см. параграф 72).

95. Говорят, что мы живём в свободном обществе, потому что мы обладаем определённым числом гарантированных конституцией прав. Но на самом деле они не так существенны, как это кажется. Степень личной свободы, которая существует в обществе, больше определяется его экономической и технологической структурой, нежели его законами и формой правления.[42] Большинство индейских народов Новой Англии[43] были монархическими по своей структуре,[44] большинство итальянских городов в эпоху Ренессанса[45] управлялись тиранами. Но при чтении об этих обществах создаётся впечатление, что они предоставляли гораздо большую личную свободу, нежели наше общество. Частично это происходило потому, что в те времена недоставало эффективных механизмов принуждения к воле правителя: тогда не было ни современных хорошо организованных полицейских сил, ни скоростных систем связи дальнего расстояния, ни камер наблюдения, ни информационных досье на рядовых граждан. Следовательно, было не так уж и сложно уходить из-под контроля.

96. Что касается конституционных прав, рассмотрим для примера право свободы прессы. Естественно, мы не собираемся нападать на это право: это очень важный инструмент для ограничения сосредоточения политической власти и поддержки тех, кто должен сдерживать власть публичным разоблачением сбоев любого рода в её функционировании. Но для рядовых граждан как отдельных личностей свобода прессы оказывается полезной ничтожно мало. Обычно СМИ находятся под контролем крупных организаций, которые интегрированы в систему. Любой, у кого есть хоть немного денег, может издать что-то в печати или распространить свой текст через интернет или каким-то аналогичным способом, но то, что он рассказывает, будет затоплено огромной массой материалов, выпущенных прессой, так что его усилие не будет иметь никакого практического результата. Для большинства индивидуумов и малых групп едва ли возможно произвести впечатление на общество посредством слов. Для примера возьмите нас (FC). Если бы мы, не совершая никакого насилия, представили настоящий текст на рассмотрение издателю, скорее всего, он не был бы принят. А если бы был принят и впоследствии опубликован, скорее всего, он не привлёк бы внимания многих читателей, потому что гораздо проще и веселее смотреть эстрадный концерт, транслируемый средствами информации, чем читать нравоучительное эссе. Даже если бы этот текст заинтересовал многих читателей, большинство из них вскоре забыли бы то, что прочитали, потому что их мозги переполнены грудой материалов, которыми их потчует пресса. Для того, чтобы донести наше послание до общественности с шансом на оказание длительного впечатления, мы были вынуждены убивать людей.

97. Конституционные права полезны до определённой степени, но они гарантируют не больше того, что может быть названо буржуазной концепцией свободы. В соответствии с ней «свободный» человек является по существу элементом социальной машины и может обладать лишь определённым набором установленных и разграниченных свобод, которые предназначены служить потребностям социальной машины, а не личности. Так буржуазный «свободный» человек обладает экономической свободой, потому что это способствует росту и прогрессу, у него есть свобода прессы, потому что общественная критика обуздывает неправильное поведение политических лидеров; он имеет право на справедливое судебное разбирательство, потому что лишение свободы по прихоти влиятельных сил может быть невыгодно системе. Определённо, такова была позиция Симона Боливара.[46] Согласно ему, люди заслуживают свободу, только если они используют её для содействия прогрессу (как его представляют себе буржуа). Другие буржуазные мыслители обладали схожей точкой зрения на свободу как на нечто, ограниченное рамками коллектива. Честер С. Тэн в "Китайской политической мысли в двадцатом веке", (стр. 202) разъясняет философию лидера Гоминьдана Ху Хань-Мина: "Индивидуальности предоставляются права, потому что она — член общества и её общественная жизнь нуждается в таких правах. Под общественностью Ху подразумевал всю нацию". Позже (стр. 259) Тэн отмечает, что в соответствии с Карсум Чангом (Чанг Хун-май, глава Социалистической партии Китая)[47] свобода должна использоваться в интересах государства и общности всех людей. Но что это за свобода, если человек может делать только то, что ему скажет кто-то другой? Наша (FC) концепция свободы не имеет ничего общего с идеями Симона Боливара, Ху Хань-Мина, Чанга Хун-мая и других буржуазных теоретиков. Беда в том, что эти теоретики сделали развитие и осуществление социалистических теорий своей суррогатной деятельностью. Следовательно, все эти теории в первую очередь предназначены служить их личным потребностям, нежели потребностям людей, имевших несчастие жить в обществах, которым были навязаны все эти теории.

98. В этом разделе необходимо выделить ещё один пункт: излишне было бы допускать, что определённая личность обладает достаточной свободой только потому, что она так ГОВОРИТ. Свобода личности ограничивается психологическим контролем, о котором люди и не подозревают; кроме того, представления многих людей о том, в чём состоит свобода, большей частью определены социальной традицией, нежели их действительными потребностями. Например, вполне вероятно, что многие леваки сверхсоциализированного типа сказали бы, что большинство людей, включая их, социализированы не в такой уж и большой степени, тем не менее сверхсоциализированный левак платит обременительную плату за свой высокий уровень социализации.

