Темный аншлаг

– Вовсе нет, – возразил Мэй. – Парни моложе меня погибали в Скапа-Флоу.

– Ты, безусловно, прав. Восемьсот – на борту «Ройал-Оук». Такое впечатление, будто никакого стратегического плана вообще не существует. Тем не менее все колебания оставляем дома, да? Надеюсь, мы сможем совершить вместе что-нибудь полезное. Слышал, они назначают тебя детективом.

– Видимо, да, – как можно более равнодушно ответил Мэй. – Я учился на годичных ускоренных курсах, но не смог их закончить. В Хендон попасть невозможно, а наше отделение закрыли. Не хватало инструкторов.

– Так они тебя просто высоко закинули? Очень порядочно с их стороны. Мне двадцать два, и мне категорически запрещено вести самостоятельное расследование, поскольку у меня репутация безответственного человека, но руководить отделом больше некому, ха-ха. Они, наверное, прислали тебя сюда, потому что у тебя вид сознательный. Хороши шуточки. – Брайант заглянул за край светомаскировочных штор, поспешно выключив настольные лампы. – Нельзя допустить, чтобы нас снова оштрафовали, – объяснил он, выглянув из окна, крест-накрест заклеенного бумагой. – Я вечно забываю выключать свет.

– Тебя не призывали?

– Призывали, но у меня слишком слабое сердце. – Он хлопнул себя по груди. – К тому же были и другие факторы, которые помешали меня призвать, – таинственно добавил он.

Спустя несколько лет Мэй узнал, что брат Брайанта погиб на барже, плавая по Темзе, а поскольку их мать жила одна в Бетнал-Грин и лишилась средств к существованию, портовые власти Лондона добились особого разрешения для единственного кормильца. Существовало еще одно смягчающее обстоятельство, ограждавшее Брайанта от призыва в армию, но об этом ему было неловко говорить.

– А ты как же?

– Ключевая отрасль. Жду назначения. Меня рекомендовали для расшифровки кодов. Зачислен в штат спецотдела по перехвату шифровок из Атлантики.

– Они ведь что-то затевают в Хартфордшире? Если не сдвинутся с мертвой точки, всему конец. Хочешь покурить трубку? Табак у нас еще есть, но горлодер еще тот. – Брайант помахал перед его носом пакетом отвратительно вонявшего табака и бросил его на письменный стол, где царил полный хаос.

– Спасибо, не курю, – сказал Мэй, снимая пальто и оглядываясь вокруг в поисках чистого места. – Одна очень хорошая группа дешифровщиков уже работает, но туда привлекли лучших выпускников Оксфорда. Мне приходится ждать своей очереди.

– Наверное, тебе не терпится узнать, чем мы тут занимаемся, – сказал Брайант, толкнув к нему стул. – Извини, никто тебе толком ничего не расскажет, но в данный момент Бюро пропаганды и министерство внутренних дел сильно зациклены на моральном духе населения.

– Я заметил, – сказал Мэй. – Подача информации блокируется. Часть Гайд-Парка около Марбл-Арч огородили на уик-энд. Наверное, подземное бомбоубежище разнесло вдребезги, повсюду валялись головы, руки и ноги. Женщин и мужчин можно было различить только по волосам. А в газетах об этом – ни слова.

– Нет и не будет. Это я понять могу, но от некоторых других директив и свихнуться недолго. – Брайант смачно затянулся. – Это мероприятие с лифтами, которые держат на дне шахт во время налетов, кроме тех, что в подземке, где их надлежит держать наверху. Видимо, так разумно, но обо всех нарушениях надо отчитываться, и писанины – невпроворот. Это далеко не та бумажная работа, о которой тебе говорили.

– Да нет, мне даже не сообщили, что означает ОАП.

– Отдел аномальных преступлений. Правда, страшно? Думаю, их понимание слова «аномальные» некоторым образом отлично от моего. Я получил кое-какую макулатуру, можешь ознакомиться. – Он порылся в своих бумагах, отправив на пол несколько раздутых папок, но так и не нашел ничего интересного.

