Стеклянный страж

– Я не виноват! Это Арей! Я за несколько месяцев сделал больше, чем он за десять лет! Я вернул мраку половину сил Кводнона! – крикнул он.

Молчание. Шнурок шевелился на столе и вяло, как сонная змея, свивался в петлю. Начальник русского отдела опомнился.

– Сколько у меня времени? – спросил он сипло.

Черепашья голова томительно помедлила, после чего с ревматическим усилием повернулась в одну и в другую сторону.

Пуфс облизал синеватые губы.

– Так это было только предупреждение! – сказал он с облегчением.

– Не «только предупреждение», а предупреждение, – жестко поправил страж с негнущейся ногой.

Пуфс кивнул.

– А на словах Лигул просил что-нибудь передать?

– Да. Праша должна быть коронована до конца осени! К этому времени должны быть устранены все препятствия. Или…

Застывший шнурок вновь шевельнулся на столе. Пуфс и бильярдная голова напряженно смотрели на него.

Затем страж с искривленным дархом наклонился. Четким, быстрым и одновременно осторожным движением он схватил корчащийся шнурок ближе к краю и, прежде чем тот успел обвить ему запястье, убрал его в шкатулку.

* * *

Мрак вкалывал так, как никогда не вкалывал при Арее. В его работе появилась лихорадочность, какая бывает у паровой машины незадолго перед тем, как она рванет. Двери не успевали захлопываться, втягивая ручейки комиссионеров и суккубов. Пуржили бумажки. Раскручивались свитки. Сердито стучала печать.

Не сдавшие нормы эйдосов комиссионеры и суккубы без промедления выводились в расход. Тела их сваливались в углу, а неудачливые сущности отправлялись в Тартар. На их место немедленно прибывали новые, хорошо подогретые в злобе. Как только дух входил в брошенное тело, оно вздрагивало, вскакивало и убегало.

Быстрее, быстрее, еще быстрее! Теперь ни у кого не было даже и секундного отдыха: нормы по эйдосам росли еженедельно, становясь совершенно невероятными. Теперь не только слабаки вылетали, но и крепкие середнячки испытывали значительное ущемление.

Знал Лигул, кого поставить на место Арея! Где мечник гаркал и отворачивался – там Пуфс змеился бородкой, дрябленько улыбался и разводил слабенькими ручками:

– Ничего не могу для вас сделать! План есть план!.. Убрать его! Следующий!

Тухломоша, чью уникальную, вполне самодостаточную подлость Пуфс успел оценить по достоинству, был повышен и обзавелся собственным кабинетом. Новая должность Тухломона «консультант по работе с населением» значилась на табличке, скромной и деловой. Сам кабинет был без окон, узкий как пенал. Прежде в нем хранили швабры и всякое киснущее тряпье, так что запах стоял невыветривающийся, затхло-мышиный. Сколько ни тянул кондиционер, он становился только гнуснее.

Тухломоша был занят. Он принимал «население» – степенного многословного чиновника в дорогом галстуке, в речь которого через каждые два предложения прокрадывалось слово «гусударство». Умиленный Тухломоша всякий раз закатывал глазки и трясся верноподданнической дрожью. И по этой дрожи опытный Ромасюсик, заглянувший к Тухломону за бумагой для принтера, безошибочно видел, что чиновник вскоре останется без эйдоса, а возможно, и без галстука. К галстукам лучший комиссионер мрака питал эпизодическую слабость, не вредящую основной работе.

Расставшись с чиновником, Тухломоша скорчил закрывшейся двери рожу и, мгновенно став серьезным, отправился отчитываться Пуфсу.

Новый начальник русского отдела мрака больше не разгуливал по резиденции в грязной набедренной повязке, как это случалось в первые дни по прибытии его из Тартара, когда он не освоился еще в человеческом мире. Теперь он одевался щегольски, даже несколько с перегибом. Семь известных модельеров наперебой поставляли ему костюмы, утверждая, что время стандартных мужских фигур миновало и наступила эпоха значительных.

Пуфс великодушно позволял себя хвалить. К лести он относился спокойно, хотя глуп не был. Человек не врет, даже когда думает, что лжет. Просто он сам порой не понимает той правды, которую озвучивает.

– Кхе-кхе! А я вот к вам вот! – сказал Тухломоша подобострастным тоном.

Пуфс закончил ссыпать сегодняшние эйдосы в пузырек из-под витаминов и аккуратно зачпокнул крышечку, поставив сверху охранную печать мрака. С этой минуты открыть ее сможет только сам Лигул или тот, кому он поручит. Явившийся курьер – мятый джинн с заблудившимся носом и плававшим на его месте глазом – принял эйдосы, расписался где положено и сгинул.

Тухломон проводил эйдосы безнадежным взглядом голодного пса, мимо которого пронесли говяжий фарш. Пуфс заметил и погрозил ему пальцем. Запонки белоснежных манжет плеснули бриллиантовым сиянием. Единственные яркие пятна в безмерно темной комнате с заложенными кирпичом окнами.

– Выпроводил? – спросил он.

