Темный аншлаг

– Когда цена перевалила за шесть фунтов, я прекратил покупать рубашки. Кроме того, мне нравятся брюки, которые продают на Лоренс-Корнер, среди них есть весьма стильные.

– Артур, там продают списанную военную форму. Твои брюки – низ обмундирования демобилизованных. Посмотри на эти манжеты. В них можно велосипед парковать.

– Тебе-то хорошо, ты всегда умел производить впечатление на женщин, – посетовал Брайант. – На тебя никогда не смотрели как на сонную черепаху.

Внешний вид Мэя в целом соответствовал его мироощущению, менявшемуся с ходом времени. Несмотря на преклонный возраст, все еще находились женщины, которых трогало его внимание. Его эрудиция в области новейшей техники и живое ощущение того, чем дышит сегодняшний мир, хорошо дополняли свойственную Брайанту редкую психологическую интуицию, а совместная работа обоих давала им преимущества над менее опытными полицейскими. Но сие обстоятельство отнюдь не мешало им препираться, как старой супружеской паре. Их сотрудничество только что перевалило за шестой десяток.

Те, кто плохо его знал, считали, что Артур Брайант вышел в тираж. Дело усугублялось и тем, что он никогда не демонстрировал показной вежливости, вечно хмурился и кутался в шарфы и свитеры, вечно мерз, вечно жаловался, жил одной лишь работой. Он был старейшим действующим сотрудником лондонской полиции. Но Мэю ведомы были и другие его качества: мятущаяся душа, вспышки неуемного интеллекта в слезящихся глазах, скрытая способность к сочувствию и сопереживанию.

– Хорошо, – сказал Брайант. – Ты удаляешься со своей подружкой, а я в одиночестве отправляюсь в клинику. Хочу кое-что выяснить, прежде чем закончу свой первый том. Но не вини меня, если со мной что-нибудь случится.

– Да что может с тобой приключиться? – со страхом поинтересовался Мэй. – Просто оденься так, чтобы тебя не перепутали с пациентом, иначе и тебя упекут в психушку. Увидимся в воскресенье, идет?

– Нет, в воскресенье я буду на работе.

– Мог бы и передохнуть. А я приду посмотреть, как ты играешь в кегли.

– Ну вот, ты меня опекаешь. А ведь можешь прийти в отдел и помочь мне закончить отчеты. Конечно, если сможешь оторваться от… как ее… Дафны, так ведь?

– Да, получается так, – заметил Мэй с досадой.

– Хм. Так я и думал. Ну, смотри не переусердствуй.

Брайант заковылял по мосту, высоко взмахнув своей тростью на прощание.

Это произошло в пятницу вечером. Мэю не приходило в голову, что воскресенье в Морнингтон-Кресент станет для них последним днем, проведенным вместе.

3

Замкнувшийся круг

Пять дней спустя Лонгбрайт стояла на частном неухоженном участке Хайгейтского кладбища, наблюдая за ходом незамысловатого ритуала, подводившего официальный итог жизни Артура Брайанта. Прямо перед ними за оградой щелкали фотовспышками журналисты и японские туристы. Артур Брайант пережил всех своих родственников. Единственным, кто представлял среди присутствующих лишь самое себя, была его домовладелица Альма. Она пригрозила управлению пообщаться с прессой, если ее не допустят на церемонию. Вследствие несдержанности своего постояльца Альма была в курсе почти всех секретов жизни отдела.

Лонгбрайт стояла рядом с усыпанной влажными розами могилой, где покоилась урна с прахом ее сослуживца, пока, неуклюже останавливаясь, дабы принести свои соболезнования, мимо проходили сотрудники отдела. Новое их поколение возглавлял Либерти Дюкейн. Казалось, в прошлое уходит целая эра.

Лонгбрайт была волевой женщиной. Она предпочла гордое одиночество и стояла поодаль, подавляя рыдания. Жених предложил отвезти ее домой, но она велела ему подождать ее в машине. Кладбищенская земля еще не просохла после недавнего проливного дождя. Заросли вереска и крапивы выбивались из-под покрытого грибком камня, природа стремилась скрыть следы земной суеты. Еще шестьдесят лет назад, после смерти возлюбленной, Артур Брайант распорядился, чтобы его похоронили рядом с ней. У Дженис, вышедшей на пенсию сотрудницы уголовной полиции, в голове не укладывалось, как могло случиться, что от столь жизнестойкого человека осталась лишь горстка пепла: в лаборатории судмедэкспертизы его тело идентифицировали по расплавленным вставным челюстям, изготовленным в год, когда к власти пришла Маргарет Тэтчер.

