Темный аншлаг

Публика театра «Палас» на Кембридж-Серкус тысячу раз восхищенно наблюдала сцены с долгими поцелуями, жестокими убийствами, прочувствованными расставаниями. Но этой ночью никто не видел, как умирает балерина; некому было наслаждаться леденящим душу зрелищем раскалывающихся костей и терзаемой плоти; некому было взирать на потоки крови – не огненно-алой, бутафорской, а крови настоящей, темной, живой; никто не слышал отчаянных стонов умирающей женщины, равно оплакивавшей конец своей карьеры и потерю собственных ног.

8

Явление кукушки

У Сиднея Бидла никогда не было неприятностей с полицией, но стоило ему влиться в ее ряды, как они начались. Когда разразилась война, он рьяно взялся за дело, исполненный решимости стать обличителем преступного мира, вернуть на путь праведный людей, которых считал продажными, тупыми, ленивыми и слабыми. Любой полицейский скажет, что тот, кто идет служить в полицию с подобными мыслями, обречен разочароваться. Победы эфемерны, поражения мучительны, благодарность редка и скупа. Полицейские и сиделки объединены в одну категорию социальных работников, но труд сиделок вознаграждается их подопечными. Полицейские же не получают благодарности от тех, кого арестовывают.

Не то чтобы Бидл добивался признания, однако он надеялся получить более ощутимые результаты от своего рьяного служения закону. В школе он был прилежным учеником, лишенным чувства юмора, одержимым благоговейным порывом. Родители отказывались его понимать и винили себя: вот ведь угораздило произвести на свет чадо, столь решительно настроенное стать образцовым гражданином, что они вынуждены прятать от него газеты, дабы он не обнаружил на их страницах новоявленных врагов.

Окончив полицейский колледж, Бидл непостижимым образом пришел к заключению, что обрел свое призвание. Свою деятельность в полиции он надеялся начать с более ответственной должности, но его рвение обеспокоило начальство, предусмотрительно решившее, что, прежде чем ретивый молодой защитник закона и порядка обратит свой испытующий взор на грешные народные массы, не мешает преподать ему пару уроков подобающего образцовому служаке смирения.

Бидлу претила жизнь, ограниченная рамками подведомственного ему полицейского участка: дежурство по расписанию, беседы со старушками, потерявшими своих собачек, патрулирование на морозе, преследование правонарушителей на глухих улицах Ислингтона, охота за похитителями газовых фонарей, к которым никто другой не подойдет. Ему казалось, что полиция ведет войну на проигрыш. От высоких критериев набора кадров не осталось и следа. В полицию брали всех, кого ни попадя, да и тех в итоге не хватало.

По мнению Бидла, современное общество слишком поражено пороками, моральным разложением, позволявшим детям трущоб умирать от нищеты, а ни в чем не повинным людям – страдать от уличных грабителей. Большинство его коллег по службе, на его взгляд, были еще глупее тех парней, за которыми гонялись. Что это за общество, если его члены больше склонны к воровству, нежели к службе в полиции? Он ненавидел напыщенное краснобайство людей в мундире, бесконечные разглагольствования за кружкой пива, самодовольное панибратство, а подчас и едва завуалированное презрение к штатским.

Беззаветная преданность служебным обязанностям отнюдь не способствует установлению дружеских отношений. Коллеги Бидла сваливали на него все самые неприятные задания. Когда ему в конце концов удалось добиться нового назначения, он был уверен, что теперь-то его оставят в покое. И отнюдь не ошибался: похоже, никто не знал, что представляет собой его новая работа. Впрочем, Бидл полагал, что она должна быть лучше прежней.

