Соблазнитель

Кто я такой, чтобы отвечать на подобные вопросы? И есть ли вообще ответ на них? Может, с утра пораньше поднять паруса на мачте и уплыть на весь день или повесить на калитке записку с таким текстом: «Жизнь взрослых людей очень сложна, и писатель не имеет права давать однозначные объяснения. Писатель вообще ничего не обязан. Здесь не дают ни ответов, ни советов».

А потом приходит осень, пустеют берега озера, собака все реже лает у калитки. В прибрежных кустах валяются разбитые бутылки, металлические пробки от пива, ржавеющие консервные банки. В милицейских протоколах зафиксированы истории о драмах, которые разыгрались под разноцветными палатками, об изнасилованиях, о сифилисе, которым заразился он или она, – наивное молодое человеческое существо.

Разве я несу за это какую-нибудь ответственность? Думаю, что да, так же как и каждый из вас, взрослых людей. А может, даже чуть большую, поскольку мне дан талант сочинять истории. Но как-то один критик сказал мне: «Какое вам дело до грязи, которая существует в жизни? Ваше дело – рассказывать красивые и безмятежные истории для мальчиков и девочек в периоде созревания».

Это правда. Но в одно прекрасное утро, в конце июля, когда я, как обычно, шел по дороге мимо старого дуба, мой пес, который меня сопровождал, грозно зарычал и бросился в растущие неподалеку густые кусты, хотя раньше такого никогда не бывало, потому что он вышколен и не гоняется за дикими животными. Я пошел за ним и увидел нагую девочку лет тринадцати с посиневшим лицом и широко открытыми от ужаса глазами. На шее девочки были заметны ставшие почти черными следы чьих-то пальцев.

Я помню момент, когда милиция вела убийцу – двадцатидвухлетнего парня с благородным, красивым лицом и невинными глазами. Его окружал кордон милиционеров, а изо всех туристских лагерей прибежали девушки, проводящие здесь свои каникулы, – обычные девушки в залатанных джинсах, вытянутых свитерах и с заплетенными в толстые косы волосами. Они дергали милиционеров за мундиры, стараясь дотянуться до убийцы и ногтями расцарапать ему лицо, душить его, удовлетворить свою жажду ненависти и мести. А я смотрел на них и думал: «Разве никто из вас не несет вину за то, что случилось? А я, как писатель? Возможно, он был у моей калитки, а я поднял парус на моей яхте и уплыл, поскольку меня не должна касаться грязь этой жизни?».

Молодых людей учат, что ничего проще любви на свете нет. Главное, что он любит ее, а она любит его, и все идет прекрасно, и нет никаких проблем. И он вам поверил, полюбил девушку – может быть, он ее слишком сильно любил? – а у него ничего не получилось. Девушка его высмеяла. И с тех пор его мучил страх, что у него снова ничего не получится, страх постоянно усиливающийся, из-за которого у него никогда не получалось, да и не могло получиться, поскольку нет ничего страшнее такого страха. Он приехал сюда вместе с друзьями, под разноцветные палатки. Парни привели девушек и все это делали на его глазах, а он боялся. И ненавидел окружающих его девушек – свободных и никому не отказывающих. Он мог попробовать с любой из них, но боялся, что у него снова не получится, девушки его высмеют и обо всем расскажут парням. Поэтому он присмотрел себе тринадцатилетнюю, о которой думал, что она ничего не знает о любви и если у него не получится, то девочка ничего не поймет и не высмеет его. Но она не хотела, защищалась, кричала. Он задушил этот крик. Навсегда. А если бы он знал… Если бы хоть одна девушка…

Честь и хвала твоей памяти, доктор Ганс Иорг. Ты был прав. Надо «очистить от лжи» любовь, чтобы в нее снова поверить. Нельзя поднимать паруса, когда у калитки собака сообщает о прибытии гостей. Привет, Ганс Иорг, мой герой с этикетки на коробке чая. Мы условимся еще как-нибудь о встрече, но уже в другое время, возможно, даже под другими фамилиями, чтобы постоянно разрушать и строить.

Разве не забавно звучит это объявление в газете? «Мартин Эвен – мужские и дамские обнаженные натуры, без отклонений в сторону порнографии».