Когда Мэй спустя несколько лет размышлял над своим первым впечатлением об Артуре Брайанте, ему вспомнился молодой Алек Гиннес,[5] с горящими глазами, неугомонный, мятущийся и несколько неуклюжий, буквально фонтанирующий идеями. Мэй был не такой заводной, а из-за его привычки держать бурное воображение в узде окружающие считали его наиболее сдержанным и рассудительным. После смерти обоих биограф отметил: «Брайант говорил то, что думал, а Мэй думал, что сказать». Мэй был дипломатом, Брайант – бунтарем, и, как оказалось, это был вполне достойный союз.

– Под «аномальными» они подразумевали «особые», но дело сделано, и теперь к нам стекается всякая… э-э… дичь. В прошлом месяце мы получили донесение о мужчине, сосущем кровь из женщины-военнослужащей, на Лестер-Сквер. Это безнадежно. Гвардейский спасательный отряд замучился, пытаясь вытащить людей, заживо погребенных под тоннами булыжников, большинство полицейских из центральной комендатуры Лондона, не призванных в армию, уволились, вступили в ряды ПВО, Антитеррористической службы и ВВС, а от нас ждут, что мы начнем гоняться за Белой Лугоши.[6] Видишь, снова заговорили про моральный дух. Не хотят, чтобы люди решили, будто во время затемнения по округе бродит призрак, иначе они не пойдут в убежище. Паника на улицах – вот чего в министерстве боятся больше всего. Можно подумать, мы отдел пропаганды, а не настоящее полицейское подразделение.

– Сколько нас всего? – поинтересовался Мэй и присел на стул, предварительно сдвинув с него кучу музыкальных партитур.

– Полдюжины, включая тебя. Суперинтендант Давенпорт – старший из следователей по рангу, постоянно торчит в министерстве и Центральном управлении полиции или играет в бильярд с сержантом Карфаксом, мужем своей мерзкой сестрицы, которая вечно сует всюду свою ведьминскую морду и выбивает пожертвования на благотворительность. К счастью, мы не часто видим Давенпорта. Затем доктор Ранкорн, довольно старый и далеко не фараон, но единственный судмедэксперт, которого удалось найти. У нас есть молодой патолог по имени Освальд Финч, по несчастью, с врожденным отсутствием чувства юмора, мы его используем для серьезных дел. Сержант Фортрайт отчасти занята в Женской добровольной службе. Затем мы двое и, наконец, парочка совершенно никчемных констеблей, Кроухерст и Атертон. У Кроухерста плохо с координацией, вечно спотыкается и падает, а Атертон раньше был зеленщиком.

– Мой отец держит фруктовую лавку, – возмутился Мэй.

– Не обижайся, старина, – извинился Брайант, чей отец бросил семью и зарабатывал на выпивку, торгуя кольцами для маскировочных штор, по шиллингу за дюжину, – но бедному старому Атертону действительно лучше заниматься рассадой. Да, и сегодня придет еще один, бывшая ищейка по имени Сидней Бидл. У меня где-то валяются сведения о нем. Давенпорт очень стремился запихнуть его сюда. У меня такое ощущение, что его спустили шпионить, хотя понятия не имею, что он такое сможет откопать. Мы, скорее, отдел невостребованных писем. До недавнего времени приложили руку к паре обвинительных заключений, но обнародовать все это нельзя.

– Почему нельзя?

Брайант задумчиво потер нос:

– Через нас проходят такого рода дела, что у всех вызывают замешательство. Кадровые полицейские не в состоянии их расследовать, вот эти дела и скапливаются у нас. – Он указал на два заваленных папками стола, придвинутых спинками друг к другу у окна. – Я наведу порядок, пока ты осваиваешься. Пусть Фортрайт найдет тебе чайную кружку, и ты не спускай с нее глаз. Никогда не знаешь, когда наступит дефицит. Пока можно достать почти все, что нужно, но слухи ползут, и все с ума сходят.

Мэй понял, что он имеет в виду. Недавно предметы домашнего обихода, о которых до войны никто и не задумывался, начали исчезать с прилавков магазинов. На прошлой неделе началась погоня за зубными щетками. Малейшего слуха было достаточно, чтобы, запаниковав, все бросились их скупать. Продукты питания быстро пропадали из дневного рациона. Как ни странно, самые простые продукты исчезали из магазинов в первую очередь, поэтому сахар, масло и бекон выдавались по карточкам, а молочного шоколада было в избытке.