Некоторые принципы истории

99. Представьте себе историю как сумму двух компонентов: переменного элемента, который состоит из непредсказуемых событий, следующих без определённого порядка; и постоянной составляющей, заключающейся в долговременных исторических тенденциях. Сейчас мы займёмся этими тенденциями.

100. ПЕРВЫЙ ПРИНЦИП. Если совершённое НЕБОЛЬШОЕ изменение затрагивает (аффектирует) долговременную историческую тенденцию, то эффект от него почти всегда будет временным — вскоре тенденция вернётся в свое исходное состояние. (Пример: действие реформы, замышлявшейся искоренить политическую коррупцию в обществе, редко когда идёт дальше кратковременного эффекта: рано или поздно реформаторы расслабляются, и коррупция постепенно отвоёвывает свои позиции назад. Определённо, уровень политической коррупции в сегодняшнем обществе остаётся постоянным или медленно меняется вместе с эволюцией общества. Политическая чистка будет иметь долговременной результат лишь в сопровождении широких социальных перемен; НЕБОЛЬШОГО изменения в обществе явно недостаточно.) Если небольшое изменение в долговременной исторической тенденции кажется постоянным, то это происходит только потому, что эта перемена действует в том же направлении, в котором ориентирована тенденция. Она не может измениться от одного лишь шага вперёд, к которому её подтолкнули.

101. Первый принцип — почти тавтология. Ведь если тенденция не стабильна в отношении небольших перемен, она будет брести наобум, а не следовать определённому направлению; другими словами, она вовсе не будет долговременной исторической тенденцией.

102. ВТОРОЙ ПРИНЦИП. Если совершённое изменение достаточно значительно, чтобы постоянно менять долговременную историческую тенденцию, то оно поменяет и всё общество. Другими словами, общество — это система, в которой все части взаимосвязаны, и нельзя постоянно менять какую-либо важную составляющую без изменения всех остальных.

103. ТРЕТИЙ ПРИНЦИП. Если совершённое изменение достаточно велико, чтобы поменять долговременную тенденцию, то последствия для всего общества не могут быть предсказаны наперёд. (За исключением отличных друг от друга обществ, проходящих через одно и то же изменение и переживающих одни и те же последствия, в случае которых на эмпирических[48] основаниях можно предсказать, что ещё одно общество, проходящее через то же самое изменение, уподобится пережившему сходные последствия.)

104. ЧЕТВЁРТЫЙ ПРИНЦИП. Новый тип общества не может быть спроектирован на бумаге. Это означает, что новую форму общества нельзя спланировать наперёд, кроме как основать его и надеяться, что оно будет функционировать именно так, как замышлялось.

105. Третий и четвёртый принципы проистекают из сложности человеческих обществ. Изменение в человеческом образе действий затронет экономику общества и его физическую среду, экономика затронет окружающую среду и наоборот, в свою очередь, изменения в экономике и среде отразятся на человеческом образе действий сложным и непредсказуемым образом, и т. д. Сеть причин и следствий слишком сложна, чтобы её распутать и понять.

106. ПЯТЫЙ ПРИНЦИП. Люди не выбирают форму своего общества сознательно и рационально. Общества развиваются благодаря процессам социального развития, над которыми человеческий разум не властен.

107. Пятый принцип — следствие четырёх предыдущих.

108. Проиллюстрируем это утверждение: в соответствии с первым принципом проводимая социальная реформа действует в том направлении, в котором так или иначе развивалось общество (так что она просто ускорила изменение, которое произошло бы в любом случае), или же она производит лишь временный эффект, так что вскоре общество соскальзывает в свою старую колею. Для того, чтобы в развитии любого важного аспекта общества совершалось постоянное изменение, реформы недостаточно, здесь требуется революция. (Революция необязательно доходит до вооружённого мятежа или свержения правительства.) В соответствии со вторым принципом революция никогда не изменит лишь одного аспекта общества, она изменит его полностью; и по третьему принципу после революции произойдут перемены, которые революционеры никогда не ожидали и не желали. В соответствии с четвёртым принципом, когда революционеры или утописты воздвигнут новый тип общества, оно не будет работать так, как планировалось.