С каких пор мое воображение мучает мысль о человеке, у которого свое ателье на Grands Boulevards? Похож ли он хоть немного на меня? Улыбается ли он так же как я, терзают ли его такие же, как у меня, сомнения и тревоги? Видел ли он когда-нибудь задушенную тринадцатилетнюю девочку и смотрел ли в глаза ее убийце, находя в них страх перед любовью? Писала ли ему письма молодая, одинокая сельская учительница? Чувствовал ли он, что все, чем он занимается, вряд ли много стоит, если столько одиноких и несчастных людей ходит по свету с представлениями, в которых полно ложных мифов и иллюзий?

Я верю, что когда-нибудь снова встречу Ганса Иорга, а также, возможно, Мартина Эвена. Но на этот раз я постараюсь играть с ними открытыми картами и не обманывать в игре. Не буду заставлять их верить в то, что пишу произведения типа «Розамунда», что у меня жена – школьный инспектор, ибо, откровенно говоря, даже не знаю, как эта работа выглядит, или что моя жена – кинематографист, поскольку даже не представляю, чем занимаются кинематографисты. На самом деле моя жена работает врачом-стоматологом, или, как говорят, просто дантистом, ежедневно ездит в сельский медицинский пункт, расположенный в двенадцати километрах от моего дома. Иногда ее нет дома несколько дней, это значит, что она на санитарной машине ездит по школам лечить детям зубы. У меня сын – студент медицинского института и дочка, которая ходит в лицей… Однако, черт возьми, я собирался писать не автобиографию, а роман об ответственности писателя.

А все же, не приходило ли вам когда-нибудь в голову, что, быть может, каждый писатель имеет не только своего Ганса Иорга, но и Мартина Эвена – мужские и дамские обнаженные натуры без отклонений в сторону порнографии?…

* * *

После прощания с Гансом Иоргом в моем доме воцарилось мрачное настроение. О литературе никто не говорил, как в доме повешенного не вспоминают о веревке. Но когда на воскресенье приехали дети, жена осмелилась спросить во время обеда:

– Ты в самом деле взял этого Иорга с чайной коробки?

– Да, – признался я откровенно. – В доме моих родителей была старая коробка из-под чая. На ней был изображен то ли китаец, то ли японец с надписью: «Hans Jorg tea». Ведь ты знаешь, что у меня не слишком богатая фантазия и мне приходится все брать из окружающей меня действительности. Я даже фамилию не могу придумать.

– А Иоанна? – спросила меня дочка.

– Подозреваю, что это художница, которая каждый год летом приезжает отдыхать к нашему лесничему, – догадалась моя жена. – Она постоянно пьет и ругается со своим мужем. Не понимаю, Генрик, почему ты создаешь типы мужчин, совершенно на тебя не похожих. Насколько я тебя знаю, ты бы ни минуты не задумался, влепил бы ей пощечину.

– Конечно, отец бы ей врезал, – заявила Уршула.

– А я бы этого сделать не мог, – вдруг вмешался в разговор мой сын.

Мы посмотрели на него. Неожиданно я заметил, что мальчик очень бледен, у него неуверенный взгляд, темные круги под глазами и немного дрожат пальцы. Я почувствовал, что, вероятно, в его жизни произошло что-то плохое и, если я не протяну ему руку, мой мальчик утонет.

– Зайди ко мне сегодня вечером, – предложил я ему, и в этот момент он покраснел.

– Я никогда бы не полюбила такого ущербного придурка, как герой несостоявшегося отцовского романа, – ораторствовала за столом Уршула. – Мужчина должен быть жестким, отважным…

– Заткнись! – прикрикнул я на дочь.

Вечером я читал книгу Вольфганга Виклера о золотистых цаплях: «В закрытой, хорошо обеспеченной кормом колонии золотистых цапель Отто Кениг обнаружил явление, которое полушутя, полусерьезно определил как „разнузданность от достатка“. Молодые цапли, уже созревшие в половом отношении особи, постоянно продолжают клянчить у родителей корм (и в самом деле, старые цапли их кормят, поскольку молодые довольно нахальны и родителям ничего не остается как их кормить). Случается даже, что молодые цапли выклянчивают у родителей корм, который потом отдают собственным детям! Одновременно гнездо продолжает оставаться спальным местом для всей семьи. Следующей весной молодые цапли стремятся вывести птенцов в том же месте, где они выросли, следовательно, строят свое гнездо на гнезде родителей. Молодой самец подбирает себе в партнерши по возможности хорошо знакомую особь, другими словами, ту, которая была с ним всегда рядом, а это или одна из сестер, или мать. Тем временем отец вовсе не отказывается от своих прав, так что сын играет роль мужа, только пока отец где-то летает. Эти цапли не приобретают тех необходимых качеств, которые обычно перенимает молодая цапля, когда, покинув родителей, ей приходится самой устраивать жизнь».