В обеденный перерыв Брайант пригласил своего напарника на прогулку вдоль Темзы. В преддверии вторжения город обратился в крепость, окруженную баррикадами, мешками с песком и патрулями.

– Мы живем в такое время, когда все шиворот-навыворот, – рассмеялся Брайант, вышагивая но ветреной стороне моста Ватерлоо; шарф хлестал его оттопыренные уши. – Я стоял здесь после сигналов воздушной тревоги и наблюдал, как над рекой летят немецкие самолеты, бросая бомбы на доки, затем вернулся в отдел, чтобы расследовать кражу запонок в квартире одного дипломата на Риджентс-парк, словно это самое важное событие в мире.

– Какая у тебя специализация? – спросил Мэй, шагая рядом с ним.

– У меня? Чистая теория. Классические языки. Маргинальные философы. В министерстве сочли, что война может подбросить несколько дел, требующих тонкого подхода, и пришли к выводу, что чисто полицейские следователи такого не потянут.

– Кто решает, какие дела нам передать?

– Ну, Давенпорт предпочитает думать, что он, но приказы спускают сверху. Конечно, он не полный болван, просто неудачник. Мне кажется, отвечать за работу подобного отдела ему не по зубам. Слишком уж он педантичен. В ВВС его не берут, поскольку он близорукий, и он еще обижается. Поверь, не нравится мне все это.

Белые облака вдалеке рассеялись, и солнечные лучи засверкали над масляными пятнами воды.

– Они пытаются ограничить движение по городу, возводят повсюду баррикады, вроде бы хотят избежать скопления людей на улицах, но мне удалось выпросить пару пропусков у Давенпорта, и это позволит нам пойти куда угодно. Ты где живешь?

– Я живу с тетей на Оукли-Сквер, – объяснил Мэй, облокотившись на белую каменную балюстраду и глядя вниз на воду. – В Кэмден-Тауне. Смогу дойти пешком, если нарушится сообщение. Я родом из Воксхолла, там не самый здоровый климат, но матери удалось устроить меня в приличную школу. – Он рассмеялся. – Они перевели на время детей из нашей местной начальной школы в Кент. Бедное население Кента.

– Я слышал, как по радио одна крестьянка сказала, что лучше приютит у себя дикаря с Фиджи, чем ребенка из Бирмингема, – ответил Брайант. – Эти ребятишки наверняка хорошенько встряхнут провинцию.

– Я так понимаю, ты горожанин.

– Да, бог мой! Как-то в праздник меня отправили на сбор хмеля, и никогда в жизни не чувствовал я себя столь несчастным, хоть и научился охотиться на кроликов. Ненавижу уезжать из города, скучаю по нему. Все вдруг разом подобрели. Думаю, потому, что мы наконец стали ощущать себя частью единого целого, не тянем одеяло каждый на себя. Неужели ты этого не ощущаешь? Все перевернулось с ног на голову. Помнишь, как все обычно ненавидели тех, кто надзирал за предрождественскими мерами по противовоздушной обороне, и обвиняли их в безделье, вечной игре в дартс и карты? Посмотри на них сейчас, с ними носятся, как с героями. Надеюсь, из этого выйдет что-нибудь путное. Прежний холодок тает, тебе не кажется? У лордов и бродяг – одна беда.

– Слышу коммунистические речи, – пошутил Мэй.

– Я верю в свободу, но я бьюсь за нее, не прячусь в раковину, – поспешно ответил Брайант. От ветра ему на глаза навернулись слезы. – Я хотел отправиться на гражданскую войну в Испании, но не знал, к кому пристроиться. Не так много людей в Уайтчепеле слышали о Франко. Думаю, уж скорее имущие в силах отстаивать свою идеологию, чем мы, пролетарии. И не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понимать: Невилл Чемберлен ведет себя как осел. Мне было шестнадцать, когда я увидел кинохронику гитлеровского Союза единства и силы, и, помню, тогда подумал, что ни к чему хорошему это не приведет. Все эти надрывные факельные шествия. Если я смог это разглядеть, отчего не смогли политики? Ты католик?

Мэй был захвачен врасплох.

– Нет, протестант. Почему ты спрашиваешь?