109. Американская «революция» не предоставляет никаких контрпримеров сказанному. Она не была революцией в том смысле, который мы придаём этому слову, просто Война за независимость последовала за влекущей серьёзные последствия политической реформой.[49] Отцы-основатели[50] не изменили направления развития американского общества, они и не стремились этого делать. Они лишь освободили его развитие от тормозящего влияния британского правления. Их политическая реформа не изменила ни одной базовой тенденции, а лишь подтолкнула американскую политическую культуру к её естественному пути развития. Британское общество, ответвлением которого было американское, долгое время двигалось в направлении к представительной демократии.[51] И перед Войной за независимость американцы в значительной мере уже практиковали её в колониальных ассамблеях. Политическая система, установленная Конституцией, была смоделирована с британской системы и колониальных ассамблей. Со значительной корректировкой, конечно — вне всяких сомнений, отцы-основатели сделали очень важный шаг. Но это был шаг в направлении, в котором англо-говорящий мир уже двигался. Доказательством этого может послужить то, что Британия и все её колонии, заселённые преимущественно англичанами, в итоге пришли к системе представительной демократии, чрезвычайно похожей на ту, которая практикуется в Соединённых Штатах. Если бы тогда отцы-основатели потеряли мужество и отказались от провозглашения Декларации независимости, наш сегодняшний образ жизни существенно не изменился бы. Может быть, с Британией нас связывали бы более тесные узы, у нас были бы Парламент и Премьер-министр вместо Конгресса и Президента. Но ничего из ряда вон выходящего. Таким образом, американская революция не даёт никаких контрпримеров нашим принципам, но очень хорошо иллюстрирует их.[52]

110. Однако, к этим принципам нужно подходить со здравым смыслом. Они выражены в неопределённой форме, дающей свободу для интерпретации, и против них могут быть найдены возражения. Так что мы предлагаем эти принципы не как непоколебимые законы, но как практические методы или ориентиры для размышлений, которые в некоторой степени могут предоставить противоядие против наивных идей о будущем общества. Эти принципы всегда нужно держать в голове, и всякий раз, когда кто-то приходит к выводу, что вступает в противоречие с ними, он должен тщательно перепроверить ход своих мыслей и сохранить свой вывод только тогда, когда у него есть веские причины так поступать.

Индустриально-технологическое общество не может быть реформировано

111. Вышеупомянутые принципы показывают, как безнадёжно трудно будет реформировать индустриальную систему методом, заключающимся в предотвращении постепенного сужения сферы нашей свободы. В технологии существует последовательная тенденция, восходящая по крайней мере к индустриальной революции, усиливать систему высокой ценой личной свободы и местной независимости. Отсюда любое изменение, призванное защитить свободу от технологии, будет несовместимо с фундаментальной тенденцией развития нашего общества. Следовательно, такое изменение либо будет временным — вскоре оно потонет в течение истории — либо, если оно достаточно значительно, чтобы действовать постоянно, изменит природу всего нашего общества. Это в соответствии с первым и вторым принципами. Вместе с тем, то обстоятельство, что общество изменяется в направлении, которое не может быть предсказано заранее (третий принцип), весьма рискованно. Изменения, достаточно значительные, чтобы оказать продолжительное воздействие на пользу свободе, не будут вводиться, потому что, будучи осуществлёнными, они значительно подорвут систему. Так что любая попытка реформы будет слишком робкой, чтобы стать эффективной. Даже если изменения, достаточно значительные для оказания продолжительного воздействия, будут введены, они будут отменены, когда проявится их разрушительный эффект. Таким образом, долговременные изменения на пользу свободе могут быть осуществлены только личностями, готовыми допустить радикальную, опасную и непредсказуемую перестройку всей системы. Другими словами — революционерами, а не реформаторами.

112. Люди, страстно желающие сохранить свободу без принесения в жертву воображаемых достоинств технологии, будут предлагать наивные проекты какой-то новой формы общества, которая примирит свободу и технологию. Не говоря уже о том, что те, кто вносят такие предложения, редко предлагают практические методы, посредством которых новая форма общества сможет добиться приоритета, из четырёх принципов следует, что даже если однажды она будет утверждена, она либо потерпит крах, либо приведёт к результатам, весьма отличным от ожидаемых.

113. Так что, даже исходя из этих общих оснований, представляется весьма мало вероятным, что может быть найден какой-то способ изменения общества, способный примирить свободу с современной технологией. В следующих разделах мы представим более специфичные причины для того вывода, что свобода и технологический прогресс несовместимы.

Ограничение свободы в индустриальном обществе неизбежно

114. Как объяснялось в параграфах 65–67, 70–73, современный человек стянут паутиной норм и правил, и его судьба зависит от действий находящихся далеко от него персон, на чьи решения он не может повлиять. Это не случайность и не результат своеволия высокомерных бюрократов. Это неизбежно и необходимо в любом технологически развитом обществе. Система ВЫНУЖДЕНА самым непосредственным образом управлять человеческим поведением для того, чтобы функционировать. На работе люди должны делать то, что им скажут, а иначе производство ввергнется в хаос. Бюрократы ВЫНУЖДЕНЫ работать в соответствии с жёсткими нормами. Дарование бюрократам низшей инстанции какой бы то ни было реальной личной свободы подорвёт систему и приведёт к обвинениям в недобросовестности из-за несовпадений во взглядах на способ, которым бюрократы будут реализовывать свою свободу. Верно, некоторые ограничения нашей свободы могут быть устранены, но ГОВОРЯ В ОБЩЕМ управление нашими жизнями крупными организациями необходимо для функционирования индустриально-технологического общества. Результатом этого является чувство бессилия у обыкновенного человека. Однако, формальные правила всё больше и больше заменяются психологическими методами, которые заставляют нас хотеть делать то, что требует от нас система (пропаганда,[53] технические средства обучения, программы "психического здоровья" и т. д.).