Я услышал шаги сына, отложил книгу и погасил лампу, потому что в темноте, когда не видно глаз и лица, иногда легче разговаривать. Сын, похоже, тоже об этом знал, ибо, войдя в комнату, даже не спросил, почему я сижу в темноте. Пододвинув небрежно стул к моему столу, он безразличным голосом заявил:

– Я помню твоего Ганса Иорга. Ты мне о нем довольно часто рассказывал, когда я был маленьким. Но это был совсем другой Ганс Иорг.

– Да. Это был совсем другой Ганс Иорг, – согласился я.

Когда сын был маленьким, и мы еще жили в городе, я иногда брал его на прогулку в пригородные районы и там, остановившись перед какой-нибудь виллой, говорил: «В этом доме живет человек, которого зовут Ганс Иорг. Как раз он и подбрасывает писателям разные сумасшедшие идеи для их книг. В этой вилле он держит также различных героев, которых он одалживает другим, чтобы о них писали». А сын спрашивал: «Неужели у него живет Виннету?». «Да, сынок, – отвечал я, – но ты помнишь, что Виннету носил с собой лекарства?» Из кисета для трубки я сделал ему мешочек для лекарств с несколькими таблетками витамина С. Я разрешал ему носить кисет на груди и время от времени – особенно весной или осенью – пососать витаминину.

– Твой Ганс Иорг сейчас стал другим, – повторил сын.

– Он и должен быть другим, потому что вы стали старше, – ответил я.

И тогда мой сын, студент медицины, неожиданно соскользнул со стула и в темноте припал к моим рукам.

– Отец, я не состоялся, понимаешь? Не состоялся как мужчина. Если ты мне не поможешь, если не найдешь для меня какого-нибудь знаменитого врача, не поговоришь с ним обо мне, не поедешь к нему со мной, я покончу с собой.

– Спокойно. Только не драматизируй. Расскажи мне подробно обо всем, что случилось.

Сын поехал за город со своей сокурсницей, был вечер, лес, безлюдное место. Он ее хотел, она тоже. Но в тот момент, когда должно было произойти сближение, он неожиданно почувствовал, что ничего не может. Девушка как будто его поняла, погладила по голове, и они вернулись в город. Но он сгорал от стыда, чувствовал себя осрамившимся.

– Отец, я знаю, как это можно лечить. Иохимбин, кантарилин, тестостерон или сильбестрол[38], – говорил он, – но ведь я не могу пойти к какому-нибудь ассистенту и попросить выписать рецепт. Скажи, что это для тебя. Тебе дадут, ведь ты уже в том возрасте…

– Перестань, – сказал я, – разве ты не понимаешь, что никакое лекарство не поможет? Неужели ты и в самом деле, окончив два курса, научился лишь тому, что таблетка или укол могут избавить от страха, который тебя охватил? А Луция? Что с Луцией?

– Луция уехала с родителями на три недели в Болгарию.

С Луцией он встречался год и, похоже, они уже спали друг с другом. Да, с Луцией все было в порядке. Но Луция уехала, и он хотел попробовать с другой.

Я отстранил его от своих колен, встал с кресла, зажег свет.

– Ты дурак, – сказал я. – Почему ты хотел что-то сделать вопреки своей воле, вопреки внутреннему желанию, считая, что мужчина должен иметь много женщин? Неужели ты думаешь, что нет мужчин, для которых иметь одну женщину – это все равно, что иметь их всех; и что верность женщине является чем-то позорным для мужчины? Живя с женщиной, мы учимся вместе с ней нашей собственной любви, создаем собственную неповторимую поэзию. Историю только нам присущих жестов, запаха, шепота. Достаточно увидеть другой жест, почувствовать другой запах, услышать другой шепот – и мы неожиданно становимся мертвыми.

– У тебя было много женщин, – сказал он. – Я знаю, что ты много раз изменял матери.