Его оповестили, что у нового отдела свой независимый бюджет и подведомствен он только министерству внутренних дел. До него дошли слухи, что создан ряд специальных подразделений по борьбе с терактами, государственной изменой и должностными преступлениями – действиями, влекущими за собой общественные волнения, панику и утрату не поддающегося определению, но жизненно необходимого в военное время качества – морального духа населения. К этому времени уже было создано более полудюжины служб по обеспечению материальных потребностей нации во время войны. Был еще отдел по изучению психологических аспектов пропаганды и дезинформации и другой – по оценке воздействия непрерывных бомбардировок на моральный дух общества.

В отдел аномальных преступлений сотрудников не набирали открыто, а его постоянный штат был весьма немногочислен. Из соображений безопасности никому из штатных сотрудников не разрешалось общаться с представителями других полицейских подразделений. Ходили и иные разговоры: о непрекращающейся вражде между управлением и городской полицией Лондона, о препирательствах с министерством внутренних дел из-за стоимости услуг белых магов, привлекаемых к расследованиям.

Никогда со времен гражданской войны не работала столь эффективно машина распространения слухов. Говорили, что Адольф Гитлер, разрабатывая свои наступательные планы, консультируется с астрологом по имени Карл Оссиц. Продавщицы на севере Англии были убеждены, что немецкие парашютисты-десантники высаживаются в Норвегии в костюмах пасторов, что они вот-вот нагрянут и сюда, дабы забрать цветущих английских девушек и отправить их в рейх – улучшать породу германской нации. Когда в народе начали верить в подобную чепуху, несомненно, требовалось что-то предпринять, но добыть достоверную информацию было трудно. Почту перлюстрировали. Всю значимую информацию вычеркивали. Прогнозы погоды не публиковались. Каждый раз, когда начиналось наступление, газеты раскупали в считаные минуты, и приходилось слушать новости по радио.

На лекции по обеспечению правопорядка Бидл поделился своими мыслями с суперинтендантом Фарли Давенпортом, который предложил ему подать рапорт на работу в отдел. Несколько дней спустя его уведомили, что его рапорт принят. Работать на прежнем месте он больше не мог, поскольку коллеги превратили его жизнь в ад, и, казалось, ему ничего больше не остается, как перейти в отдел аномальных преступлений. От призыва в армию он был освобожден, поскольку в полиции его служебное рвение признали полезным орудием в беспокойные времена – при условии, что он будет подконтролен. И Давенпорт был настроен на жесткий контроль.

Так в один мрачный понедельник в ноябре 1940 года Бидл очутился в кабинетах отдела, хаотично разбросанных над ателье, в узком переулке у станции метро на Боу-стрит. С того момента, как сержант Фортрайт пригласила его войти, он чувствовал себя скованно. Оказалось, что отдел не примыкает ни к полицейскому участку, ни к другому учреждению, где бы реально собирались сотрудники. Не было в нем ни кабинетов для разбора инцидентов, ни комнаты инструктажа, ни камеры предварительного заключения – вообще никаких помещений общего пользования. Он заметил лишь охраняемую комнату конфискованного имущества и что-то вроде импровизированной криминалистической лаборатории. Что было весьма странно, поскольку обычно такие подразделения прятали подальше от посторонних глаз или располагали в более фундаментальных строениях, где могли обеспечить охрану. Подобные помещения были напичканы красными сигнальными звонками, поскольку сквозь них проходила масса вещественных доказательств, включая наличные деньги, драгоценности, оружие и наркотики. А тут отдел помещался рядом с шумным полицейским участком, прямо на многолюдной улице, и он не заметил, чтобы его кто-нибудь охранял.

– Ты раньше ни с чем таким не сталкивался, ведь мы экспериментальный отдел, – объяснила Фортрайт, читая его мысли, – и в данный момент это временное пристанище. Нам не хватает пространства, но, по крайней мере, у нас все же есть крыша над головой. Я тебя отведу в твой кабинет, дорогой, но он заставлен ящиками с чаем.