Позади нее на дереве подала голос какая-то певчая птичка. Лонгбрайт обернулась и увидела Мэя, молча стоявшего поодаль.

– Наверное, это символ надежды, – сказала она, – но хочется застрелиться.

– Мне понятны твои чувства, – заметил Мэй. – Сам не представляю, что без него делать, как жить дальше. Какой смысл? Такое ощущение, что мир перевернулся.

– Ох, Джон, мне так жаль.

Она взяла его за руки, чувствуя гнев, а не сожаление. Хотелось кого-нибудь обвинить и возложить на него ответственность за потерю друга. Чаще многих других ей приходилось сталкиваться с жизненной несправедливостью, но стремление отомстить от этого не убывало. К ним подошла и молча встала рядом Альма Сорроубридж. На кружевном лифе черного платья домовладелицы вест-индского происхождения висел большой серебряный крест. Она была уже очень стара и быстро дряхлела.

– Джон, я хотела поговорить с тобой раньше, но они, – она указала на журналистов, – с меня глаз не сводят. Я кое-что для вас припасла. – Она вытащила из-под расстегнутого пальто продолговатый предмет, завернутый в газету. – Я нашла это в квартире мистера Брайанта. Оно адресовано вам. Это не значит, что я трогала его вещи, вы понимаете.

Мэй взял тонкую папку и снял с нее газету. У него комок встал в горле, когда он увидел полотняный кремового цвета конверт.

– Это же рукопись Артура, – произнес он, коснувшись чернильных строк. – Кто-нибудь еще ее видел?

– Сначала я показала сержанту Лонгбрайт.

– Я взяла фрагмент обложки для экспертизы, – объяснила Лонгбрайт. – Удостовериться, что это принадлежало ему.

Мэй рассматривал позолоченный обрез.

– Безусловно, я никогда прежде ее не видел. Наверное, это первая глава его книги.

– Конверт завалился за гардероб, – сказала Альма. – Я всосала его пылесосом. Артур говорил мне, что собирается написать мемуары, и хотел одолжить у меня старую авторучку с широким пером.

– Почему он решил писать ею?

– Вы ведь знаете, какие у него бывали смешные идеи. Ни разу за шестьдесят лет он не дал мне убраться у него под кроватью. Вечно у него что-то росло.

– Меня это не удивляет.

– Да нет же – в круглых стеклянных банках.

– А, в чашках Петри, да, он всю дорогу что-нибудь придумывал. Спасибо вам, Альма.

Домовладелица Брайанта заковыляла к воротам. Мэй подумал, как долго она еще протянет без своего постояльца. Он смотрел ей вслед, пока его внимание вновь не привлекла рукопись. Негнущимися пальцами перелистал страницы. Внутри лежал отдельный листок, испещренный неразборчивыми каракулями.

– Он никогда не хранил в таком виде записи дела, – сказал он Лонгбрайт. – Артур не отличался организованностью. Квитанций из прачечной и тех не мог найти.

Похоже, несмотря на небрежность по части квитанций из прачечных, в последние недели своей жизни он действительно что-то написал. К сожалению, прочесть это не представлялось возможным.

– Это стенография, – позже объяснил Мэю Освальд Финч.

Персонал отдела временно переселился в складское помещение на верхнем этаже полицейского участка в Кентиш-Тауне. Строго говоря, Финч был судмедэкспертом, вышедшим на пенсию, но кое-что смыслил в расшифровке почерков, что мог засвидетельствовать любой человек, видевший его собственные каракули.

– Определенно, это стенография. И даже не самый последний вариант, более давняя версия. Это тахиграфия, ее использовал в своих дневниках Сэмюэл Пипс.[4] До девятнадцатого века она была популярна среди юристов и морских офицеров. Сейчас безнадежно канула в Лету. Интересно, каким образом он справляется с современной лексикой? Возможны аналогичные существительные и фонетическая транскрипция. Вот почему ему требовалось широкое перо – ударение ставить.