– Действительно, – признался я, – но разве из-за этого я стал лучше, совершеннее?

– Все это красивые слова, отец, а я изучаю медицину. Говори со мной немного иначе, а то я тебе не поверю. Не корми меня поэзией, если я знаю, как действует сильбестрол.

– Хорошо. Ты очень устал, учишься дни и ночи. Живешь в общежитии; догадываюсь, сколько раз ты не ел завтраки, обеды и ужины. Ты стал похож на скелет. Тебе хотелось это пережить в лесу – быстро, раз, два: боялся, что кто-то вас может увидеть. Дай слово, что в течение полугода ты не прикоснешься и не попытаешься это сделать ни с какой другой девушкой. Подожди Луцию. А я тебе клянусь, что, если за полгода у тебя ничего не изменится, я с тобой схожу к самым знаменитым врачам. Поверь мне еще раз, так, как ты всегда мне верил.

– Хорошо, – сказал он и вышел, прихрамывая.

Он снова уехал, а я пережил ужасный месяц, пугаясь, когда приходил почтальон или раздавался телефонный звонок, представляя себе как в телевизионных известиях скажут, что где-то там, в каком-то городе, какой-то студент выпрыгнул из окна общежития, не выдержав собственного позора. Я дрожал от беспокойства и десятки раз выводил из сарая машину, чтобы поехать к сыну, выслушать его признания, посоветовать, заставить что-то делать. Я ничего об этом не сказал жене, поскольку мне казалось, что интимный мир мужских переживаний уже взрослого сына может только прибавить ей забот, тем более, что она бессильна чем-то помочь ему. Мне представлялось, что я как мужчина должен нести ответственность за проблемы сына. Впрочем, в это время я начал чувствовать к жене нечто вроде легкой неприязни, так же как и к дочери, и к Зофье, которую я перестал навещать, и к Розалии – я даже на прогулку по лесу ходил по совсем другим дорожкам, лишь издали услышав топот копыт ее жеребца. Запах тела моей жены раздражал меня, а когда ночью ее пальцы влезали под мою пижаму, мне казалось, что это хищные когти, которые через мгновение меня растерзают. «Отстань от меня, – говорил я со злостью, – ведь ты знаешь, что я думаю о новой книге». И вставал с кровати, чтобы лечь на диван в своем кабинете. В темноте я слышал шепот сына, чувствовал на ладонях жесткую щетину его мужских щек, думал о страхе, который где-то далеко мучает моего мальчика.

Я совсем не мог писать и в этом обвинял своего сына. По какому праву – спрашивал я себя – он пришел ко мне с такой проблемой? Разве я в подобной ситуации просил совета у своего отца? А разве тот с такими признаниями шел к деду? Каждый из нас должен был бороться сам с собой и побеждать свой страх, и либо тонул, либо доплывал до берега. Поистине, они как золотистые цапли, которые хотят постоянно использовать наши мысли и наши чувства, а одновременно прикидываются, что они лучше и умнее нас. Мы должны быть для них как эти пресловутые пеликаны и из собственного сердца вырывать куски мяса, чтобы они ими питались. Это наша вина, что мы всегда в них видим маленьких детей и охраняем их полет над бездной.

А он долго не приезжал и не писал. Уршула, как обычно, каждое воскресенье прибывала из интерната и привозила с собой множество вопросов, которые якобы услышала от других. «Подружки просили меня, чтобы я тебя спросила, следует ли жить с парнем до свадьбы, пробовать со многими, а выйти за того, с которым это получается лучше всего, или ждать, пока не выйдешь замуж?» Раньше я наверняка объяснял бы ей долго и исчерпывающе, указывая на различные аспекты явлений, их многозначность, относительность и диалектику. А теперь я взрывался от злости. «Не знаю, – кричал я Уршуле. – Ничего не знаю! Или то, что знаю, касается одного меня. Вы привыкли, что все можно получить по рецепту, в растворяющихся таблетках, приятных на вкус, как новый полопирин. Достаточно пойти за советом к хорошему специалисту, а он этот совет запакует в легко перевариваемую порцию предписаний. Мы сметаем пыль с дороги, по которой вам придется идти, убираем даже самые маленькие камушки, чтобы кто-нибудь из вас не споткнулся. Но по одному вопросу мы не сможем вам ничего посоветовать и дать однозначный ответ, – махал я пальцем перед ее носом. – Мы не можем вас защитить от любви, которая похожа на джунгли, полные диких и кровожадных зверей. Каждый сам должен пройти через эти джунгли, проглотив свою порцию болотной воды и грязи, пыли и крови. Ложись в постель с каждым, кто тебе понравится, и увидишь, как тебе тяжело придется. Жди со своей невинностью избранника, единственного и любимого, но и это тебя не спасет от проблем. Нет универсальных таблеток с апельсиновым вкусом. Все является правдой и одновременно ложью. Каждая тропинка через эти джунгли ведет к цели, и она же может завести в никуда. Тебе самой придется прожить свою жизнь, хватит клянчить и использовать своих родителей».