Сержант полиции сидела на краешке продавленного стола Брайанта и рассматривала последнего рекрута Давенпорта. С виду крепыш, сильный и выносливый, с очень короткой стрижкой. Словно выточен из твердой кости. Она была наслышана об этом парне. Все звучало слишком пристойно, чтобы быть правдой, или, по крайней мере, слишком пристойно для их отдела. Он был немногословен, но его маленькие серые глазки все замечали, и он уже начал действовать ей на нервы.

– Уверена, твои дружки предупредили тебя о мистере Брайанте, – произнесла она скорее для того, чтобы нарушить молчание, нежели затем, чтобы завязать беседу. – Он мозговой центр отдела. Слышал, наверное, что он слегка не в себе.

– В самом деле?

Она задумалась:

– Ну, я думаю, это зависит от твоего отношения к ясновидящим, медиумам, оккультистам и им подобным.

– Ловкачи и придурки, отбросы общества, – не колеблясь, ответил Бидл.

– Тогда, полагаю, тебе он покажется странным. – Фортрайт вздохнула и уставилась на пол, подумав о том, что Брайант вот-вот вернется.

– Мне сказали, он много работает.

Бидл подошел к каминной полке и стал перебирать стоявшие на ней книги. «Народная медицина». «Современная история оккультных практик». «Полное собрание мифологии Британских островов». «Пособие по оказанию первой помощи в военное время». В последней книге несколько страниц были заложены игральными картами, а одна – рыбьей костью. Он продолжил просмотр. «Противоестественные пороки – причины и способы излечения». «Третий пол». «Пятьдесят экономичных рецептов блюд с сыром». «Nachtkultur[7] и метатропизм». «Как опознать немецкий и итальянский самолет». Изображение красивой, меланхоличного вида женщины, наблюдающей за закатом солнца над Темзой, и фотография чудаковатой старой дамы, возможно бабушки Брайанта, лежали на томе, озаглавленном «Куда идет черная магия? Будущее языческих обрядов». Какой сумасшедший читает подобную чушь?

– Он, мистер Бидл, слишком молод. Ему не спится, энергии полно, вот и старается все ухватить.

– А сколько ему лет?

– Двадцать два, но не обольщайся насчет его возраста. Стоит ему проснуться в офисе, как все тоже должны быть тут как тут. Ты скоро привыкнешь к его выкидонам.

– Меня принимал на работу лично мистер Давенпорт, и, разумеется, я подчиняюсь непосредственно ему.

Бидл оглядел убогую обстановку кабинета и шмыгнул носом. Пахло пепельницей и благовониями. Он снова шмыгнул носом.

– Ладан, – объяснила Фортрайт. – Он считает, это помогает ему сосредоточиться. – Она скрестила руки на своем высоком бюсте. – Если надеетесь, что это ступенька для карьерного роста, мистер Бидл, можете про это забыть. Это чертовски бесперспективная работа.

– Я не стремлюсь сделать карьеру. Просто хочу видеть реальные результаты, – ответил ей Бидл.

– Уверена, все стремятся внести свой вклад, – согласилась с ним Фортрайт. – Но если отбросите предвзятость, то сможете многому научиться.

– А новый напарник мистера Брайанта сегодня выходит? Странно, что я не вижу его здесь.

Фортрайт поняла, что больше не желает делиться информацией. Ей уже понравился Джон Мэй. Он выглядел разумным и легким человеком. Артур надеялся, что он возьмет на себя техническую сторону заданий, займется лабораторией, проверкой, сопоставлением свидетельских показаний, процессуальной работой. Сержант подняла голову, услышав звук шагов в коридоре.

Открылась дверь, и вошел Брайант, закутанный в коричневый шарф, из которого торчали нитки, а следом за ним зашел его новый напарник.

– Кого я вижу, Глэдис, ты все еще здесь? – Брайант тщетно тянул за конец шарфа. – Думал, ты уже ушла.

В этот день Фортрайт предстояло отработать в Женской добровольной службе на Олдуич.