115. Система ВЫНУЖДЕНА заставлять людей вести себя в соответствии с принципами, которые всё больше удаляются от естественной модели человеческого поведения. Например, системе требуются учёные, математики и инженеры. Она не может функционировать без них. Поэтому на детей оказывается сильное давление, чтобы они отличились в этих областях. Детям неестественно проводить большую часть своего времени, сидя за партой, поглощёнными учёбой. Нормальный молодой человек хочет проводить своё время в активном контакте с реальным миром. У первобытных народов вещи, которым обучались дети, состояли в рациональной гармонии с естественными человеческими побуждениями. Например, у американских индейцев мальчики обучались во время активных занятий на свежем воздухе — это именно то, что им нравится. А в нашем обществе дети принуждаются к обучению техническим дисциплинам, что большинство из них делает нехотя.

116. Из-за постоянного давления, которое оказывает система, чтобы модифицировать человеческое поведение, наблюдается постепенный рост числа людей, которые не могут или не хотят приспосабливаться к требованиям общества: вымогатели социальной помощи, члены молодёжных банд, сторонники всевозможных культов, антиправительственные бунтари, радикальные борцы за охрану окружающей среды, отсеявшиеся и сопротивленцы[54] различных типов.[55]

117. В любом технологически развитом обществе судьба индивидуума ДОЛЖНА зависеть от решений, на которые он не может существенно повлиять. Технологическое общество не может быть разбито на небольшие независимые общности, потому что производство зависит от взаимодействия очень большого числа людей и машин. Такое общество ДОЛЖНО быть высоко организованным, а решения ВЫНУЖДЕНЫ приниматься таким образом, чтобы затрагивать значительное количество людей. Если решение влияет на, скажем, миллион людей, то доля каждого из этого миллиона в его принятии составляет в среднем одну миллионную. На практике же обычно происходит так, что решения принимаются официальными лицами, главами корпораций или техническими специалистами, и даже когда происходит публичное голосование по принятию решения, количество голосов, как правило, слишком велико, чтобы голос какой-то отдельной личности имел значение.[56] Таким образом, большинство индивидуумов не способны повлиять на до известной степени существенные решения, которые воздействуют на их жизни. И в технологически развитом обществе нет никакой возможности исправить такое положение дел. Система пытается «решить» эту проблему использованием пропаганды, чтобы заставить людей ХОТЕТЬ тех решений, которые принимаются для них, но даже если бы это «решение» оказалось вполне успешным в плане осчастливливания людей, это было бы унизительно.

118. Консерваторы и некоторые другие пропагандируют большую "местную независимость". Локальные общности когда-то обладали самостоятельностью, но она становится всё менее и менее возможной по мере того, как эти общности всё больше опутываются и впадают в зависимость от крупномасштабных систем вроде коммунальных услуг, сетей вычислительных машин, сетей магистралей, СМИ, современной системы здравоохранения. Кроме того, против независимости действует тот факт, что технология, задействованная в одной местности, часто наносит ущерб людям, проживающим в другой местности, намного удалённой от первой. Так пестициды или химические отходы, сваленные рядом с притоком реки, могут отравить водоснабжение на сотни миль вниз по течению, а парниковый эффект воздействует на весь мир.

119. Система не существует и не может существовать для того, чтобы удовлетворять человеческие потребности. Наоборот, человеческое поведение принудительно корректируется, чтобы соответствовать требованиям системы. Этот процесс не имеет ничего общего с политической и социальной идеологией, которую якобы проводит технологическая система. Это вина технологии, потому что система управляется не идеологией, но техническими требованиями.[57] Конечно, система удовлетворяет множество человеческих потребностей, но, вообще говоря, она делает это только в пределах того, что идёт на пользу ей самой. Главенствуют потребности системы, а не человека. Например, система обеспечивает людей пропитанием потому, что она не сможет функционировать, если все умрут от голода; она заботится о психических потребностях людей всякий раз, когда может БЕЗ ТРУДА удовлетворить их, потому что она не сможет действовать, если слишком много людей впадут в депрессию или начнут бунтовать. Но система, по достаточным, веским и практическим причинам, должна оказывать постоянное давление на людей, чтобы сформировать их образ действий в соответствии со своими потребностями. Накопилось слишком много отходов? Правительство, СМИ, система образования, специалисты по проблемам окружающей среды, все завалят нас чрезмерной пропагандой утилизации отходов. Требуется больше технического персонала? Хор голосов убедит детишек обучаться науке. Никто не прервётся, чтобы спросить, а гуманно ли это — принуждать молодёжь проводить массу времени за изучением дисциплин, которые большинство из них ненавидят.[58] Когда квалифицированные рабочие вытесняются с работы техническими усовершенствованиями и принудительно отправляются на «переподготовку», никто не спросит, не унизительно ли им подвергаться такому третированию. Считается прямо-таки доказанным, что все должны подчиняться технической необходимости и достаточному основанию: если человеческие потребности поставить выше технической необходимости, возникнут экономические проблемы, безработица, дефицит или ещё что похуже. Концепция "психического здоровья" в нашем обществе определяется главным образом рамками, в которых индивидуум ведёт себя в соответствии с требованиями системы, причём делает это без проявления признаков стресса.