– Но ты можешь расшифровать ее? – нетерпеливо спросил Мэй.

– О боже, нет. Но не исключено, что сумею скачать одну программу, которой это будет под силу. Можешь оставить мне это на несколько дней?

– Лучше я сам прочитаю. Можешь выслать мне эту программу?

Финч уже забыл, что когда-то Мэй проходил подготовку на курсах дешифровщиков.

– Почему бы и нет. Хотя она только для продвинутых пользователей.

– Как это в его стиле – не использовать простой английский. Я сообщу тебе новый электронный адрес и безопасные ссылки. Собираюсь на время взять отпуск. Мне необходимо уехать из Лондона.

Финч все понял. Артур Брайант был не чем иным, как своеобразным символом города. Куда ни глянь, все в Лондоне напоминало о нем и его расследованиях.

Через несколько дней Джон Мэй выехал за город, в сельскую местность Суссекса, и именно там, на зеленых холмах Брайтона, сидя в снятой комнате, в мансарде над захудалым пабом «Седьмой инженер», загрузил программу с переводом и взялся за работу.

В самом начале документа Финч сделал приписку:

Джон, я попытался дать тебе фору, введя в программу подстановки для наиболее часто употребляемых слов, но все же они довольно сомнительны. Похоже, Брайант использовал крайне специфический стиль. Довольно путаный и крайне несдержанный, ясно лишь одно: многих людей в его рассказе, по-видимому, нет в живых, поэтому подавать в суд некому. В какой-то мере, надеюсь, это проливает свет на происходящее. Возможно, сержант Лонгбрайт сумеет заполнить пробел. Поскольку Артур это прятал, можно предположить: он опасался, что случится что-то страшное. Если ты считаешь, что это как-то связано со взрывом, будет лучше подготовить совместный отчет для РЛ.

РЛ – Раймонд Лэнд, нетерпеливый и требовательный новый исполняющий обязанности начальника отдела. Внимание Мэя привлек постскриптум:

Кстати, возможно, тебе будет небезынтересно узнать, что в деле фигурирует имя матери Лонгбрайт. Я забыл, что когда-то она работала в отделе. По-моему, Артур пылал к ней страстью.

Мэй начал перепечатывать текст из блокнота в свой ноутбук. Набрав несколько сотен слов, он потерял терпение и запустил программу раскодировки. Пальцы замерли над клавиатурой – он пытался осмыслить то, что читал.

Перед ним проступило описание их первого расследования, с него и начинались мемуары. Сквозь рубленые фразы ему слышался голос Брайанта. Налив в стакан джина, он снова начал печатать. Перепечатал целый лист и запустил программу раскодировки, наблюдая за тем, как расшифровываются буквы.

Его охватило ощущение неловкости. Отдельная страница была недавним приложением, конфиденциальным сообщением, не предназначенным для публикации. В последней строчке автор расписывался в своей слабости: «Я знаю, что вернусь назад, ибо не в силах распрощаться с прошлым…» Внезапно Мэю стало ясно: Брайант совершил нечто, что послужило причиной его гибели. Невозможно проработать с человеком шестьдесят лет и не научиться предугадывать его поведение. Артур разворошил прошлое, и оно каким-то образом с ним расправилось. Идея была абсурдной, но крепко засела в голове.

Он уставился на слова на экране и вспомнил их первую встречу во время бомбежки Лондона. Это необычное, пьянящее время также объяли языки пламени. Словно события каким-то образом прошли полный круг. Брайант знал, что его действия могут быть чреваты серьезным риском. Иначе зачем ему понадобилось шифровать мемуары и прятать их?

Чтобы найти объяснение, расплывчатого перевода явно не хватало. Мэй понял: для того чтобы разобраться в случившемся, ему придется полагаться на собственные смутные воспоминания. Когда солнце скользнуло за деревья и сумерки наполнились запахом сырой земли, он закрыл глаза, позволив мыслям перенестись более чем на полвека назад, в то время, когда Лондон подвергся испытанию, пережить которое оказалось не под силу многим столичным городам.

Он попытался вспомнить, как сеялись семена их будущего. Шел 1940 год. Ноябрь месяц. Страна вступила в войну, и мир погрузился во тьму.