Тухломоша закивал.

– Договорились?

Комиссионер осклабился.

– Еще бы! Осмелюсь доложить: фирма веников не вяжет, – осторожно хихикнув, сказал он.

– Чего хотел? Стандартный комплект, конечно? – уточнил Пуфс. «Стандартным комплектом» он называл деньги, власть, здоровье, женское внимание и прочие радости.

Тухломоша позволил себе замешкаться с ответом и выдержал эффектную паузу, как опытный комик перед самой новой из своих шуток.

– Нет. Деньги и власть у него, говорит, и так есть. Он пожелал БЕССМЕРТИЕ.

Пуфс наклонился вперед. Правая бровь выползла на середину лба карлика.

– И это все? Больше ничего? – спросил он недоверчиво.

– Да, одно БЕССМЕРТИЕ, – подтвердил Тухломон, как бобик ожидая подачки.

И получил ее. Пуфс не выдержал и хмыкнул.

– Такие олухи – наш алмазный фонд! Никак не сообразят, что как раз этого-то добра у всех дополна и абсолютно задаром! – Он сделал на календаре пометку. – Планирую инсульт на конец… м-м… ноября. Если свет из свитка у Аиды не изгладит, этим годом еще в отчет пойдет.

– А как же бессмертие? – на мгновение высунув язычок, спросил Тухломоша.

– Все как договорились. Тогда-то самое бессмертие и начнется. Только, боюсь, отказаться от него будет уже проблематично, – спокойно сказал Пуфс.

Улыбка, так и не добравшаяся до его глаз, исчезла теперь и с губ. Тухломон ощутил изменение и как-то сразу подтянулся.

– Ну? Выяснил? – спросил Пуфс.

Тухломон закивал.

– Жизней рисковал. Натурально! Клянусь суккубом Хныком! – сказал он и тотчас по тени, скользнувшей по лицу Пуфса, определил, что сейчас он рискует жизнью никак не меньше.

– Где ты его нашел? – повторил Пуфс с нажимом.

– В Сокольниках. Господин Зигя… э-э… пытался залезть на детскую горку.

– Почему ты его не привел? Ты с ним разговаривал?

Комиссионер замотал головой.

– Не рискнул. Я подумал, вас огорчит, если в мое маленькое хорошенькое тельце попадет копье валькирии! – Тухломон посмотрел на равнодушно-дряблый рот шефа и добавил: – Ну, во всяком случае, я надеялся, что огорчит.

– С ним что, были валькирии? Кто? – спросил Пуфс.

– Одиночка.

– А-а! – подозрительно мягко отозвался новый начальник российского мрака.

Его тонкие, почти девичьи пальчики забегали по рукаву, снимая невидимые пылинки. Наблюдательный Тухломоша заметил, как белки глаз Пуфса пожелтели и стали несвежими, как апрельский лед.

«Ага, ненавидишь ее! Хоть что-то я про тебя знаю!» – подумал Тухломоша, у которого на каждого начальника была заведена мысленная пластиковая папочка на резинках.

Прощать мрак не умеет. Чтобы прощать, надо любить.

– Пшел вон! – велел Пуфс.

Комиссионер не обиделся и торопливо затопал, куда ему указали.

– Стой!

Тухломоша немедленно прекратил уходить вон.

– Где советник? – спросил карлик.

– Оне-с в фехтовальном зале-с, – доложил Тухломон, ухитрявшийся быть в курсе всего, что лично его не касалось.

– Один тренируется?

– Так точно-с. Никто учиться у Арея не хочет. Прасковья и взглядом убьет, а Варвара утверждает, что ее главное оружие лоб и тяжелые ботинки!

– Позови мне Арея! – приказал Пуфс.

Голос у него был вялый, однако Тухломоша всем своим длинным и трусливым позвоночником ощутил, что надо поспешить, и завихлял к двери.

С Тухломошей произошло то же, что и со старым Акелой: он промахнулся. Ему мерещилось, что Арей и Варвара в зале, а они давно уже из него ушли. Зато из зимнего сада, помещавшегося на втором этаже, доносилась музыка.

На лестнице Тухломон наткнулся на Ромасюсика. «Лукавнующий гугнятка», как однажды назвала его Улита, скатывался по ступенькам бойко, как колобок. Сдобное тело трепетно облегал шелковый халат.

Халат Ромасюсик, экспериментируя, сам сострочил на швейной машинке, узнав от Тухломона, что Чимоданов когда-то вручную шил себе жилетки из кожи. Правда, Петруччо делал все старательно. Ромасюсик же делал все на тяп-ляп, с явной кое-какостью, и получалось всегда кое-како.

– Кто это там плачет? – подозрительно спросил у него Тухломон.

Ромасюсик прислушался.

– Никто не плачет. Это Праша смеется… Идем!

Раздумав спускаться, шоколадный юноша развернулся и потянул Тухломона за собой.