120. Попытки дать место внутри системы осознанию цели и самостоятельности ненамного отличаются от издевки. Например, одна компания, вместо того, чтобы давать каждому работнику монтировать только одну деталь из каталога, давала собирать все детали из него, воображая, что предоставляет своим сотрудникам ощущение цели и её достижения. Некоторые компании пытаются дать своим служащим большую независимость в их работе, но обычно по практическим соображениям это может быть реализовано лишь в очень ограниченной степени, и в любом случае работники никогда не получат независимости как конечной цели — их «самостоятельные» усилия никогда не смогут быть направленными на цели, которые они выбрали лично, но только на цели их работодателей, вроде выживания и развития компании. Любая компания быстро выйдет из дела, если позволит своим работникам действовать иначе. Аналогичным образом на любом предприятии внутри социальной системы рабочие должны направлять свои усилия на осуществление целей работодателей, в противном случае предприятие не будет отвечать своему назначению как составляющей системы. Ещё раз, в индустриальном обществе по исключительно техническим причинам большинство индивидуумов или малых групп просто не могут обладать большой самостоятельностью. Даже представитель малого бизнеса, как правило, имеет ограниченную независимость. Кроме обязательного государственного регулирования он сдерживается тем обстоятельством, что должен приспосабливаться к экономической системе и соответствовать её требованиям. Например, когда кто-то развивает новую технологию, представитель малого бизнеса часто, хочет он этого или нет, вынужден применять эту технологию для того, чтобы оставаться конкурентоспособным.

Нельзя разделять составляющие технологии на «плохие» и «хорошие»

121. Ещё одна причина, по которой индустриальное общество не может быть реформировано в интересах свободы, заключается в том, что современная технология является единой системой, в которой все части зависят друг от друга. Нельзя избавиться от её «плохих» составляющих и оставить только «хорошие». Возьмём для примера современную медицину. Прогресс в медицинской науке зависит от прогресса в химии, физике, биологии, вычислительной технике и других областях. Для проведения передового лечения требуется дорогостоящее высокотехнологичное оборудование, которое может иметься в распоряжении лишь в технологически и экономически развитом обществе. Понятно, что нельзя добиться прогресса в медицине без технологической системы и всего, что её сопровождает.

122. Даже если бы прогресс в медицине мог поддерживаться без остальных составляющих технологической системы, само по себе это принесло бы несомненный вред. Допустим, например, что найдено лекарство против диабета. Тогда люди с генетической склонностью к диабету будут излечиваться и рожать детей как и все обычные люди. Естественный отбор, направленный против генов предрасположенности к сахарному диабету, прекратится, и такие гены распространятся среди всех людей. (В некоторой степени это, возможно, уже происходит — с тех пор как диабет, не будучи побеждённым, держится под контролем применением инсулина.) То же самое случится и со многими другими болезнями, восприимчивость к которым будет поражена генетической деградацией населения. Единственным решением этой проблемы окажется евгеническая программа или всесторонняя генная инженерия людей,[59] так что в будущем человек уже не будет созданием природы, случая или Бога (в зависимости от вашей религии или философских взглядов), но промышленным товаром.

123. Если вы считаете, что Большое Правительство чрезмерно вмешивается в вашу жизнь СЕЙЧАС, подождите до тех пор, пока оно не начнёт управлять генетическим строением ваших детей. Это регулирование неизбежно последует вслед за внедрением генной инженерии, потому что последствия неконтролируемой генной инженерии будут губительными.[60]