– Ты такой правильный, словно тебя воспитывали попы. Часто исповедуешься?

– Скорее нерегулярно.

– Ну и какой тебе от этого прок?

Мэй хмуро вглядывался в тени под мостом.

– Мне кажется, нам послано испытание.

– Думаешь, тебе удастся сохранить свою веру?

– В этом я не очень уверен. – Он грустно покачал головой. – Весьма вероятно, что нет.

– Интересно. Нужна война, чтобы подорвать доверие к Церкви. Борьба вроде бы должна придавать решимости. Что ж, лучше нам пойти назад. Особых дел в данный момент нет, но после ланча должен прийти Сидней Бидл. Давенпорт хочет, чтобы я оказал ему теплый прием.

– У меня есть сэндвичи, – сказал Мэй, вытащив из кармана пиджака обернутый в жиростойкую бумагу квадратный кулек. – Яйцо и кресс-салат с горчицей.

– А у меня ветчина и свекла, можем поделить все поровну. Давай поедим здесь. Вдруг увидим, как самолет падает.

– Вот это дело.

Молодые люди стояли на середине моста, уминая сэндвичи, когда прямо над устьем Темзы появились первые за день бомбардировщики Люфтваффе.

6

Акты насилия

Мэй сохранил в ноутбуке расшифрованные файлы и закрыл крышку.

За окном спальни, помещавшейся прямо над пабом, оглушительно грохотала автомагнитола. От басовых нот хип-хопа в оконных створках дрожали стекла. Пожилой детектив поднялся и стал вглядываться в следы покрышек, веером расходившиеся на асфальте. Шум, грязь и хаос городских улиц – для Брайанта все это было источником вдохновения.

Несмотря на то, что напарника уже не было на свете, Мэй не переставал думать о нем; рука инстинктивно тянулась к телефонной трубке, чтобы поболтать с другом. За день до похорон он рассеянно сделал то же самое и был обескуражен, услышав голос Брайанта – смущенный, как всегда, когда тот прибегал к помощи техники, – на автоответчике, установленном в управлении.

Сейчас он позвонил в отдел и попросил связать его с Либерти Дюкейном.

– Пока мы не можем однозначно утверждать, что это было взрывное устройство, – сказал ему Либерти. – Трудно сказать, что именно вызвало возгорание. На соседней улице обнаружили фрагмент оболочки некоего механизма, но его еще исследуют. – Его голос звучал взволнованно и расстроенно. На заднем плане слышался страшный шум.

– Но бригада над этим работает, не правда ли? – спросил Мэй.

– В общем, да. Просто сейчас тут такой сумасшедший дом…

– Побойтесь бога, произошел взрыв, унесший жизнь старшего офицера полиции. Что может быть важнее?

– Я в курсе, мистер Мэй, – терпеливо ответил Либерти. – Но в данный момент мы ведем полномасштабную войну с наркобизнесом. Две банды малолеток носятся по улицам Ламбета, вооружившись бронебойными ружьями с лазерным прицелом, дающими девятьсот пятьдесят выстрелов в минуту. Чертовы штуки поражают цель с шестисот ярдов. Одно хорошо: эти маленькие ублюдки стрелять толком не умеют. Они закупаются на американских веб-сайтах. В результате двое гражданских убиты, один из наших ранен. Вы наверняка читали об этом в газетах.

– Прошу прощения, нет. Такого рода акции – задача не нашего управления.

– В создавшихся условиях – и нашего тоже. Извините, мистер Мэй, я понимаю, как вы расстроены, но у нас все плохо. Обещаю, мы с вами свяжемся, как только будет что-нибудь новое.

Мэй поблагодарил его и повесил трубку. Он ощущал себя выпавшим из времени. Новые преступления, происходящие на переполненных людьми улицах, не укладывались в голове. В городе открывали стрельбу – стрельбу! – по самым тривиальным причинам: из-за мигающего сигнала светофора, из-за того, что кто-то не уступил кому-то место в «Макдональдсе», да просто потому, что ты оказался не в том месте и не в тот час. Когда, спрашивается, все это началось?