4

Небо в огне

На фоне теперешнего международного терроризма лондонские бомбардировки эпохи Второй мировой войны кажутся чем-то невообразимо далеким. Но вскипающие облака белой пыли, пронизывающие их, подобно тычинкам ядовитых цветов, осколки вмещали миг ужаса, присущий всем такого рода событиям.

Военный конфликт нагнетался столь долго, что, наконец разразившись, неким порочным образом вызвал облегчение. Англичане методично готовились к обороне. На этот раз мобилизация вооруженных сил на острове была проведена без промедления. Армия комплектовалась по призыву, в атаку шли на море и в воздухе. Для тех, кто не участвовал в военных действиях, повседневная жизнь обрела необычные новые формы. Дети ходили в школу с противогазами. Листовки, распространяемые властями, объясняли правила светомаскировки. Введение продуктовых карточек служило оздоровлению нации. В Лондоне воцарилась атмосфера здравого смысла.

Поскольку самых крепких мужчин призвали в армию, на улицах стало спокойнее и в городе возобладал дух невозмутимого ожидания. Складывалось впечатление, что грядет эпоха великих перемен. Многие именно в военное, а не в мирное время обрели смысл собственного существования. Даже мысль о том, что завтра наступит новый день, ни для кого не была очевидной. Ровесникам века предстояло принять второе боевое крещение.

В 1939 году Лондон был самым крупным городом в мире. Казна Британской империи еще пополнялась через его финансовые институты. Воспоминания о годах депрессии улетучились. Наступило благодатное время, пора подъема. Несмотря на лживый хор, прославлявший «мирные дни», перевооружение проложило путь к процветанию страны. На улицах все еще можно было встретить вещественные приметы Первой мировой: одноруких лифтеров, слепых продавцов спичек, мужчин, заикающихся и трясущихся, когда с ними заговариваешь. В пору того, минувшего, конфликта немецкие дирижабли бомбили город, но им удалось уничтожить лишь 670 человек. Такое, по всеобщему мнению, не могло повториться.

Более того, еще в 1924 году Комитет обороны империи начал тщательно разрабатывать план мероприятий по пассивной противовоздушной обороне. Рассчитали, какое количество бомб может быть сброшено Германией при возобновлении военных действий и какое количество людей в результате погибнет. Каждая тонна взрывчатого вещества приведет к ранению пятидесяти человек, у трети раны окажутся смертельными. Три тысячи пятьсот бомб обрушатся на Лондон в первые двадцать четыре часа военных действий. Возникнет необходимость всячески поддерживать общественный порядок, не допуская того, чтобы жизнь в городе превратилась в сплошной ад. Впервые за всю войну тема укрепления морального духа в тылу стала приоритетной.

Первую взорвавшуюся в Лондоне бомбу занесли на свой счет отнюдь не немцы: удар был нанесен Ирландской республиканской армией и направлен на самую прозаическую цель – торговый центр «Уайтли» в Бейсуотере. Немецким бомбардировщикам не удалось достичь цели, и город превратился в неприступную цитадель. Премьер-министр страны в былые годы сам служил в армии и имел опыт ведения военных действий. Король не покинул Букингемский дворец. Правительство, монарх, население – все были заодно. Работали магазины. В Гайд-Парке были расставлены шезлонги и играл оркестр.

Но к ноябрю 1940 года Дюнкерк был уже полгода как в прошлом, и в жизнь города вошел Блиц. После падения Франции нация приготовилась к неминуемому вторжению, и лондонцы настолько свыклись с постоянной угрозой воздушного налета, что просто продолжали заниматься своими повседневными делами. Умение держать удар считалось составляющей противостояния, не менее важной, чем умение атаковать.

Бомбардировки были особенно страшны, когда обрушивались на места массового скопления народа. Сто одиннадцать человек разорвало на куски в отделении банка. Шестьдесят четыре утонули в каскаде грязи в Бэлхеме. Каждый лондонец мог назвать погибших или чудом уцелевших знакомых. Непривычно «похудевшие» газеты пестрели новостями о сомнительных победах, но личный опыт сводился лишь к страданию и стойкости.