124. Обычной реакцией на такие утверждения являются разговоры о "медицинской этике". Но моральный кодекс никогда бы не послужил защите свободы перед лицом медицинского прогресса, он лишь ухудшил бы положение вещей. Этика, применяемая в генной инженерии, в действительности послужила бы средством регулирования генетического строения людей. Кто-нибудь (скорее всего, наверное, из среднего класса и высших слоёв общества) решил бы, что такое-то и такое-то применение генной инженерии «этично», а вот другие — нет, с тем, чтобы в действительности наложить свои ценности на генетическое строение широких слоёв населения. Даже если бы моральный кодекс был выбран на всецело демократической основе, большинство навязало бы свои ценности любому меньшинству, имеющему отличную точку зрения на то, что составляет «этическое» применение генной инженерии. Единственный кодекс, по-настоящему защитивший бы свободу, был бы тот, который запретил бы ЛЮБУЮ генную инженерию людей; но можете быть уверены, что в технологическом обществе такой кодекс никогда не будет принят. Никакой кодекс, который свёл бы генную инженерию к минимуму, не смог бы надолго укорениться, потому что соблазн, даруемый беспредельным могуществом биотехнологии, оказался бы непреодолимым, особенно после того, как большинству людей многие из её приложений показались бы несомненно и недвусмысленно полезными (уничтожение физических и психических болезней, дающее людям необходимые им способности жить в современном мире). Генная инженерия неизбежно будет широко использоваться, но только в направлениях, согласующихся с требованиями индустриально-технологической системы.[61]

Технология — более мощная социальная сила, чем стремление к свободе

125. Невозможно прийти к ПОСТОЯННОМУ компромиссу между технологией и свободой, потому что технология вне всяких сомнений является более мощной социальной силой, и она ежеминутно покушается на свободу посредством ПОВТОРЯЮЩИХСЯ компромиссов. Представим себе ситуацию двух соседей, которые вначале владеют одинаковым количеством земли, но один из них более могуществен, чем другой. Тот, который сильнее, требует часть земли своего соседа. Слабый отказывается. Сильный говорит: "Ладно, давай пойдём на компромисс. Отдай мне половину того, что я прошу". Слабый имеет небольшой выбор, но он уступает. Некоторое время спустя сильный сосед требует другой кусок земли, снова следует компромисс, и так далее. Навязывая длинную серию компромиссов слабому, сильный в конечном итоге получает всю его землю. То же самое происходит и в конфликте между технологией и свободой.

126. Позвольте нам объяснить, почему технология является более могущественной социальной силой, чем стремление к свободе.

127. Технический прогресс, который поначалу кажется неугрожающим свободе, впоследствии часто оказывается именно таким, причём очень серьёзно угрожающим. Рассмотрим, например, моторизованный транспорт. Когда-то пешеход мог гулять везде, где ему хочется, ходить собственным шагом, не соблюдая правил дорожного движения, и он был независим от систем технической помощи. Когда были внедрены автомобили, они, казалось, увеличили человеческую свободу. Они не отнимали свободы у пешехода, никто не принуждался заводить машину, если она не была ему нужна, а любой, кто решался приобрести её, мог с её помощью путешествовать гораздо быстрее, чем пешком. Но введение моторизированного транспорта скоро изменило общество в том смысле, что человеческая свобода перемещения оказалась чрезвычайно ограниченной. Когда автомобили стали многочисленными, появилась крайняя необходимость регулировать их эксплуатацию. В машине, особенно на плотно заселённой территории, человек уже не может просто так направиться туда, куда он хочет, со своей собственной скоростью, его движение сдерживается транспортным потоком и различными дорожными правилами. Он связан всевозможными обязанностями: лицензионными требованиями, водительским экзаменом, продлением срока регистрации, страхованием, необходимым для безопасности техническим обслуживанием, ежемесячной оплатой кредита. Кроме того, использование моторизованного транспорта больше не является необязательным. С тех пор, как его ввели, устройство наших городов изменилось таким образом, что большинство людей больше не живут от места своей работы, торговых зон и развлекательных центров на расстоянии, которое можно пройти пешком, так что они ПРИНУЖДЕНЫ зависеть от автомобиля. А иначе они должны пользоваться общественным транспортом, при использовании которого они имеют даже меньший контроль над своим передвижением, чем при вождении машины. Свобода пешехода теперь тоже чрезвычайно ограничена. В городе он вынужден ежеминутно останавливаться и ждать сигнала светофора, который предназначен служить в основном автомобильному движению. За городом автотранспорт делает прогулку пешком вдоль шоссе опасной и неприятной. (Отметим важный момент, который мы проиллюстрировали случаем моторизованного транспорта: когда новый элемент технологии вводится как альтернатива, которую индивидуум в зависимости от своего желания может принимать или не принимать, нет никакой гарантии, что он так и ОСТАНЕТСЯ необязательным. Во многих случаях новая технология меняет общество таким образом, что в конечном счёте люди обнаруживают себя ПРИНУЖДЁННЫМИ пользоваться ею.[62])