Мэй опять задумался о войне, о первой своей встрече с Артуром и о его гибели. А затем – о том давнем ощущении, когда он впервые увидел мертвое тело. Тогда-то все и перевернулось. Именно тогда пришлось навсегда распрощаться с наивными иллюзиями, на смену которым пришла завороженность насилием.

7

Последние па

Огни рампы. Кулисы. Лицо дьявола. Вновь и вновь она видела их, пока не закружилась голова, пока ее не затошнило. Сцепив руки над головой, хрупкая женщина вертелась волчком на пустой сцене, пока не разверзлась земля под ногами.

Всю степень своей усталости Таня осознала, когда во время пируэта чуть не упала в оркестровую яму. В воскресенье, 10 ноября 1940 года, она весь день репетировала. Что-то упорно не ладилось, и она продолжала отрабатывать свой номер в одиночестве: остальные члены труппы устали с ней соревноваться. Отправившись в паб «Вкус жизни», расположенный напротив театра, в надежде, что воздушный налет заставит их спуститься в подвал, где можно будет скоротать остаток вечера с фонариком и вином, они оставили ее наедине с ее неутомимой энергией, одиноко выделывать свои па в полумраке зрительного зала.

На этот раз ей едва удалось удержаться на краю сцены. Когда она прошла за кулисы, чтобы взять полотенце, мышцы икр дрожали от напряжения. Стэн Лоу, капельдинер, должен был дождаться ее ухода, но даже он отправился во «Вкус жизни». Под ложечкой засосало. Она нашла в сумке завернутый в фольгу квадратик шоколада и, развернув, положила в рот. Театральные сцены Лондона были красивы, но не слишком просторны. Они вполне подходили для драматургических спектаклей, но не для балетов. Что до последних, то сцена «Паласа» была глубока, но недостаточно широка, чтобы вместить весь актерский состав. Соответственно, хореографическое пространство пришлось сократить, исключив из динамичного номера Тани целый ряд выигрышных движений.

В данной постановке было мало общего со спектаклями конца девятнадцатого века, обычно ассоциировавшимися с именем Жака Оффенбаха. В ней не было вееров, корсажей, шлейфов и костяных корсетов, сковывавших движения танцоров, оставляя им лишь прыжки и поддержки традиционного кордебалета. Двигаться можно было свободно, зато во всей остроте встала проблема ограниченного пространства, особенно теперь, когда расширилась площадь за кулисами. Таню удивляло, как ей вообще удается набирать темп танца, ни с кем не столкнувшись. Кулисы, за которыми обычно ждут своего выхода танцоры, съели часть сцены.

Отирая от пота длинную шею, Таня услышала шум. Он напоминал то ли кашель, то ли сиплый лай. Звук был низкий и неясный, клокочущий, походил на храп бродяги, устроившегося на ночлег под навесом театра после его закрытия. Тот всегда появлялся, как только уходили последние актеры, сворачивался калачиком на деревянном настиле в углу главного входа, вне досягаемости патруля. В нем не было ничего общего с теми молодыми людьми, которых она привыкла видеть спящими вповалку на Сохо-Сквер перед войной. Нет, от него исходил темный дух ночных закоулков, напоминавший о том, как много опасностей и угроз таят они для любого, кто одинок и обездолен в суровые времена войны. И пахло от него, молчаливо отметила она, как в последние месяцы начинало пахнуть во всем Лондоне: грязью, усталостью, смертью.

Таня сбросила полотенце и прислушалась. Обычно звук здесь заглушался, но сегодня она ощутила, что происходит нечто странное. Зрительный зал был темен, освещенной осталась лишь сцена, искрившаяся изумрудно-малиновым светом. Интересно, подумала она, устроился бродяга на ночлег или еще ждет, пока она уйдет со сцены.

И снова послышался странный кашляющий звук. Невнятная речь, предупреждение. Ладно, слов не разберешь, но откуда они исходят? Трехъярусный театр был акустическим сводом; определить, где рождаются звуки, труда не составляло, настолько неподвижен был воздух.

– Кто здесь? – наконец крикнула она. – Джеффри, если это ты, то это не смешно.