Всю жизнь Мэя не покидали врезавшиеся в память образы: перевернутый автобус, часовой с молчаливым, испуганным ребенком на руках, яркая голубая шляпа на краю забрызганной кровью воронки. Однажды ночью зрители вышли из театра «Сэдлерз-Уэллс» после постановки «Фауста», и перед ними предстало небо в огне. Если Лондон центр мира, значит, огнем охвачен весь мир. На редкость неподходящее место для поисков смысла жизни. И весьма подходящее – для зарождения тесной дружбы.

5

Сэндвичи на мосту

Утром в понедельник, 11 ноября 1940 года, после уик-энда, наполненного воем сирен, грохотом зенитных орудий, отдаленными разрывами бомб и гулом самолетов, девятнадцатилетний Джон Мэй больше всего думал о том, чтобы пораньше попасть на работу, поскольку это был его первый день на новом месте и ему страшно хотелось произвести хорошее впечатление.

Он спрыгнул с задней площадки автобуса, когда тот затормозил, свернув с Олдуич, и зашагал по пепельным мостовым Стрэнда, размышляя над тем, не пропустил ли сигнал воздушной тревоги. Было по-прежнему темно, слишком рано для дневной воздушной атаки. Светомаскировка закончилась за полчаса до восхода солнца, когда наибольшую опасность для пассажиров представляла «молчаливая смерть» – проплывающие по улицам троллейбусы, различить которые можно было лишь благодаря поблескиванию стальных деталей. Ясная погода, установившаяся в ходе двух последних дней, больше, чем обычно, способствовала усиленным воздушным налетам, но утро было безветренным и хмурым. Хороший знак: когда облака висят так низко, немецкие бомбардировщики не могут лететь над рекой по направлению к центру Лондона.

Мэй не знал, где находится ближайшее бомбоубежище, а необходимость добраться на Боу-стрит оставалась. Он специально выпустил низ рубашки наружу, чтобы она торчала из-под пиджака, как белый флаг для автолюбителей; около четырех тысяч человек погибло во время светомаскировок в течение двух первых месяцев войны. Находиться в местах расположения британских экспедиционных войск за морем было куда безопаснее.

Магазины и рестораны на Стрэнде были заколочены досками от «Кардомы» до «Коул-Хоула», но плакат, прибитый гвоздями под вывеской ателье «Жизнь продолжается», указывал путь к бомбоубежищу. Мэй мысленно это отметил. Уличные фонари не горели, и лишь полоски белой краски на краю тротуара помечали его маршрут. Он прошел мимо крупного отделения компании «Бутс», чью витрину заложили мешками с песком, а сверху, там, где их не хватило, сложили старые телефонные справочники.

Мэй решил, что переусердствовал, так рано выйдя из дому в свой первый рабочий день. Прошлой ночью было совершено несколько воздушных налетов, и лишь немногим лондонцам посчастливилось поспать больше четырех часов, вопреки протесту патриотов, настаивавших на том, что падающие бомбы никоим образом не препятствуют их отдыху. Похоже, этим утром весь город решил поздно очнуться от сна. Мимо под руку прошли две девочки с заспанными глазами, в одинаковых самодельных шляпках, украшенных блестящими брошками. Офицер противовоздушной обороны остановился в дверях магазина, виновато затянувшись тоненькой самокруткой. Пожилой мужчина, в кепке и толстом шерстяном пальто, собирал в сточной канаве окурки. Темные улицы пропахли дешевым табаком и обуглившимся деревом.

Спустя шестьдесят лет Джон Мэй пройдет тем же маршрутом и увидит на улицах больше спящих людей, чем во время войны, но в тот момент, в тот безрадостный понедельник, его волновало лишь одно – попасть в офис до того, как все решат, что совершили ужасную ошибку и вовсе не нуждаются в новобранце для работы в экспериментальном отделе полиции, а уж тем более – в молодом парне, избравшем эту профессию волею военных судеб.

Он без труда нашел полицейский участок на Боу-стрит – частенько бывал по утрам на Ковент-Гарден с отцом и хорошо изучил окрестности, – но не мог определить, в какую дверь войти. Карфакс, дежурный сержант с бульдожьим лицом, отослал его от парадного входа, мимо написанной от руки вывески, обращенной к населению: «Сохраняйте порядок – мы на местах», на другую сторону улицы, к незаметной голубой двери. Не увидев звонка, он уже собрался постучать, когда дверь внезапно открылась.