128. Несмотря на то, что технологический прогресс В ЦЕЛОМ постоянно сужает сферу нашей свободы, каждое новое техническое достижение РАССМАТРИВАЕТСЯ САМО ПО СЕБЕ как желанное. Электричество, водопровод, быстрая международная связь… как мог человек выступать против какой-то из этих вещей, или против любой другой из многочисленных технических достижений, совершённых современным обществом? Было бы просто абсурдно сопротивляться введению, например, телефона. Ведь он предлагал множество выгод и никаких неудобств. Тем не менее, как мы объясняли в параграфах 59–76, все эти вместе взятые технические достижения создали мир, в котором судьба обыкновенного человека больше не подвластна ему самому или его соседям и друзьям, она подвластна тем политикам, главам корпораций и далёким анонимным техникам и бюрократам, на которых он, как личность, не может оказать никакого влияния.[63] Этот же процесс будет продолжаться и в дальнейшем. Возьмём, например, генную инженерию. Немногие люди будут сопротивляться введению генетической технологии, которая устранит наследственные болезни. Она не причиняет видимого вреда и предотвращает страдания. Тем не менее, большое количество генетических улучшений, взятых вместе, превратят человека в промышленное изделие, и он больше не будет свободным творением случайности (или Бога, или чего-то ещё, в зависимости от вашей веры).

129. Другая причина, по которой технология является такой мощной социальной силой, заключается в том, что в контексте данного общества технический прогресс двигается только в одном направлении, он никогда не повернёт вспять. Как только вводится определённое техническое новшество, люди обычно становятся зависимыми от него настолько, что уже не могут обходиться без него, если только оно не заменяется каким-то более передовым нововведением. Не только люди как индивидуальности попадают в зависимость от нового элемента технологии, но даже сама система становится зависящей от него. (Представьте себе, что произошло бы с системой, если бы сегодня, например, были ликвидированы все компьютеры.) Так что система может двигаться только в одном направлении — вперёд к ещё большей технологизации. Технология постоянно принуждает свободу отступать, но сама она никогда не отступит — за исключением разве что крушения всей технологической системы.

130. Технология наступает с огромной скоростью, она угрожает свободе одновременно во множестве различных направлений (увеличение плотности населения, нормы и правила, возрастающая зависимость индивидуумов от крупных организаций, пропаганда и другие психологические методики, генная инженерия, вмешательство в частную жизнь при помощи устройств наблюдения и компьютеров и т. д.). Чтобы противостоять хотя бы ОДНОЙ из угроз, свободе приходится вести длительную и тяжёлую социальную борьбу. Те, кто хотят защитить её, сокрушаются несметным числом новых атак и скоростью, с которой они разворачиваются, поэтому борцы за свободу впадают в апатию и больше не сопротивляются. Сражаться раздельно против каждой угрозы было бы бессмысленно. На удачу можно надеяться, лишь сражаясь со всей технологической системой; но это революция, а не реформа.

131. Техники (мы используем этот термин в его широком смысле, чтобы описать всех, кто выполняет специализированную работу, требующую обучения) имеют склонность настолько погружаться в свою работу (их суррогатную деятельность), что когда возникает конфликт между технической работой и свободой, они почти всегда занимают сторону первой. Это очевидно и в случае учёных,[64] но вообще проявляется повсеместно: преподаватели, гуманитарные круги, организации по защите окружающей среды, чтобы способствовать достижению своих достойных похвалы целей, не колеблясь, используют пропаганду и другие психологические методики. Когда корпорации и правительственные организации находят полезным собирать информацию об отдельных людях, они делают это без колебаний и без всякого уважения к частной жизни. Органам юстиции постоянно досаждают конституционные права подозреваемых, а часто и права совершенно невинных людей, и они предпринимают всё, что могут сделать законно (иногда и незаконно), чтобы ограничить или обойти эти права. Большинство из этих преподавателей, государственных чиновников и служащих судебного ведомства верят в свободу, тайну личной жизни и конституционные права, но когда всё это вступает в конфликт с их работой, обычно последнюю они считают важнее.

132. Хорошо известно, что люди в своей массе работают лучше и упорнее, когда стремятся к награде, а не когда пытаются избежать наказания или негативных последствий. Учёные и другие техники побуждаются в основном наградой, которую они получают благодаря своей работе. Но те, кто противостоят технологическому посягательству на свободу, работают, чтобы избежать негативных последствий, следовательно, лишь немногие трудятся над этой неблагодарной задачей хорошо и упорно. Если реформаторы когда-либо достигали знаменательной победы, производящей впечатление, что она поставила прочную преграду на пути дальнейшей эрозии свободы из-за технического прогресса, большинство из них предпочитали расслабиться и перевести своё внимание на более приятные занятия. Но учёные так и оставались занятыми в своих лабораториях, и прогрессирующая технология несмотря ни на какие преграды находила пути устанавливать всё больший и больший контроль над людьми и делать их неизменно больше зависимыми от системы.