– Я обустраивала твоего нового коллегу. – Фортрайт поднялась с угла стола и одернула свой шерстяной жакет.

– Уверена, что не нашего? – спросил Брайант, мельком взглянув на Бидла. – Он не может быть нашим коллегой. Он же здоров как бык. Я-то думал, нам достанется хромоногий калека. Добро пожаловать в отдел, мистер Бидл. – Брайант протянул руку. – Слышал, ты доказал, что слишком сообразителен для работы в районном участке. А это еще один новый сотрудник, мистер Джон Мэй. – Брайант разглядывал свой шарф, пытаясь найти узел, затем уставился на Бидла с нескрываемым интересом. – Безусловно, сегодня к нам пришла молодежь. Сколько тебе лет?

– Двадцать один, сэр.

– Давай-ка найдем тебе место для шляпы, – беспечно предложил Брайант. – Я так понимаю, ты ставленник Давенпорта.

– Я отчитываюсь перед ним.

– Значит, можно предположить, что ты приставлен присматривать за нами?

– Я бы не стал ставить так вопрос, сэр.

– В самом деле? – весело улыбнулся Брайант. – А как бы ты его поставил?

Ни разу в жизни никто не вызывал у Бидла столь активной антипатии с первой минуты знакомства. От Артура Брайанта исходило нечто такое, что вызывало желание отвесить ему оплеуху. Второй, высокий, не вымолвил ни слова. Возможно, чувствовал нечто подобное.

– Мистеру Бидлу понадобится свободное время для посещения лекций по судебной экспертизе, – напомнила ему Фортрайт.

– О, неужели? Что ты изучаешь?

– Кровь и типирование тканей, газовую хроматографию, скоропортящиеся улики, – ответил Бидл.

– Хм. А что-нибудь еще – на уровне подсознания?

– Сэр?

– Тебе совсем неинтересна судебная психиатрия? Проникать в душу преступника, а не изучать грязь с его ботинок?

– Не уверен в этом, сэр.

Брайант разочарованно хмыкнул:

– Ну что ж, с разрешения мистера Давенпорта придется посмотреть, можно ли привести тебя в надлежащую форму. Полагаю, ты наслушался всякой чепухи об отделе.

– Нет, сэр. – Бидл смотрел на него безучастными глазами. Похоже, он рассматривал пятно на стене поверх головы Брайанта.

– Да ты не волнуйся, до меня слухи тоже доходили. Все, о чем я прошу, чтобы ты был под рукой, когда я здесь. Если курсы совпадут по времени, придется что-то решать.

– Я бы предпочел, чтобы приоритеты расставил для меня мистер Давенпорт, сэр.

– О, понятно, – ответил Брайант, видя ситуацию насквозь. Он на мгновение задумался, затем буквально просиял. – В таком случае возьми и завари для нас чай. Сладкий и крепкий. Я не спрашиваю, где ты добудешь сахар, хотя на углу переулка болтается один жулик с большими связями, и возьми мою кружку, а не чашку, она для посетителей. Завари чай и для мистера Мэя. Вы пьете с сахаром, мистер Мэй?

Бидл стал еще пристальнее изучать пятно на стене.

– Это не входит в круг моих обязанностей, сэр.

– Как и мытье сортиров, но ты и этим займешься, если не научишься заваривать приличный чай. Я засекаю время. Тик-так, тик-так. Время пошло.

Бидл неохотно ретировался, и Брайант ногой захлопнул за ним дверь.

– Итак, похоже, в наше гнездо залетела кукушка, – вздохнув, заметил Брайант. – Он чем-то напоминает фрица, вам не кажется? Должно быть, стрижкой. Ох, черт. – На улице завыла сирена, то басовитее, то пронзительнее. – Придется спуститься в соседний подвал. Бидл может принести наш чай туда, но упаси его господи по дороге пролить.