– Ты, что ль, новенький? – спросила статная молодая женщина, с ярко накрашенными губами и простонародным выговором. – Иди ты! Ишь, прыткий какой, а? – Она распахнула дверь. – Лучше войди, а то всю улицу занял.

Мэй стянул с головы кепку и вошел в узкий коридор. В темноте внушительный бюст молодой женщины чуть не уперся ему прямо в лицо, но, похоже, она этого не заметила.

– Влезешь на самую верхотуру по этой лестнице и сразу направо. Да не споткнись на ступеньках, там доски выпадают и кругом валяются учебники. Мы только въехали.

Мэй дошел до лестничной площадки, покрытой линолеумом, и оказался перед едва освещенной дверью кабинета. Внутри по радио играла музыка. На панели входной двери был прикреплен лист бумаги с надписью «Постучите и ждите». Он так и сделал, тихонько постучал и, когда ответа не последовало, постучал более настойчиво.

– Не стоит высаживать дверь, – раздался раздраженный голос. – Просто открой ее.

Мэй вошел в захламленную желтовато-коричневую комнату с неровным полом. Две настольные лампы зеленого стекла выхватывали из темноты светомаскировочные шторы, возле которых, пытаясь что-то разглядеть сквозь лупу, стоял молодой человек с каштановыми волосами и фиолетовым шарфом вокруг шеи.

– Министерство внутренних дел настаивает на табличках «Постучите и ждите», – объяснил он, не поднимая головы. – Так у нас появляется время спрятать секретные бумаги. Будто у нас вообще таковые имеются. Вот. – И сунул Мэю лупу вместе с листом пергамента, накрывающим вручную набросанные изображения бабочек. – Смотри, можешь увидеть в этом скрытое сообщение?

Захваченный врасплох, Мэй сосредоточил внимание на рисунке и тщательно его изучил.

– Они все одной формы, красные адмиралы, – заметил он, – но другой расцветки. Похожи скорее на корабельный шифр. Знаете, сигнальные флаги. По-моему, адмиралы – это предупреждение. Думаю, смогу прочитать. – Он сощурился, глядя на рисунок. – «За-кон-чил-ся чай».

– Понятно. – Молодой человек выдернул у него из рук лист пергамента. – Это от портных снизу. Оба служили во флоте. У нас с ними один на всех чайник и газовая горелка. Ты ведь немного зануда?

– Н-нет, – заикаясь, ответил Мэй.

– Отлично, – произнес молодой человек, протягивая руку. – Меня зовут Артур Брайант. – Он одернул на уже наметившемся брюшке желто-коричневый кардиган и заговорщически улыбнулся. – Ты, должно быть, мистер Мэй. Как я должен тебя называть?

– Джон, сэр.

– Не говори мне «сэр», меня пока не посвятили в рыцари. Чувствуется, ты здоровяк. Такие нам нужны.

Брайант явно не выглядел спортивным, он был ниже ростом и полнее своего нового коллеги. Мэй занимался боксом и играл в футбол. Высокий, широкоплечий, с развитой мускулатурой в области таза, что неизменно привлекало внимание женщин. Спустя несколько десятилетий разница в росте стала еще заметнее, поскольку Брайант сгорбился, а осанка Мэя осталась той же.

– Видел нашего очаровательного сержанта полиции?

– Да, конечно, – с энтузиазмом кивнул Мэй.

– Вот ведь умора, правда? – Улыбка Брайанта переросла в ухмылку. – Она сержант, одна из первых в стране женщин-полицейских, а все из-за этого бардака.

Мэй предположил, что собеседник имеет в виду войну, а не беспорядок в комнате.

– Боготворит американских кинозвезд, несмотря на правила, пользуется косметикой и ходит на шпильках, плевать ей, что выглядит как проститутка. Глэдис Фортрайт. Помолвлена с сержантом Харрисом Лонгбрайтом. Как ты думаешь, это она потому, что фамилии рифмуются? – Брайант зашелся лающим смехом. – Должен заметить, думал, что они пришлют мне кого-нибудь постарше. Тебе сколько, двадцать?

– Девятнадцать.

– Девятнадцать? – Брайант завращал светло-голубыми глазами. – Слишком юн для таких забав.