Она знала, что многие ее недолюбливают. В этой постановке было очень мало танцев, и из трех исполнительниц главных ролей, балерин классической школы, лишь ей достался сольный номер. Остальные молча наблюдали за ее упорной работой, полагая, что она пытается оттянуть на себя зрительские овации. Возмущение нарастало, как грозовая туча; такое было ей не в новинку. Она замечательная балерина и получила сольный номер, а если это кому-то не нравится, пусть идут ко всем чертям.

Она поняла, что репетирует в одиночестве более трех часов, лишь раз прервавшись проглотить полсэндвича. Как у всех танцоров, большинство жировых клеток ее тела перешло в мускулы, и ей было необходимо регулярно питаться. Тане нравилось работать в одиночестве, но сейчас ее тело противилось командам.

Она прошла сквозь правый выход в глубине сцены. Часть декораций уже установили: малиновую кретоновую маску гигантского демона, чьи губы широко изгибались в сатанинском крике. Рот был настолько огромен, что в него разом могли войти несколько танцоров. По ее мнению, декорации были чересчур гротескны и не отвечали духу времени. Люди и без того слишком напуганы. Художник-оформитель был беженцем из Восточной Европы, что явно отразилось на его искусстве.

Несмотря на пропотевшие блузу и трико, Таня решила обойтись без холодного душа в костюмерной. Освещение за кулисами выключили несколько часов назад, поскольку правительство ограничивало использование электроэнергии, и ей не хотелось задерживаться здесь дольше, чем следовало. Ее подташнивало, пожалуй, даже больше, чем раньше, и она подумала, что ненароком чем-то отравилась.

Когда она посмотрела вверх на темные кресла балкона, то ощутила, что потолок над ней неумолимо смыкается. Нечто в его форме вызывало клаустрофобию. Хотя коридоры, проложенные сквозь кирпичную кладку, были выкрашены в ярко-желтый цвет, они все же казались тесными и узкими по сравнению со сценическим пространством. Боковые и подвальные проходы представляли собой кошмарный лабиринт столбов и туннелей с висящими вдоль потолков и стен пучками электропроводов. В преддверии постановки большой оперы здесь не было ни дюйма свободного места. Электрики вечно бросали всюду коробки и провода. Гибкие конечности – величайшее достояние балерины, их нельзя подвергать подобному риску. Одного падения достаточно, чтобы положить конец ее карьере. Она не молодеет. Кто знает, сколько еще сезонов ей выступать?

Но, в конце концов, «Палас» еще функционировал. Другие театры уже закрылись. Бомбежки распугали публику. Ни в одном из центральных театров не хватало запасных выходов. Если война затянется, то она сомневалась, что во всем Вест-Энде пойдет хоть один спектакль.

Поднимаясь по центральному проходу между рядами, она снова услышала чей-то голос. На этот раз он звучал более членораздельно. Поток невнятной чуши, какого-то лихорадочного бреда. Он мог исходить лишь со стороны партера. Задние места находились под темным блюдцеобразным выступом бельэтажа. Чтобы добраться до выхода, нужно было обойти их сзади. Все остальные двери на этом уровне заперты.

Запугать Таню было непросто. Она была выносливой и сильной, ей не составило бы труда справиться с любым пьяным психом, забредшим сюда с улицы. А вдруг это вовсе не пьяница? Что если кто-то хочет ее гибели? У нее есть недруги. Они есть у всех удачливых людей, такова оборотная сторона успеха. Иные письма ее почитателей граничили с одержимостью. Возможно, это какой-то тайный обожатель, псих, как у той девушки, с которой она работала в Милане.

Не зная, что предпринять, Таня остановилась у затененного края центрального прохода между рядами.

Но на самом деле выбирать было не из чего. Она могла выйти через двери у задних рядов либо остаться в здании, вернуться той же дорогой и пройти сквозь лабиринт темных коридоров, что вели к костюмерным. Самое время вспомнить о том, кто она такая: ведущая балерина единственной масштабной постановки в театрах Вест-Энда с тех пор, как началась война, прима-балерина, а не какая-то там робкая хористочка. Она шагнула вперед, в красную плюшевую темноту, и обнаружила, что задние двери заперты на висячий замок.

Она не растерялась. Вернувшись на авансцену, вышла за кулисы, миновала их и продолжила путь, ориентируясь на свет нескольких фонарей, как оказалось оставленных включенными специально для нее. Они осветили ей дорогу назад, в здание.