9

Аномальные преступления

– Будь я на твоем месте, Артур, я бы тут поостереглась острить насчет Давенпорта, – предупредила Глэдис. Она взглянула на Джона Мэя, который неуклюже топтался возле них в подвале, стараясь говорить как можно тише. – Я не всегда буду рядом, чтобы тебя прикрыть.

Коридор, выкрашенный в зеленый и светло-желтый цвет, служил пристанищем для всего личного состава с Боу-стрит. Отделу аномальных преступлений предоставили собственное бомбоубежище на случай воздушных налетов – либо для пущей конфиденциальности, либо потому, что сержант Карфакс всюду поливал их грязью. Свет выключили, и едкий запах от фонарей-«молний» разъедал глаза, вызывая слезы.

– Ты больше не заговариваешь о том, чтобы выйти замуж за старика Лонгбрайта? – с ухмылкой поинтересовался Брайант. – Думал, отложишь свои планы на замужество на после войны.

– Не хочу все видеть в мрачном свете, Артур, но тогда у меня есть риск остаться старой девой или вдовой. Вот уже восемь лет я работаю на Боу-стрит, восемь лет у меня заняты все вечера и разрушены планы на выходные, и что в итоге? Гитлер оккупировал Данию, и все отпуска запретили. Я вынуждена выполнять не только свою работу, но и быть тебе нянькой, ублажать твою хозяйку, следить за тем, чтобы твое белье отдали в прачечную, гонять репортеров и врать всем, кто пытается прикрыть эту лавочку. Сейчас мне дали неделю на замужество и улаживание всей моей жизни. Неужели я не могу себе позволить чуточку счастья перед тем, как все мы взлетим на воздух?

– Возможно, в этом есть свой резон, – заметил Брайант. – Желаю тебе долгой и счастливой супружеской жизни с невежей Лонгбрайтом. Послушай-ка.

Где-то наверху над ними послышался приглушенный взрыв бомбы. Последует ли за ним еще один, зависело от направления, в котором летели бомбардировщики: в их сторону или в обратную.

– Вот выйдем отсюда, а отдела уже нет. Обними нас на прощание.

– Ну уж нет, ты, чудовище.

Брайант готовился к разлуке с сержантом Фортрайт. Он воспылал к ней страстью тем самым утром, когда увидел ее стоящей в очереди у Стрэнд-Лайонз и подтягивающей чулки на глазах у всего личного состава. Когда она задрала край юбки, он был столь ошеломлен видом ее блестящих загорелых бедер, что опрокинул себе на брюки кружку с молоком. Когда Глэдис подняла глаза и увидела уставившегося на нее Брайанта, похоже, она искренне удивилась.

– Что? – вызывающе звонко спросила она.

Все присутствующие смущенно отвернулись, как и подобало испокон веков истинным английским джентльменам.

В Глэдис ощущалось нечто на редкость беззастенчивое. Казалось, ее ничуть не волнует, что думают о ней окружающие. Брайант же каждую секунду своей жизни пропускал через призму восприятия других людей. Он крайне болезненно относился к мнению женщин. Безусловно, это присуще молодости. Когда он свыкся с мыслью о собственной непривлекательности, жить стало гораздо легче. Когда ему стукнуло сорок, он уже не переживал о том, чем в итоге обернутся его слова или действия, что хорошо для него и плохо для кого-то другого.

Фортрайт решила повременить с многообещающей карьерой патологоанатома и набраться опыта, поработав в отделе. Продолжать занятия она намеревалась по вечерам, но тут началась война, и все изменилось. И уж меньше всего она стремилась связать свою жизнь с юным воздыхателем, особенно столь неприспособленным к жизни, как Брайант. Она считала, что это всего лишь страстная влюбленность, в чем его и убеждала. А дальше стало еще хуже: выяснилось, что она влюблена в мужчину намного старше. Совершенно отчаявшись, Брайант предпочел до утра засиживаться на работе, лишь бы не думать о Фортрайт и ее суженом, о том, как в выходные они самозабвенно занимаются сексом, уединившись в спальне, в то время как вокруг рвутся бомбы. Сейчас она готовилась обрести домашний очаг и мужа и, возможно, кучу детей в придачу, а их оставляла на съедение подлому доносчику Бидлу. Разве это не повод ощущать себя обманутым в лучших чувствах?