«О, Господи, что с тобой происходит, Генрик? – спрашивала моя жена. – Может, тебе стоит посоветоваться с врачом?»

«К психологу? К психиатру? В бордель? – кричал я. – Или повеситься, выпрыгнуть в окно, врезаться в дерево на одной из моих машин? Medice, cura te ipsum[39]».

И я шел в ангар, чтобы подготовить к спуску на воду свою яхту, поскольку уже была весна. Я чистил корпус наждачной бумагой, клубы мельчайшей пыли раздражали мою слизистую оболочку, запах лака вызывал головную боль. А сын написал два раза несколько ничего не значащих фраз и, как обычно, просил денег.

«Говорят, один только медицинский учебник может стоить пятьсот злотых», – объясняла мне жена и высылала ему деньги.

Наконец сын приехал. Я внимательно наблюдал за ним во время обеда. Он был таким же нервным и худым, бледным, с темными кругами под глазами. «Почему он ничего не унаследовал от матери, которая во многом человек пикнического типа?[40] Пикникам легче жить», – думал я, критически разглядывая его.

Вечером я ждал сына в кабинете, вышагивая из угла в угол и покуривая сигареты. Наконец, когда нервное напряжение, как мне казалось, достигло предела, я пошел его искать. Он лежал на диване в своей комнате на втором этаже и читал книгу при свете настольной лампы.

– Читаешь? – спросил я наивно.

– Да, – пробормотал он, не отрывая глаз от книги.

– А что читаешь?

– Тебе будет неинтересно. Эндокринология. Самый новый учебник.

Я уже закрывал дверь, когда он, наконец, оторвался от книги и сказал:

– Я получил премию ректора. Две тысячи злотых.

– Прекрасно, – ответил я.

– Ага, – вспомнил он, – мне надо подготовить реферат о ятрогенном[41] действии. Найди мне, если у тебя есть время, какие-нибудь примеры из художественной литературы. Знаешь, о чем речь? К примеру, человек должен идти на операцию, а тут приходит его приятель и рассказывает, что кто-то там умер под ножом с такой же точно болезнью. Или приходит священник и говорит: «Исповедуйся, сын мой, ведь никогда ничего неизвестно». Только чтобы это не были слащавые и сентиментальные истории, не хочу, чтобы ассистенты надо мной издевались. Дело в том, что писатели – их постоянная тема для шуток. Последнее время они насмехались над одним «корифеем», который в своем романе советовал ссорящейся супружеской паре завести ребенка, якобы это сцементирует их семью.

– А не сцементирует? – спросил я.

– Конечно, нет. Профессор говорит, что это еще больше усилит разлад. Конфликты переносятся на ребенка. Возможно, формально иногда такие супруги не разводятся, но ребенок вырастает в аду взаимных претензий родителей и потом часто нуждается в лечении. Лучше, чтобы они разошлись, а не рожали ребенка.

– Может, он и прав, – согласился я и пошел к себе.

На следующее утро я предложил ему поплавать на яхте, которую я уже спустил на воду.

Запах воды, красота озера, ветер, тормошащий волосы, ощущение шероховатости шкота в руке делают меня более откровенным и смелым. Я спросил:

– А что с той историей?

– С какой историей?

– Ну, то, что ты тогда говорил. О себе и той девушке в лесу…

– Ах, это… – смутился он, – просто глупость, отец. Я тебе не сказал, отец, что у меня тогда были чирьи. Они меня мучили почти целый год. Стафилококк, противная штука. Я ввел себе вакцину, и все прошло. Если у тебя будут когда-нибудь проблемы с чирьями, скажи мне. Вернулась Луция, потом у меня была другая девушка, и все идет как надо. Посмотри направо. Там тоже какая-то красотка одна плывет в лодке. Ты не можешь взять чуть правее?