133. Никакие социальные меры, будь то законы, назначения, традиции или моральные кодексы, не смогут обеспечить долговременную защиту от технологии. История показывает, что все эти меры мимолётны, в конечном итоге они заменяются или терпят неудачу. Но технический прогресс в контексте данной цивилизации постоянен. Предположим, например, что оказалось возможным принять некоторые социальные меры, которые бы предотвратили применение генной инженерии по отношению к людям или в таком направлении, чтобы угрожать свободе и чувству достоинства. Что ж, какое-то время технология пребывала бы в состоянии выжидания. Рано или поздно социальная мера провалилась бы. Вероятно, рано, отдавшись скорости перемен в нашем обществе. Тогда генная инженерия начала бы вторгаться в сферу нашей свободы, и это вторжение было бы необратимым (исключая разве что крушение самой технологической цивилизации). Любые иллюзии о достижении чего-то долговременного посредством социальных мер должны рассеяться от того, что в настоящее время происходит с законодательством об охране окружающей среды. Несколько лет назад всё выглядело так, будто возведены надёжные правовые преграды, предотвращающие по крайней мере НЕКОТОРЫЕ из самых страшных форм загрязнения окружающей среды. Политический ветер переменил направление, и эти барьеры начали осыпаться.

134. По всем вышеупомянутым причинам технология является более мощной социальной силой, чем стремление к свободе. Но это утверждение требует важного уточнения. В течение нескольких последующих десятилетий индустриально-технологическая система подвергнется серьёзным воздействиям из-за экономических и экологических проблем, и особенно из-за проблем человеческого поведения (отчуждение, неповиновение, враждебность, множество социальных и психологических затруднений). Мы надеемся, что эти испытания, через которые системе скорее всего предстоит пройти, послужат причиной её крушения или по крайней мере ослабления, достаточного, чтобы революция против неё стала возможной. Если такая революция произойдёт, и если она увенчается успехом, то в этот особенный момент стремление к свободе окажется более сильным, чем технология.

135. В 125 параграфе мы использовали аналогию слабого человека, который обнищал из-за сильного соседа, забравшего всю его землю, принудив его к серии компромиссов. Но допустим теперь, что сильный сосед заболел, так что он оказался неспособным постоять за себя. Слабый сосед может принудить сильного вернуть всю его землю назад, или он может убить его. Если он позволит сильному выжить и лишь заставит его вернуть землю, то он просто дурак, потому что когда сильному станет лучше, он опять отнимет всю землю. Единственным благоразумным решением для слабого является убийство сильного, пока у него есть такая возможность. Таким же образом, пока индустриальная система будет поражена, мы должны разрушить её. Если же мы пойдём на компромисс с ней и дадим ей возможность оправиться от болезни, со временем она уничтожит всю нашу свободу.

Более простые социальные проблемы оказываются неразрешимыми

136. Если кто-то всё ещё полагает, что систему можно реформировать так, чтобы защитить свободу от технологии, предоставим ему возможность рассмотреть, как неловко и большей частью неудачно наше общество решает другие социальные проблемы, гораздо более простые и прямолинейные. Среди прочих вещей, прекратить которые система так и не смогла, можно назвать ухудшение состояния окружающей среды, политическую коррупцию, торговлю наркотиками и насилие в семьях.

137. Возьмём, например, проблему загрязнения окружающей среды. Здесь конфликт ценностей прост: экономическая выгода против спасения природных ресурсов для наших потомков.[65] Но находящиеся у власти люди лишь несут по этому вопросу околесицу и пудрят нам мозги, не предпринимая ничего похожего на чёткую и последовательную линию действий, и мы продолжаем накапливать проблемы загрязнения окружающей среды, с которыми наши потомки будут вынуждены жить. Попытки решить экологическую проблему состоят из борьбы и компромиссов между различными группировками, одни из которых влиятельны в одно время, а другие — в другое. Линия фронта меняется вместе с непостоянным течением общественного мнения. Это не рациональный процесс, который, возможно, приведёт к своевременному и благополучному решению проблемы. Большинство социальных проблем, если они вообще «разрешаются», разрешаются каким-то разумным, всеобъемлющим проектом редко или вообще никогда. Они лишь разрабатываются посредством процесса, в котором различные конкурирующие группы преследуют личную выгоду[66] (обычно краткосрочную), приходя (главным образом случайно) к какому-то более или менее стабильному временному соглашению. Действительно, принципы, которые мы сформулировали в параграфах 100–106, ставят под сомнение, что разумное долговременное социальное планирование может КОГДА-ЛИБО оказаться успешным.

138. Таким образом ясно, что человеческая раса имеет в лучшем случае весьма ограниченную возможность для решения даже относительно простых социальных проблем. Как тогда она собирается решать гораздо более сложную и деликатную проблему примирения свободы и технологии? Технология представляет собой ярко выраженную материальную выгоду, тогда как свобода — это абстракция, которая для разных людей означает разное, а её потеря легко маскируется пропагандой и манерными разговорами.