– Не представляю, почему Лонгбрайт в таком возрасте решил жениться, – посетовал Брайант. – Харрис тебе в отцы годится.

– Это вполне допустимо. Тринадцать лет разницы, да будет тебе известно. У нас еще могут быть дети.

– Ужасная мысль. Непонятно, как у него это получится, ведь он так долго проработал в рентгенографии. У них у всех вялая сперма. Тебе придется над ним попотеть, а это вредно для здоровья.

– Я уже в этом преуспела. Он в отличной форме.

Брайант стянул обернутый вокруг ушей шарф и швырнул его на кушетку у двери. Атертон, Кроухерст и Ранкорн с угрюмыми лицами сидели друг за другом, напоминая Мэю статуэтку Викторианской эпохи, привезенную с вышедшего из моды курорта.

– Джон, сядь и расслабься. Здесь еще не такого насмотришься. – Брайант повернулся к Фортрайт. – Глупышка, тебя некому будет водить в кино. Слышал, Лонгбрайт терпеть не может кинотеатры.

– Факт налицо. – Она провела темно-красным ногтем по неизменно взъерошенным волосам Брайанта. – Уже не знаешь, что придумать, чтобы я осталась.

– Ты единственная, кто в курсе, какой я изобретательный, – польстил ей Брайант.

– Мистер Мэй быстро научится уживаться с твоими слабостями. И впредь станет второй половиной твоего мозга, не так ли, мистер Мэй? – Она стерла пятно сажи с воротничка Брайанта. Днем над Лондоном нависала глухая дымовая завеса, впитывавшаяся в одежду, словно кто-то постоянно жег костры. – Пришло время самому следить за манжетами на рубашке. Я бы выслала тебе официальное приглашение, но мы расписываемся в регистрационном бюро, и, кроме того, тебя это не воодушевляет. – В глазах Фортрайт появился блеск. – Жалко. Как было бы приятно увидеть твою смешную мордашку над воротничком взятого напрокат фрака.

Брайант встряхнул головой и бросил на нее беспомощный взгляд.

– Он весь ваш, мистер Мэй. – Фортрайт стянула с себя форменную фуфайку, отчего они потеряли дар речи. – Мне нужно переодеться. Слышишь отбой воздушной тревоги, Артур? Почему бы тебе не пойти и не понаблюдать за другим новичком?

Брайант несколько приободрился.

– Да, превратить его жизнь в сущий ад – это могло бы меня утешить. Что-то он запаздывает с чаем. Может, его раздавило? Кстати, это тебе. – Он вытащил из пальто неряшливый сверток и протянул ей. Красная ленточка соскользнула с коричневой бумаги, стоило Фортрайт прикоснуться к свертку.

– О, Артур. – Она увидела зачитанный экземпляр «Холодного дома». Он вынес его из кабинета как единственно ценную для него вещь. Это была любимая книга Брайанта – старое издание, купленное его отцом на Патерностер-роу, и он всегда держал его у себя на столе. Она знала, как много эта книга для него значила. Накручивая ленточку на пальцы, она, не задумываясь, сунула сверток в карман. – Знаешь, я буду скучать по тебе. – Она подошла и дернула его за ухо.

У Атертона был при себе фотоаппарат со вспышкой, и он тут же их сфотографировал. У всех был удивленный вид.

– Ну ладно, выкатывайся, – сказал Брайант, доставая трубку, пока остальные друг за другом выходили из подвала. – Мистеру Мэю и мне надо многое обсудить. Ведь кто-то должен ввести его в курс дела.