Я ждал, что меня охватит радость. Но ничего подобного не произошло. Неизвестно почему я почувствовал даже некоторую грусть. Почему-то вдруг мне стало неприятно смотреть на сына, и я сделал поворот через штаг.

– Уже поздно, – сказал я, – у меня дома много работы.

Он смотрел на оставшуюся за кормой девушку.

– Прекрасно быть мужчиной, правда, отец? – сказал он, расправив свои худые плечи и продолжая смотреть в сторону лодки.

– Да, – ответил я, – а женщиной?

– Не знаю, что такое быть женщиной.

– Плохо.

– Почему плохо?

– Потому что мне жаль всех тех женщин, которые окажутся в твоих объятиях.

* * *

Так родилась история о Мартине Эвене.

* * *

Знаешь ли ты эту страну, долину Лауры, тяжелые башни замков могущественных баронов и легкие, как перышко, элегантные дачи маркизов? Юсс, Шинон, Лянже, Азей-ле-Ридо, Вилляндри, Амбуа, Шенонсо, Шомон, Валансе, Шеверни, Блуа, Шамбор, Сюлли-сюр-Луар. Огромные, похожие на слонов автобусы, треск затворов фотоаппаратов, пыль на туфлях паломников. Самая лучшая спаржа растет в окрестностях Блуа. В Турени попробуйте арбузы и капусту необыкновенного вкуса. Сказочный край, как писал Теофиль Готье. Вы помните, господа, песни Ронсара и Иоахима дю Белле? Я вас прошу отведать сыры из Оливе. Пологие холмы, известковые входы в холодные гроты, цветы глицинии. Здесь родились Декарт, Бальзак и Рабле. Что подают на обед? Свинину по-туренски с зеленой капустой, поджаренной на масле. Потом пирожное и немного фруктов, сушеные сливы. В Воврей я прошу вас попробовать колбасу из куриной грудки, щуку в масле и угря в пикантном соусе, приготовленном на вине. В Шинон подадут курицу в вине, потом голубой сыр из Оливе или сливочный анжуйский сыр. Поэт Альфред де Виньи воспевал эту страну. Что касается вин, здесь очень хорошее местное «Пино», а собранное в окрестностях Бургуй и Шинон называется «Бретон», и у него малиновый аромат. Вот сейчас, господа, вы видите собор Сен-Гатьен, где можно проследить эволюцию готического стиля. Чуть слева монастырь де ля Псалет, где известный писатель Оноре Бальзак, родившийся в 1799 году в Туре, поместил своего героя, аббата. Из собора мы на минутку зайдем во Дворец Искусств и двинемся на запад по улице Кольбера.

– Месье Эвен, вы не могли бы нас сфотографировать вот здесь, на фоне фонтана Бон?

– Ивонна, зачем ты пристаешь к месье Мартину? Не мучай его, прошу тебя.

– Месье Эвен, и здесь тоже. Я хочу получить фотографию на память. Спасибо, месье Эвен. Правду ли говорят, что у вас в Париже есть ателье, где вы снимаете голых женщин?

– Да, мадемуазель, но без намеков на порнографию.

– Что это значит, месье Эвен?

– Ивонна, перестань приставать к месье Мартину. Бог знает, что он о тебе подумает.

– Женщины бесстыдны, правда, месье Эвен?

– Нет. Я на их глазах уничтожаю негативы. Такой у меня уговор с клиентками. За это мне платят, мадемуазель.

– Вы сделаете мне снимок перед дворцом Гуэн?

– Ивонна, ведь месье Эвен тоже в отпуске, как и мы. Месье Эвен, простите, что моя дочь слишком уж любопытна и назойлива.

– Ну что вы, мадам! Она очень милая девушка. Я с удовольствием сниму ее еще раз.

– А без одежды, месье Эвен?

– Ивонна, немедленно подойди ко мне. Ты – бесстыдница.

В автобусе я к нему обратился:

– Вам везет с женщинами, месье Эвен. Они летят на вашу камеру как бабочки на свет.

– А что вам мешает тоже купить себе камеру?