Если существовал и другой, служебный выход, тот, что Стэн всегда закрывал перед уходом, Тане еще предстояло его отыскать. Она слышала, что за кулисы вел отдельный боковой вход, специально предназначенный для членов королевской семьи, но не знала, где он находится. Чем дальше она удалялась от сцены, тем холоднее становился воздух, и струйка пота между лопаток застыла, словно покрывшись инеем. Она уже не слышала ничьего голоса и начала сомневаться, не почудился ли он ей. Эта часть здания была подвальной, но прямо перед ней стоял грузовой лифт.

Кабина лифта находилась наверху, и, когда она его вызвала, ей послышались какие-то странные звуки в движении маховиков, словно по полу волокли мешок с песком.

Канатное колесо завращалось. Лифт заскрипел и начал опускаться.

Темнота театральных залов обычно не пугала Таню. Она провела в них полжизни, а байки о том, что после спектаклей по балконам первого яруса разгуливают привидения, были просто небылицами, сочиняемыми для повышения рейтинга театров. И все-таки сегодня ночью что-то было определенно не так. В желудке появилось отвратительное кислое ощущение, обычно возникавшее, когда она впервые демонстрировала публике свою новую работу.

В этот момент она почувствовала чье-то прикосновение, холодные пальцы на правом плече, легкий хлопок, заставивший ее вскрикнуть от страха. Но поблизости никого не было. Где-то наверху, прямо над ней, отчетливо прозвучали шаги – глухой звук, затем наступила тишина. Она отдернула решетчатую дверь и прыгнула в кабину лифта. Едва ей удалось ее захлопнуть, как у нее подкосились ноги и она рухнула на колени.

Падая, она слегка ударилась головой о боковую деревянную стенку лифта. Просто непостижимо, почему ей так трудно шевелиться. Не хватает сил дотянуться рукой до кнопки и нажать первый этаж. Пытаясь унять судорогу, сводившую икры ног, она неуклюже растянулась на полу лифта, лихорадочно перебирая в уме ужасающие варианты. А вдруг ее хватил удар, как тот, что постиг ее мать? Тогда ее карьере вмиг придет конец. Она заставила себя сосредоточиться. Хватит ли сил подползти к медной кнопочной панели и нажать сигнал тревоги?

Ног она не чувствовала, их словно накачали кокаином. Что же делать? Внезапно соображать и вообще что-то чувствовать стало невероятно трудно: она впала в состояние оцепенения, блаженного оцепенения. Кто-то дотронулся до ее онемевших ног. Она отчетливо ощутила, как нечто холодное охватило ее лодыжки, но что это? Как кому-то удалось тронуть ее, не отодвинув дверной решетки? Услышав чье-то прерывистое дыхание, она попыталась повернуть голову, но мышцы отказывались ей подчиняться. Сейчас что-то тяжелое сжимало ее, придавив ступни. В конце концов, она поняла, что пальцы ног сдавило холодным металлом. Ноги не потеряли подвижности, тело тянулось и гнулось, голова покоилась на полу, лицом вниз. Что, черт возьми, случилось со ступнями?

Они торчали из кабины лифта. Нечто непонятное, что не давало ей двигаться, зажало ступни между перекладинами решетки таким образом, что лодыжки оказались на поперечной перекладине. Сейчас она в полном одиночестве лежала в неловкой позе, пытаясь найти выход из абсурдного положения.

«Вот так люди и умирают, – подумала она. – На здание падает бомба, ты оказываешься под грудой кирпичей, погребен под ними, пока кто-нибудь тебя не откопает. Вот и случилось то, чего я больше всего боялась. Мать, совершенно одна на кухне, пытаясь позвать прислугу, силится доползти до телефона в коридоре. Мне надо было быть рядом с ней, вместо того чтобы репетировать, бесконечно репетировать. А теперь ничего не поделаешь».

Ей снова послышался какой-то шум.

Щелчок нажатой кнопки, а за ним – знакомый скрежет промасленных шестеренок. Лифт вызвали на верхний этаж. Она заставила себя поднять голову и с ужасом увидела, как прямо на нее движется вниз бетонный уровень пола, вот он опускается на ее лодыжки, касается их, давит все сильнее.