Фортрайт отправилась на встречу в Женскую добровольную службу. Стоило им выйти из убежища, как появился Бидл с кружками чая в руках. Вернувшись в отдел, молодые детективы расположились на стульях друг против друга. Брайант набил свою трубку и открыл окно.

– Рискнем? – спросил он Мэя. – Солнце светит. Спорим, они собьют их в Эссексе. – Он освободил место на своем столе. – Все в какой-то пыли. – Он показал брошюру. – Теперь вот это, – и указал на титульный лист, – это твоя библия. Творение Давенпорта, и, конечно, полная чушь, но я могу дать тебе выжимку. Так вот, отдел планировали создать давно, в рамках так называемой центральной лондонской команды специалистов по борьбе с преступностью, но это подразделение получило дурную славу, не сумев раскрыть дорожного убийцу в Пэддингтоне в тридцать пятом году. Оно так ни в чем и не преуспело, и в конце концов через три года его распустили. На следующий год наш начальник убедил центральную полицию Вест-Энда и городскую полицию Лондона в том, что их самые запутанные дела должны передаваться в группу по выявлению перебежчиков. Давенпорт отнюдь не дипломат и проиграл уже в самом начале. Всякий раз, когда на нас нападают, я отсылаю письмо в главную контору, напоминая о том, что мы ведем лишь те дела, за которые уже никто не берется. Меня наделили полномочиями набирать свою собственную команду специалистов, ограничив кругом проблем, выходящих за рамки общепринятых, но на самом деле это означает, что мы призваны фильтровать чужой мусор. Отдел был определен МВД как последнее средство Лондона при раскрытии не подлежащих огласке дел, а он превращается в накопитель неоднозначных и аномальных преступлений. Вдобавок полиция может теперь скидывать к нам давние нераскрытые убийства. Они по горло увязли в делах о мародерстве, не говоря уже о нападениях и грабежах во время налетов, хотя, безусловно, нам запрещено обсуждать эту тему.

Брайант с шумом пососал трубку, скорчил гримасу и снова ее зажег.

– Нам предоставили относительную свободу, но проблема заключается в типе свидетелей и материалов, какие я пытаюсь подключить к расследованию. Адвокаты поднимают шум, заявляя о неприемлемости то того, то другого в рамках судебной процедуры. Не воспринимают свежие идеи.

Он решил не посвящать своего нового напарника в детали того, как показания медиума оказались последней каплей для судьи из Холборна, который наотрез отказывался приобщить к делу показания представленных отделом свидетелей, пока Брайант не сумел его убедить, что все они физически существуют и пребывают в здравом уме и твердой памяти.

Отдел аномальных преступлений работал без всякой поддержки, неоцененный и необласканный, в помещении, расположенном этажом выше ателье по индивидуальному пошиву одежды «Монтегью Карлуччи», рядом со станцией «Боу-стрит», и с переменным успехом оборонял страну от всего кощунственного и зловещего, пока не началась война. И тут его архивные папки неожиданно распухли до отказа, что дало Давенпорту возможность снискать особую благосклонность министерства внутренних дел. Отдел начал притягивать сумасшедших, как мотыльков на огонь. Все дело в войне, твердили в один голос, за все необъяснимое надо винить войну.

По крайней мере на данный момент это не шло вразрез с теми целями, что преследовали власти предержащие, а именно – использовать отдел для расследования правонарушений, не поддававшихся какой бы то ни было классификации. Лондон столкнулся с возрастающим уровнем преступности. Его и можно было ожидать в городе, где все воспринимали каждый прожитый день как последний. Никто не был заинтересован в том, чтобы Лондон приобрел репутацию средоточия шпионажа, криминальных синдикатов или убийств. Напротив, сейчас было важнее, чем когда-либо, продемонстрировать всему миру, что Англия способна выстоять. «Но как долго она продержится?» – недоумевал Брайант.