На втором этаже было людно. По зимнему саду слонялись молодые люди в возрасте от восемнадцати до двадцати трех лет. Среди них были и брюндины, и блонеты, и живущие напряженной желудочной жизнью качки, и зубастые интеллектуалы с умными очковыми стеклышками, и парочка музыкантов – один в стиле: «Мам, да убери ты свои бутерброды! По вторникам я режу вены!», а другой хищный мачо с синим отливом волос и акульей улыбкой. Большинство вело себя самоуверенно, но не все. У веерной пальмы мялся высокий парень, длиной волос напоминавший Мефа, и нервно обгрызал ногти, изредка, для разнообразия, закусывая мякотью большого пальца.

Варвара сидела на подоконнике, положив тоскующий подбородок на острое колено. Дочь Арея была все в тех же десантных ботинках. Только кожаные брюки поменяла на пятнистые, военные, в которых внимательный Тухломоша углядел один из вариантов новой полевой формы.

Время от времени кто-нибудь из молодых людей приближался к ней с тем небрежно-значительным видом, с которым разгуливают только индюки и патентованные красавчики, но Варвара даже не оборачивалась.

– Ко мне не подходить! У меня гепатит, и я далеко плююсь! – говорила она, наслаждаясь тем, как народ сразу начинает отскакивать.

Она интуитивно чувствовала цену этим дон-жуанчикам, способным сдать тебя вместе с пустыми бутылками, едва подвернется что-то чуть более выгодное. «Я пришел охотиться за хозяйкой, а ты никто и вообще не в моем вкусе, но пока я свободен, могу облагодетельствовать и горничную», – сообщали они всем своим видом.

Если трюк с гепатитом не срабатывал и парень продолжал проявлять настойчивость, то рядом с Варварой молча вырастал Арей, и бедный молодой человек осознавал, что ошибся не только девушкой, но, возможно, и веком своего рождения.

Когда Тухломоша заглянул в зимний сад, один из молодых людей встрепенулся и, выдернув наушники, скрылся за низкой дверью.

– А это еще кто? – спросил Тухломон у Ромасюсика.

– Не видно, что ли? Модели из агентства сестры Глумовича.

– Зачем?

– У Праши тоска. Она дала сестре Глумовича сорок восемь часов, чтобы та ее влюбила. В случае удачи сестра Глумовича летит на личном самолете в Бразилию на карнавал. В случае неудачи – на бесплатном государственном автобусе отвозится в морг, автобус уже, кстати, под окнами стоит. Хоть бы движок заглушил, провопил тут все, – пояснил Ромасюсик.

Тухломон не удивился. Он был мрак, а мрак не изумишь странными желаниями хотя бы потому, что он сам же их и сеет.

– Это она? Мадам Глумович? – спросил Тухломон, кивая на деловитую дамочку с очень бледным лбом.

Ощутив, что на нее смотрят, дамочка оглянулась.

– Здрасьте! – сказал Ромасюсик.

Сестра Глумовича не ответила, только отмахнулась. Одетая, как капуста, в двенадцать торчащих друг из-под друга одежек, она бегала по зимнему саду, разговаривала сразу по двум телефонам и нервно курила, хлопьями роняя пепел себе на грудь. Красавчики пугливо расступались. Чувствовалось, что к своим моделям она относится, как к весовой говядине.

– А вы не знакомы? – спросил Ромасюсик.

– Нет, – ответил Тухломон презрительно. – Эта мелочовка не моего полета! Это все по суккубьей части. Да и вообще угнетает меня наша работа – однообразно все, рутина!

Ромасюсик сказал было «хе-хе», но, спохватившись, переделал его в более осторожное «хю-хю». Он усвоил уже, что у Тухломона есть привычка высказывать крамольные суждения и потом как бы невзначай посматривать на собеседника.

Например, вчера он бегал по приемной и орал: «Лигул не тянет! Долой бюрократа! Мраку нужен новый властелин!» Три комиссионера и один суккуб неосторожно улыбнулись, а сегодня утром их почему-то в очереди уже не было. Судя по всему, отправились в Тартар получать медали за борьбу с бюрократией.

– И как? Нашли кого-то? – спросил Тухломон, пропуская пронесшуюся мимо него мадам Глумович, которая была в явной панике.

– Не-а. Автобусами кандидатов возим, но пока глушняк, – сказал Ромасюсик не без удовлетворения.

– А как Праша выбирает?

– Каждый гоуит вон в ту комнату, где его ждет Прасковья с песочными часами. Она их переворачивает, и у него ровно сорок секунд, чтобы себя проявить. Хоть на голове стой, хоть танцуй, хоть на трубе играй – твой выбор. Если понравиться не удалось – Праша дергает за шнурок. Дальше голая техника – никакой магии. В полу люк, под люком труба большого диаметра, а наверху быстро наполняющийся бачок на три тысячи литров, – с удовольствием поведал Ромасюсик.

Ему радостно было, что единственный, кто способен продержаться рядом с Прасковьей дольше сорока секунд – такой вот гадик, как он. Это как минимум означало, что будущий муж для Прасковьи если еще и не найден, то, так сказать, психологически намечен и логически обоснован.

– Смывает, что ли? И как, насмерть?

Прямоходящая шоколадка сахарно улыбнулась: