Заветными тропами славянских племен

Множество свидетельств о древнейших дендрототемах сохранили русские песни. Знаменитая «Калинка-Малинка» — не что иное, как закодированный тотемный пароль, фиксировавший когда-то конкретную тотемную принадлежность. А рефрен типа «Ой, калина моя! Ой, малина моя!» сродни припевам «Ой, Дид-Ладо!» с призывами к славянским языческим Богам Диду и Ладу. Былинный Калин-царь — отголосок все тех же тотемных времен и подчас жестокого противоборства различных тотемов; лишь впоследствии произошло его совмещение с воспоминаниями о более знакомых по злодеяниям врагах, в основном — о степняках-кочевниках, что веками терзали Русь. Из того же тотемного прошлого и сказочный Калинов мост как символ кланово-племенного рубежа.

Почитание деревьев — неотъемлемая черта славянского языческого мировоззрения. Священные деревья считались покровителями общины, рода, племени, семьи, отдельных индивидов. Дендрототемы образовывали нередко такую сакральную целостность, понять которую с точки зрения ботаники не представляется возможным. В самом деле, о чем поется в часто исполняемой и поныне песне:

Из-под дуба, из-под вяза Из-под вязова коренья — Вот и кáлина, Вот и мáлина…

С точки зрения современного человека здесь — всего лишь хаотичный набор слов, сплошная бессмыслица. С точки же зрения славяниная-зычника зачин этой архаичной песни — необходимая ритуальная зддавица, позволяющая первобытному человеку перейти на биосферный уровень общения с растительной формой жизни.

Архаичным (да и современным тотемным символом России тоже) выступает белая береза. С березой связан и главный славянский весенне-летний праздник. С момента введения на Руси христианства он приурочивается к Троице (пятидесятый день после Пасхи). Последняя (седьмая) неделя после Пасхи именовалась Семиком и на нее приходились так называемые зеленые святки. Именно этот краткий период характеризуется самым богатым циклом песен, игр, хороводов, гаданий, предсказаний. Одна из самых знаменитых русских народных песен «Во поле березонька стояла» с повтором:

Некому березку заломати, Некому кудряву заломати, —

относится именно к семикско-троицким хороводным песням. Их христианская номинация чисто условная. На самом деле это самый что ни на есть древнеязыческий праздник. «Березку заломати» требовалось для того, чтобы сломать (иногда ломалась только макушка) и принести в дом, украсить его снаружи и внутри. Или чтобы поставить на видном месте и украсить лентами, бусами, платками. Или походить с ней по улице. О том, что в символом языческих семикских игрищ выступал именно женский дендрототем береза, говорят и слова песни:

Не радуйтесь вы, Дубья, вязья, Лило! Лило! Не к вам идем, Не вам песню поем, Лило! Лило! Радуйся ты, Белая береза, Лило! Лило! Мы к тебе идем, Тебе песню поем, Лило! Лило!

Гораздо чаще березку украшали прямо в лесу. И там же одновременно завивали и развивали ее ветви (откуда один из припевов «Дубинушки»: «Разовьем мы березу, разовьем мы кудряву»). Девушки плели венки и гадали о будущем. Сплетенные венки, в том числе — из дубовых или кленовых листьев — надевали на голову; на заключительном этапе обряда их чаще всего уничтожали: сжигали на костре, бросали в воду, в колодец, забрасывали на дерево, относили на кладбище. Часть венков сохраняли, используя затем для лечения, защиты полей от градобития, относили в огороды против вредителей. Повсеместно практиковалось гадание по венкам: их бросали в реку и по движению в воде пытались узнать судьбу (рис. 50); оставляли на сутки во дворе, примечая, чей венок завянет (тому грозит несчастье); подкладывали на ночь под подушку, чтобы увидеть вещий сон. Купальские венки, как и троицкие, использовались для защиты дома, скота, посадок: их вешали над дверями, клали на грядки, надевали на рога коровам «против ведьм» и т. д. и т. п.

Бросание венка в реку или полноводный ручей в целях предвидения будущей супружеской жизни носило сугубо сексуально-эротическое содержание: вытянутая река (ручей) олицетворяло мужское естество, венок, соответственно, — женское, а обряд бросания имитировал их соитие. Кроме того, В венках из цветов, трав листьев и веток естественным образом соединилась символика вечного возвращения растительной жизни и небесно-космического круговорота, тайна жизни и тайна смерти. Магические функции венков чрезвычайно разнообразны: величальная (увенчание головы победителя или надевание цветочной гирлянды на шею); дожиночная, связанная с завершением сбора урожая; свадебная (откуда возникло само понятие «венчание»); погребальная (похоронные венки, надеваемые на усопшего или возлагаемые на могилу) и т. д.

Магический смысл имеет уже сама форма венков — круг, тор, колесо, что полностью соответствует матриархальной семантике и распространяется на другие предметы, имеющие вагинальную форму — с отверстием посередине: кольца, обручи, звенья цепи, навершие ключей, выпечку — калачи, бублики, баранки и т. п. В фольклоре эти и другие аналогичные символы облекались в образно-иносказательную форму. Так, в былине о Ставре Годиновиче, известной еще по «Сборнику Кирши Данилова», акт любовного соития описывается при помощи традиционных метафор. Поэтические строки произносятся неузнанной молодой женой героя — Василисой Микулишной (предположительно дочерью Микулы Селяниновича), переодетой в мужское платье:

«Гой еси, Ставер, веселой молодец, Как ты мене не опозноваешь, А доселева мы с тобой в сайку игрывали: У тебя-де была свайка серебреная, У меня кольцо позолоченное, И ты меня поигрывал, А я тебя толды-вселды».

В другом варианте былины, записанной П. Н. Рыбниковым в Кижах Олонецкой губернии от крестьянина А. Е. Чукова, меняются образы, но не меняется символика женского и мужского начал:

«Ты помнишь ли, Ставер, да помятуешь ли, Мы ведь вместе с тобой в грамоты училися: Моя была чернильница серебряная, А твое было перо позолочено? А я-то помакивал тогда-всегда, А ты-то помакивал всегда-всегда?»

Круг, олицетворяющий женское начало, одновременно символизирует и оберегательные функции женской утробы, с которыми связано множество древних ритуалов: очерчивание кругом как защита от невзгод и несчастий, доение или процеживание молока сквозь венок, а также пролазание, протаскание, наблюдение, переливание, умывание, еда и питье — и все через венок. Вера славян в волшебную силу венка наглядно проявляется в их полифункциональном использовании в архаических празднествах — святочных, масленичных, троицких, купальских.

На Семик с утра до ночи водились женские хороводы. Праздник был исключительно женский (рис. 51), уходящий своими корнями в матриархальную старину; мужчины к нему и близко не подпускались, лишь позднее нравы несколько смягчились. Праздновалось само таинство жизни, олицетворяемое женщиной. И березка символизировала это таинство, выступая подлинным Древом жизни. Аналогичную символическую нагрузку носили и другие тотемные растения. Например, как установили этнологи, заламывание (ломание) калины[11] и некоторых других кустарниковых растений в женских славянских обрядах и магии имело глубокий сексуальный смысл и олицетворяло для девушек предстоящее лишение девственности (дефлорацию), которая когда-то поощрялась именно на семикскую неделю.

Пик неформальных семикско-троицких празднеств приходился на Духов день. Вопреки общеизвестным религиозным истолкованиям, именно в этот день до предела обнажалась подлинная подоплека древних языческих обрядов и их ярко выраженная сексуально-оргиастическая сущность. До недавнего времени истинный смысл троицкой обрядности был известен ограниченному кругу людей: непосредственным участникам, наблюдателям и этнографам-фольклористам. Последние, однако, не могли опубликовать собранные сведения из-за их откровенной «срамоты». Лишь в самое последнее время в научной печати появились тексты языческого происхождения.

Срамные троицкие песни исполнялись исключительно женщинами, изобиловали ненормативной лексикой, носили вызывающе похабный характер и сопровождались плясками со столь же выразительной жестикуляцией. О матриархальных пережитках свидетельствует также и непременное изготовление чучела бабы с подчеркнуто большими грудями. Оно делалось из двух березок, обряжалось в платье, украшалось лентами и в долгом шествии с песнями и танцами относилось к реке, раздевалось и топилось. Это языческое шествие с трясучкой и ловлей мужчин во многом напоминает аналогичные ритуальные действия, устраиваемые во время античных дионисий и вакханалий.

Береза — не просто дерево женского рода. Она — символ Женского начала, несущий на себе печать далекой матриархальной эпохи. С наступлением и победой патриархата появились новые тотемные предпочтения и соответствующие дендрические символы. У древних славян таким священным (и одновременно тотемным) деревом стал дуб, символизирующий Мужское начало. В украинских народных песнях мужчины по сей день сравниваются с дубами:

Похилився дуб дубови, Поклонився кум кумови, За любую гостинойку, За красную бесидойку!

На каком-то этапе славянского этногенеза дуб сделался даже символом и гарантом брака. В некоторых местностях Белоруссии до начала ХХ века сохранялся по сути своей языческий обычай — получать благословение на бракосочетание у заветного дуба. Брачащиеся шли в лес к вековому дереву, обходили его три раза и только после этого считались мужем и женой. Славяне относились к дубу, как мудрому мыслящему существу, принимая ответственное решение, обращались к нему за советом, сверяли с ним свои замыслы и поступки. У русских это сохранилось по сей день, чуть ли не в генетической памяти. Достаточно вспомнить хрестоматийный эпизода «Войны и мира» — мысленный разговор Андрея Болконского с дубом по возвращении из рязанского имения графа Ростова и судьбоносной встречи с Наташей:

«Старый дуб, весь преображенный, раскинувшись шатром сочной, темной зелени, млел, чуть колыхаясь в лучах вечернего солнца. Ни корявых пальцев. Ни болячек, ни старого горя и недоверия — ничего не было видно. Сквозь столетнюю жесткую кору пробились без сучков сочные. Молодые листья, так, что верить нельзя было, что этот старик произвел их. „Да, это тот самый дуб“, — подумал Андрей, и на него вдруг нашло беспричинное весеннее чувство радости и обновления. Все лучшие минуты его жизни вдруг в одно и то же время вспомнились ему. И Аустерлиц с высоким небом, и мертвое укоризненное лицо жены, и Пьер на пароме, и девочка. Взволнованная красотой ночи, и эта ночь, и луна — и все это вдруг вспомнилось ему. „Нет, жизнь не кончена в тридцать один год, — вдруг окончательно, беспременно решил князь Андрей. — Мало того, что я знаю все то, что есть во мне, надо, чтоб и все знали это: и Пьер, и эта девочка, которая хотела улететь в небо. Надо, чтобы все знали меня, чтобы не для одного меня шла моя жизнь…“»

Но не только это — в славянском миросозерцании дуб, как правило, олицетворял Мирвое (Космическое) древо. Помните: «На море-океане, на острове Буяне стоит дуб зеленый…»? О чем это? Да о Вселенском древе, известном в культурах всех архаичных народов! Образ Мирового (Космического) древа проходит через историю всех древних цивилизаций — древнеиндийской, древнекитайской, древнеегипетской, шумеро-аккадской, ассиро-вавилонской, хеттской, древнееврейской, древнеиранской, ацтекской, инкской. Этот же символ сопровождает верования и миропредставления многих оседлых и кочевых народностей Евразии, островитян Полинезии, Индонезии, индейцев обеих Америк и некоторых аборигенов Африки. В славянском космическом миросозерцании древо жизни трансформировалось в основном в фольклорный образ дуба, который в виде архетипа коллективного бессознательного прошел через века и тысячелетия и сохранился до наших дней — все такой же мощный и неувядающий, как бессмертные пушкинские стихи: «У лукоморья дуб зеленый; / Златая цепь на дубе том…». Та же самая мифологема — но на тысячелетее раньше — укоренилась в славянском фольклоре. В архаичной украинской песне поется — правда, о двух дубах на острове посреди моря:

Колись то було з початку свита, Тоди не було неба, ни земли, Неба, ни земли, нем сине море, А сред моря та два дубойки, Сили упали два голубойки, Два голубойки на два дубойки.

Есть свои изобразительные традиции и у русского народа. Древо жизни (Мировое древо) — излюбленная тема русских вышивальщиц и мастеров (рис. 52), хотя те знать не знали об истинном содержании замысловатого узора. Но передаваемый от поколения к поколению незыблемый мифологический код позволяет расшифровать сложный орнамент, объединяющий Жизнь, олицетворяемую самим древом, и Космос, представленный многочисленными и разнообразными солярно-астральными знаками.

Истинное назначение символа мирового древа раскрывается в «Слове о полку Игореве», где вещий Боян «растекался мыслью по древу». Хотя существуют десятки разнообразных интерпретаций данного образа, — истина, по-видимому, все же заключается в буквальном толковании «растекания мысли по древу», если принять, что символ древа — опорный образ мысли, помогающий сказителю или прорицателю воссоздать закодированный скрытый смысл. Точно так же сибирский шаман, у которого мировое дерево изображено на длиннополом костюме, сшитом из шкур (а эпитет Бояна — вещий, то есть «ведающий, владеющий тайным, колдовским знанием», напрямую сближает его с древними языческими жрецами и шаманами), впадал в экстаз, сообщает загипнотизированным слушателям о своем путешествии (полете) по стволу и ветвям древа в скрытые, недоступные непосредственному созерцанию миры (рис. 89).

Собирательный образ Космического древа в представлении всех славянских народов рисует древнее предание, сохранившееся среди южных славян (правда, здесь дуб замещен вязом):

«Ось мира есть святое дерево — ясень. Его высокая вершина превышает горные вершины и шесть небес и поднимается до седьмого неба, по которым в своих светлых палатах пребывает верховный Бог Сварун [Сварог. — В. Д.]. Насколько вершина ясеня, дерева мира, высока, настолько корень его глубок; корни его простираются по всему подземному царству Чернобога. Корень его четверолапый: один корень идет на юг, второй — на восток, третий тянется к северу, четвертый — к западу. Под ясенем простирается земля. Мелкие сережки в его ветвях — солнце, месяц и звезды. Так ясень связывает подземное царство, землю и небо. Из-под дерева мира бьет ключ чистой, живой воды, которая оздоровляет и воскрешает из мертвых. У ключа сидят три предсказительницы, верные прислужницы. Одна знает, что было, другая — что будет, а третья — то, что есть. Они решают, чему быть. Больше того — определяют всякому его судьбу: хорошую или плохую. Так они, обещая и жизнь и смерть, трудятся над возникновением жизни».

В поэтической форме космический смысл, закодированный в мифологеме Мирового древа, проникновенно раскрыл Вячеслав Иванов:

Так Древо тайное растет душой одной Из влажной Вечности глубокой, Одетое миров всечувственной весной, Вселенской листвой звездноокой: Се Древо Жизни так цветет душой одной.

Но еще Гоголь в «Вечерах на хуторе близ Диканьки» напоминал: «Есть где-то, в какой-то далекой земле, такое дерево, которое шумит вершиною в самом небе, и Бог сходит по нем на землю ночью перед светлым праздником…» Здесь Мировое древо представлено как космическая дорога Богов. Множество подобных легенд собрано и опубликовано А. Н. Афанасьевым во 2-м томе «Поэтических воззрений славян на природу» — от устных сказаний до письменных апокрифов. В апокрифической беседе Панагиота с Фрязином Азимитом (по рукописи XVI века) космическое мировое древо описано следующим образом: «А посреди рая древо животное, еже есть божество, и приближается верх того древа до небес. Древо то златовидно в огненной красоте; оно покрывает ветвями весь рай, имеет же листья от всех дерев и плоды тоже; исходит от него сладкое благоуханье, а от корня его текут млеком и медом 12 источников».

Молочный источник (река) около огненного златовидного древа, достигающего небес, — это смутный намек на Млечный путь — звездный Стержень видимого Космоса — и одновременно воспоминание о Стране Блаженных (Гиперборее), где царствовал Золотой век. По убеждению представителей мифологической школы в фольклористике (к ней принадлежал и А. Н. Афанасьев), — мировое древо вообще является символом небесно-космической иерархии мира. Оно повернуто кроной к земле, а ствол и корни уходят в неоглядные дали Вселенной. Видимая вершина, с точки зрения мифологов, — это доступные земному наблюдателю тучи и облака. Мнение достаточно распространенное, в XIX веке оно доминировало. Но традиции подобных взглядов уходят в самые глубины народного миросозерцания. Один из вариантов самого известного и древнейшего зачина русских заговоров гласит: «На море на Океане, на острове на Кургане стоит белая береза, вниз ветвями, вверх кореньями».

Но вернемся к дубу — самому почитаемому дереву славян (а равно германцев и кельтов). Еще в XII веке в немецком «Житии Оттона, епископа Бамбергского» рассказывалось о верованиях балтийских славян-поморян:

«Был также в Штетине огромный густолиственный дуб, под ним протекал приятный источник; простой народ почитал дерево священным и оказывал ему большое чествование, полагая, что здесь обитает какое-то божество».

Поморяне естественно умоляли католических миссионеров не трогать языческой реликвии. Куда там — срублен был не только священный дуб, но истреблены также те, кто ему поклонялся. Немецкий хронист упоминает «какое-то божество». Речь идет о главе позднейшего древнеславянского пантеона — громовержце Перуне (рис. 53).

Бог грозы, грома и молнии Перун — русский аналог эллинского Зевса, римского Юпитера, ведийского Индры, литовского Перкунаса (у последнего даже корень общий с русским теонимом) и других древних божеств.

У Перуна рост могучий, Лик приятный, ус златой, Он владеет влажной тучей, Словно девой молодой. …………………………… У Перуна знойны страсти, Но, достигнув своего, Что любил он — рвет на части, Тучу сжег — и нет его. Константин Бальмонт

Как верховный владыка языческого пантеона дохристианской Киевской и Новгородской Руси Перун считался также покровителем князя и его дружины, принимая на себя одновременно и функции бога войны. Не стоит тешиться заблуждением, что вера в Перуна сама собой сошла на «нет» после того, как Владимир Святой повелел разрушить все языческие святилища, а деревянное изваяние Перуна бросить в Днепр. Еще в XIV веке священнослужители продолжали жаловаться: «Но и ныне по украинам молятся ему, проклятому богу Перуну».

А у болгар славянский громовержец почитался до недавнего времени: во время засухи для вызывания дождя практиковалось некое языческое действо с ряжением молодежи и хождение по домам с пением, прославляющим Перуна в надежде, что он как владыка грозы, молнии и грома ниспошлет на страждущую землю долгожданный дождь. В рукописи XVIII века «История во кратце о болгарском народе славенском», принадлежащей Спиридону Иеросхимонаху и опубликованной в Софии в 1900 году про то говорится:

«И сего перуна Болгары почитают: во времена бездождия, собираются юноши и девицы и избирают одного или от девиц. Или от юношей, и облачают его в мережу [здесь — ячеистая ткань, скорее всего старая рыболовная сеть. — В. Д.], как в багряницу [здесь — карнавальная мантия красного цвета. — В. Д.], и сплетают ему венец из бурьянов в образе царя перуна, и ходят по домам, играюще и спевающе, часто поминая беса того и поливая водой и перуна того, и сами себя…»

Должно быть, так прославляли и призывали славяне своего верховного бога на протяжении многих тысячелетий. На Руси издревле существовало поверие, что Перун оставляет на земле следы, обладающие магическим и целебным действием. К таковым до возникновения научной археологии (а в народном миросозерцании — чуть ли не до начала нынешнего века) молва относила так называемые «громовые камни», кои в действительности оказались изделиями первобытных людей — рубилами, каменными ножами, топорами, наконечниками для копий и т. п. Есть, однако, любопытные нюансы. Карельский археолог А. П. Журавлев описал каменное долото, передаваемое из поколения к поколению и считаемое «концом грома» Ильи-пророка. Тщательно отшлифованная сланцевая «сигара» (длиной 34 см, толщиной 6 см, весом 2 кг) принадлежала известной сказительнице А. Ф. Никифоровой и считалось наделенным колдовской и целительной силой. В других случаях похожие фаллоподобные камни использовались в сексуальной магии.

По сей день повсеместно сохранились и другие рудименты былых верований, которые подчас приняли неузнаваемую форму. Кто бы мог догадаться, что разудалое народное битьё горшков лишь сравнительно недавно превратилась в невинную игру. Подлинные ее истоки — в традиционных кровавых жертвоприношениях языческому богу Перуну. Его священной птицей и, соответственно, символом считался петух. Потому-то и в качестве основной жертвы владыке славянского пантеона служили именно петухи. Их резали дружинники князей Олега и Святослава у священного дуба на днепровском острове Хортица (будущем становище Запорожской Сечи) перед тем, как спуститься на челнах к Черному морю и далее под парусами пройти к Царьграду. Их режут и поныне по глухим деревням — причем именно в Ильин (Перунов) день.

Впрочем, наиболее впечатляющее жертвоприношение во времена языческого поклонения Перуну заключалось в другом. Петухов закапывали в землю так, что на поверхности оставалась одна голова. Затем каждому желающему завязывали глаза, давали в руки короткую жердь, раскручивали и оставлялли один на один с волей Судьбы. Попадешь и размозжишь со всего размаха петушиную голову — значит, ты угоден Перуну, он принимает требу и берет человека под свое покровительство. Не попадешь — знать, не судьба и на благосклонность богов вряд ли стоит рассчитывать. В первозданном виде этот древний обычай сохранился у лужицких сербов с той разницей, что по жертвенному петуху бьют не жердью, а цепом (рис. 54). В остальном славянском мире после искоренения долго сопротивлявшегося язычества петухи были заменены обыкновенными горшками. Схема же самого игрища и неподдельный азарт участников практически не изменились.

Когда-то в честь Перуна приносились в жертву не только петухи, но и быки. Традиция восходит к более чем отдаленным временам и хорошо известна на примере впечатляющих жертвоприношений эллинов громовержцу Зевсу — будничных и праздничных, когда одновременно забивалось сразу сто быков (такая торжественная жертва именовалась гекатомбой). Именно отсюда и тянется прямиком ниточка к славянским требам в честь Перуна, приуроченные после принятия христианства к Ильину дню. Подобные ритуалы еще в начале нынешнего века практиковались на Русском Севере.

Вот как описывает такой обряд в Олонецком крае этнограф и фольклорист Елпидифор Васильевич Барсов (1836–1917), особо подчеркивая при этом, что весь ритуал, несмотря на участие в нем православного священника, калькирует празднество в честь языческого громовержца Перуна. Испокон веков бытовал среди олонецких крестьян обычай убивать в честь Ильи-пророка заветного быка. Более того, именно с этого момента велся отсчет всех времен года (что лишний раз свидетельствует о глубочайшей древности самого обряда). В урочный час приводили к церкви одного или нескольких «завиченных» (заветных) быков. Если жертвенных животных было несколько, то бросали жребий, кому из них быть первым. Хозяин избранного быка, получив благословение священника, отрезал у жертвы кончик правого уха и передавал его в часовню. Затем быка отводили на поварню, убивали, разрубали и варили большими кусками (от 4 до 8 фунтов), при этом мясо прикрепляли к краям котла ивовыми прутьями. Голову и бульон отдавали нищим, а правую заднюю ногу на причет церковный. По окончании вечерни или обедни священник с причетниками освящал жертву, и народ тотчас же бросался делить Ильинскую жертву. Поделив Ильинское мясо, все отправлялись на луг, где устраивалась общая трапеза. Кости сохранялись — они считались приносящими счастье и увеличивающими (утраивающими) богатство. В описанном обряде причудливо переплелись и ужились языческие и православные обычаи…

Ильин день — один из тех праздников, корни которого уходят в самые заветные глубины архаичного народного мировоззрения, затрагивая фундаментальные первоосновы бытия и глубочайшие человеческие ценности. Ибо Ильин день естественным образом наложился на древний Перунов день — 2-го августа. По старому стилю Ильин день падал на 20-е июля, но и тогда считалось, что именно с этого дня кончается лето и начинается осень. Рановато, что и говорить, по нынешним меркам: как-никак — всего лишь середина лета. Но в народе считали по-другому: «Илья лето кончает, жито зажинает; первый сноп — первый осенний праздник!», «На Илью до обеда — лето, после обеда — осень!».

Илья (правильнее — Илия) — библейский праведник, живым взятый на небо. Он умчался туда на огненной колеснице (рис. 55) и с тех пор заведует там молниевым и громовым хозяйством, объезжая небосклон на упряжке чудесных коней. Гром происходит от стука колес его колесницы по небесной мостовой, а молнии — стрелы, коими грозный пророк иничтожает нечистую силу. По существу ветхозаветный сюжет с вознесением Ильи-пророка — одно из архаичных описаний путешествия в космическое пространство. И сам Илья — фигура воистину космическая. Один из древнерусских духовных стихов подчеркивает это с необычайной эмоциональной силой:

Как сойдет с неба Илья-пророк, — Загорится Матушка Сыра Земля, С востока загорится до запада, С полуден загорится да до ночи. Выгорят горы с раздольями, И выгорят лесы темные. И сошлет Господи потопие, И вымоет Матушку Сыру Землю…

К тому же в народном сознании Илья-пророк зачастую сливался с образом другого Ильи — Муромца (рис. 56). О грозе нередко говорили: «Илья Муромец по небу на шести жеребцах ездит». И, наконец, Илья-пророк никак не отделялся от предшествовавшего ему бога-громовника Перуна, праздник которого в заветный летний день отмечался славянами на протяжении многих тысячелетий. Новая религия просто вынуждена была приспособиться к этой незыблемой древней традиции.

Тотемные предпочтения русского народа и тотемные реликты далекого прошлого явственно обнаруживаются, например, в причитаниях Северного края, например, в плаче (точнее было бы сказать — вопле), когда профессиональная плакальщица, используя в течение веков и тысячелетий выработанные клише, обращается к покойнику с такими словами:

Хоть с чиста поля явись ясным соколом, Хоть с глубокого озера серой уточкой, Хоть с погоста прилети да сизой галочкой. <…> Хоть с-под кустышка приди да серым заюшкой, Из-под камышка явись да горностаюшком…

Принадлежность конкретного тотема какому-либо роду-племени или, что одно и то же, принадлежность какого-то семейно-кланового или половозрастного образования конкретному тотему наглядно демонстрирует узнавательно-разграничительную функцию последнего, что помогает выявить себе подобных или отличать своих от чужих. В частности, это проявляется в особенностях одежды, головного убора, прически, украшений, косметики, татуировок, которые, как показывают данные археологии, в древности были распространены повсеместно. Например, русский женский головной убор кика по форме напоминает птицу, а его название происходит от названия лебединого крика — кика (кикать — «кликать, кричать»). Отсюда же и древнегреческое наименование лебедя — «Кикн» (так звали и сына Аполлона, превращенного после смерти в созвездие Лебедя).

Тотемное прошлое живет и во множестве русских фамилий, восходящих к древним обозначениям тотемной принадлежности людей. Сами фамилии сравнительно недавнего происхождения. У простого люда они появились после отмены в России крепостного права. Речь, конечно, не идет о христианских именах, имеющих, в свою очередь, греческое, римское или библейское происхождение. Если открыть ономастиконы (сборники, составленные филологами на основе анализа разного рода документов прошлого), то обнаружится великое множество тотемных имен, принадлежавших нашим предкам вплоть до Петровской эпохи. Вот лишь некоторые из них, взятые наугад из именословов Н. М. Тупикова («Словарь древнерусских личных собственных имен». СПб., 1903) и С. Б. Веселовского («Ономастикон». М., 1974):

• звериные: Баран, Барсук, Бобр, Бык, Белка, Волк, Выдра, Горностай, Жеребец, Заяц, Зубр, Кобыла, Коза, Козел, Конь, Корова, Кот, Кошка, Куница, Лиса, Медведь, Мышь, Овца, Пес, Свинья, Собака, Соболь, Тур, Хомяк;

• птичьи: Воробей, Ворона, Гоголь, Голубь, Грач, Гусак, Дрозд, Дятел, Жаворонок, Журавль, Коростель, Коршун, Кречет, Кулик, Курица, Лебедь, Лунь, Орел, Селезень, Сова;

• рыбьи: Ерш, Карась, Рыба, Севрюга, Щука;

• растительные: Береза, Гриб, Груша, Дуб, Калина, Капуста, Крапива, Липка, Мухомор, Осина, Ракита, Репа, Орех;

• прочие: Блоха, Жаба, Жук, Комар, Мизгирь, Муравей, Муха, Паук, Пчелка, Рак, Таракан, Шершень.

Все эти древнерусские имена и прозвища как наследие еще более древних русских, славянских, индоевропейских и доиндоевропейских тотемов стали неотъемлемой стороной современной жизни, войдя в живые русские фамилии.

Откуда же взялось такое множество тотемов, каковы причины их дробления и появления новых? Данные процессы обусловлены вполне понятными, естественными причинами. Человек вообще стремится всячески подчеркнуть свою уникальность, обособить место и условия своего существования, обозначив по возможности разного рода отличительными особенностями в одежде, жилище, манере поведения и общения, а также в символике, наглядно выражающей такие особенности. При смене поколений, распаде этнических структур, обособлении семей каждое новое социально-этническое образование придерживается, как правило, сложившихся и усвоенных традиций, но одновременно стремится к выпячиванию собственных неповторимых черт. При резкой ломке условий жизни, при смене жизненных ориентаций и парадигм отказ от прежних традиций и переход к новым ценностям осуществляется в демонстративно подчеркнутой форме и сопровождается принятием новой символики, в том числе и в области родоплеменной принадлежности. Отсюда такое обилие и разнообразие тотемов, возникших не в раз, а на протяжении веков и тысячелетий.

* * *

Что касается архаичной славянской космогонии, то, базируясь на древнейших индоевропейских и доиндоевропейских воззрениях, он а также не избежала следов тотемизма. В космогонических мифах многих народов мира творцами Вселенной (или уже земного мира) выступают, как правило, утки или гуси (лебеди). Наиболее распространенным сюжетом является сотворение мира уткой, плавающей по безбрежному мировому океану. В одних вариантах (русский, мордовский, марийский, волжско-булгарский) утка (гоголь) достает кусочек земли со дна первичного океана и творит земной мир. Изображения этого акта встречаются на многочисленных древних украшениях и орнаментах — вплоть до трансформированного образа в узоре на белокаменном Георгиевском соборе в Юрьеве-Польском (рис. 57). Данный сюжет получил отображение также во многих древних предметах прикладного искусства, найденных археологами в различных местах и ныне хранящихся в музеях России. Так, в Государственном музее Республики Татарстан (Казань) демонстрируется золотое височное кольцо (предположительно XII века) из Мокрокурналинского клада, где традиционная космическая спираль совмещена с космотворящей птицей, держащей в клюве комочек земли (рис. 58). Аналогичные изображения птицы известны повсюду (рис. 59).

По другому варианту, дошедшему через карело-финский эпос «Калевала», космическая утка сносит шесть золотых яиц, роняет их в океан-море, а затем:

Из яйца, из нижней части, Вышла мать-земля сырая; Из яйца, из верхней части, Встал высокий свод небесный, Из желтка, из верхней части, Солнце светлое явилось, Из белка, из верхней части, Ясный месяц появился; Из яйца, из пестрой части, Звезды сделались на небе…

В космогонии Древнего Египта (гермопольская версия) бытовал аналогичный сюжет — только вместо утки выступал белый гусь Великий Гоготун: он снес яйцо, из которого родился Бог Солнца, рассеяв тьму и хаос, что свидетельствует об общих мифологических воззрениях тех пранародов, которые положили начало и древним египтянам, и древним индоевропейцам, и древним финно-угорцам. В других текстах голос космотворящей птицы — дикого гуся Великого Гоготуна — прорезал бесконечное безмолвие хаоса, «когда в мире еще царила тишина». По одним источникам, яйцо несло в себе птицу света, по другим — воздух.

Птица, которая выступает творцом (демиургом) мира у разных народов, иногда меняет свое обличие. У североамериканских индейцев тлинкитов — это ворон, у якутов — ворон, утка и сокол, у некоторых австралийских племен — орел-сокол. В русской традиции Птица-Космотворец — как правило, селезень (гоголь) или изредка какая-либо другая водоплавающая птица (например, лебедь). Народ свято хранил в памяти наидревнейшие представления о сотворении мира. Один из великих русских фольклористов Павел Николаевич Рыбников (1831–1885) (рис. 60) в середине прошлого века записал краткий христианизированный вариант доарийской легенды у крестьян Заонежья (сам текст является типичным образцом народного двоеверия):

«По досюльному Окиян-морю плавало два гоголя: один бел гоголь, а другой черен гоголь. И тыми двумя гоголями плавали сам Господь Вседержитель и Сатана. По Божию повелению, по Богородицыну благословению, Сатана выздынул со дна моря горсть земли. Из той горсти Господь-то сотворил ровные места и путистые поля, а Сатана наделал непроходимых пропастей, щильев и высоких гор. И ударил Господь молотком в камень и создал силы небесные; ударил Сатана в камень молотком и создал свое воинство. И пошла между воинствами великая война; по началу одолевала было рать Сатаны, но под конец взяла верх сила небесная. И сверзил Михайла-архангел с небеси сатанино воинство, и попадало оно на землю в разные места: которые пали в леса, стали лесовиками, которые в воду — водяниками, которые в дом — домовиками; иные упали в бани и сделались банниками, иные во дворах — дворовиками, а иные в ригах — ригачниками».

Древнейшие доарийские представления об участии птицы (утки) в сотворении мира сохранились в космогоническом апокрифе XVII в. из библиотеки Соловецкого монастыря. Текст христианизирован, но в нем настолько явственно присутствует добиблейский пласт, что в результате действующими лицами оказываются два Бога — христианский и дохристианский, выступающий в виде птицы — Селезня (гоголя). Поле действия апокрифа — мир до сотворения, когда в нем не было ничего, кроме воды (первичный космический океан), по которому и плавала Божественная птица. «И рече Бог: ты кто еси? Птица же рече: аз если Бог… Бог же рече: ты откуда бо? Птица же рече: от вышних. И рече Бог: дай же ми от нижних. И понре птица в море и согна пену, яко ил и принесе к Богу и взя Бог ил в горсть и распространи сюду и овоюду, и быть земля…». Интересно, что дохристианский Бог-Птица оказывается более могущественным, чем библейский Бог. Первому, а не второму дано достать и принести землю со дна океана. И именуется Бог-Птица в апокрифе Вышним (аналогично общеарийскому Вишну). За что библейский Бог, согласно апокрифу, и наименовывает своего конкурента Сатанилом, которого «престал над звездами», а там он «воевода небесным силам, надо всеми старейшина».

Данный сюжет, где народная космогония перемешана с библейской, встречался и фиксировался повсеместно — от Севера до Юга. Апокриф — сказание о творении мира уткой-гоголем — имел широкое хождение на Руси, куда он попал из Болгарии (интересно, что в самой Болгарии обнаружен лишь один-единственный оригинальный список, в то время как в России известно их несколько). Однако было бы неверно ограничивать легенду о Боге и Сатаниле одной лишь библейской традицией, как это делали некоторые исследователи. К данному вопросу постоянно обращаются славянские ученые. Подробнейший анализ древнерусских, древнеславянских и других космогонических легенд дан, к примеру, в фундаментальном исследовании академика А. Н. Веселовского «Разыскания в области русского духовного стиха»: XI. Дуалистические поверья о мироздании (СПб., 1889); ХХ. Еще к вопросу о дуалистических космогониях (СПб., 1891). Из современных работ можно отметить монографию В. С. Кузнецовой «Дуалистические легенды о сотворении мира в восточнославянской народной традиции» (Новосибирск, 1998).

В названных и других работах утверждается, что миф о космотрворящей птице имеет недавнее происхождение и заимствован из еретической богомильской литературы. Такое предположение однако совершенно неприемлемо. Апокриф опирался на древнейшие космогонические представления, прямого отношения к Библии не имевшие. Повсеместность распространения легенды о творении мира при участии птицы — практически на всех континентах земли — лучшее тому доказательство. Болгарские богомилы черпали свои идеи из разных источников — дохристианских и нехристианских. Отличительной чертой богомильской ереси, возникшей в Х веке в Болгарии и жестоко подавленной светскими властями и ортодоксальной церковью, являлось в частности, что сектанты черпали свои идеи из манихейства, названного так по имени персидского реформатора зороастризма Мани (ок. 216 — ок. 273).

В основе манихейства, на 90 % состоявшего из более древних зороастрийских идей, лежало очень простое, а потому — исключительно привлекательное представление о том, что весь мир и все живое в нем делится на две непримиримые части, находящиеся друг с другом в непрестанной борьбе — Добро и Зло, которые могут конкретизироваться в Истине и Лжи, Правде и Кривде, Свете и Тьме, Черном и Белом. Между противоположными Началами идет никогда непрекращающаяся война (причем победа периодически оказывается то на одной, то на другой стороне). Именно в силу такой простоты и привлекательности манихейство просуществовало более тысячи лет после мученической кончины его основателя (по приказу шаха с пророка Мани живьем содрали кожу). В разных странах и в разные времена ересь принимала разные обличия. Типичным и наиболее известным примером, помимо богомильства, является также альбигойство в Западной Европе. Но и то и другое связано с христианством: в первом случае — с православием, во втором — с католичеством. Однако манихейство было распространено повсеместно в Европе и до утверждения христианства. В том числе и среди славян-язычников, у которых существовали даже два особых бога, выражающих суть манихейской доктрины — Белбог и Чернобог.

Здесь, однако, имеется один весьма существенный нюанс. Вряд ли архаичное представление деления Мира на Добро и Зло была воспринята древними славянами от пророка Мани или проповедников его учения. Скорее всего, дуалистическое видение наших предков и прапредков — наследство иных времен, общей индоевропейской, арийской и гиперборейской культуры. Древнерусское устное народное творчество насквозь пронизано дуальным мировоззрением, то есть представлением о Вселенной как арене борьбы Добра со Злом. Самая древняя потаенная книга Древней Руси, получившая наименование Голубиной (Глубинной) (рис. 61) книги, раскрывает суть дуальной концепции мироздания в форме поэтической притчи о двух (космических) зайцах, олицетворяющих Правду и Кривду. В одной из записей, сделанных на Русском Севере, это представлено так:

…Как два заяца во поле сходилися, Один бел заяц, другой сер заяц, Как бы серой белого преодолел; Бел пошел с Земли на Небо, А сер пошел по всей земли, По всей земли, по всей вселенныя… Кой бел заяц — это Правда была, А кой сер заяц — это Кривда была, А Кривда Правду преодолела, А Правда взята Богом на небо, А Кривда пошла по всей земли, По всей земли, по всей вселенныя, И вселилась в люди лукавые…

Изумительный образец народного космизма! Но он не единственен. Древнейшее происхождение дуального мировоззрения доказывают и архаичные космогонические легенды, известные у многих народов, где в качестве творящего первоначала выступают две птицы. Они представляют Добро и Зло, но, в соответствии с более поздней релизиозной традиции, оказываются Богом и сатаной.

Сказанное прекрасно демонстрируют богомильские тексты. Сохранились они, в основном в архивах инквизиции, которая на протяжении всего своего существования вела беспощаднуб борьбу с популярным в народе учением (к XIV веку богомильство распространилось не только среди славян Балканского полуострова, но и получило достаточно широкую поддержку в Южной Европе и Византии). Ниже приводится отрывок из «Тайной книги богомилов», написанной на болгарском языке и красноречиво свидетельствующий не только о манихейских, но и о древнейших индоевропейских и доиндоевропейских корнях крамольного учения:

«Сатана был творцом всех вещей и подражал Отцу моему [текст написан от лица апостола Иоанна. — В. Д.]. Он спускался с неба в преисподнюю, а из преисподней восподнимался к престолу невидимого Отца. И видя славу Того, кто движет небесами, замыслил он поместить обиталище свое над облаками и захотел стать подобным Всевышнему. И, сойдя на воздух, сказал он ангелу, повелевавшему им: „Открой врата воздушные!“ И тот открыл. Потом, устремившись вниз, встретил он ангела, повелевавшего водами, и сказал ему: „Открой врата водные!“ И тот открыл.

И, спускаясь, очутился он перед лицом земли, покрытой водою. И, проникнув под землю, нашел он двух лежащих на воде рыб в одной упряжке, подобно волам на пахоте. По воле невидимого Отца подпирали они землю с Запада до Востока. И когда спустился он еще ниже, то встретил нависшие облака, держащие море, а еще ниже обнаружил пекло, то есть геенну огненную. Дальше он не мог спуститься из-за жара от пылающего огня. Тогда, исполнившись злобой, воротился Сатана назад, и появился перед ангелом воздуха я перед тем, кто стоял над водами, и сказал им: „Это все — мое. Ежели послушаетесь меня, помещу я свое обиталище над облаками и уподоблюсь Всевышнему. И ежели подниму одни воды на эту твердь, а другие соберу в широкие моря, тогда не будет воды на всей поверхности земли. И стану царить я с вами на веки вечные“. Сказав это, поднялся он к другим ангелам до самого пятого неба и каждому из них говорил: „Сколько должен ты хозяину своему [Богу]?“ Первый ответил: „Сто мер пшеницы“. И сказал ему Сатана: „Возьми перо, чернила и пиши: шестьдесят“. И второго спросил: „А ты сколько должен хозяину своему?“ Ответил он: „Сто больших кувшинов масла“. „Садись, — сказал Сатана ему. — и пиши: пятьдесят“. И поднимаясь на небеса до самого пятого неба, повсюду говорил он так, совращая ангелов невидимого Отца.

И раздался глас от престола Отца, глаголящий: „Что ты творишь, отцеотступник и совратитель ангелов? Ты, источник греха, делай то, что задумал!“ Тогда приказал Бог-Отец ангелам своим: „Возьмите у них одежды“. И отобрали они одежды, престолы и венцы у всех ангелов, внимавших Сатане.

И тогда я, Иоанн, спросил Господа: „Когда Сатану низвергли, где обитал он?“ Ответил Он: „Отец мой преобразил его за высокомерие: был у него отнят свет, лицо стало словно раскаленное железо и во всем уподобилось человеческому. Своим хвостом Сатана увлек третью часть Божьих ангелов. Тогда он низвергнут был с Божьей обители и лишен власти на небесах. Но, сойдя сюда, на твердь, ни Сатана, ни те, кто с ним, не обрели покоя. Тогда взмолился он к Отцу, прося: 'Будь милостив ко мне, и я все тебе возвращу'. И смилостивился над ним Бог-Отец и дал покой ему и тем, кто с ним, чтобы мог он свершить, что желает, до седьмого дня. И так сел Сатана на твердь и приказал ангелу, повелевавшему воздухом, и ангелу, повелевавшему водой, чтобы приподняли они землю, бывшую в воде, и стала она сушей. Потом взял он венец ангела, повелевавшего водами, и из одной его половины сделал лунный свет, а из другой — звездный. А из камней венца создал все небесные воинства и звезды. И после этого сделал ангелов своих слугами по чину, установленному Всевышним, и создал он гром, дождь, град и снег, и над ними поставил ангелов. Приказал Сатана земле плодить пернатых и пресмыкающихся, деревья и травы, а морю — рыб и птиц небесных.

Потом надумал он создать человека по подобию своему, чтобы тот служил ему. Для этого приказал Сатана ангелу третьего неба войти в глиняное тело. Взяв часть этого тела, изготовил он другое — в виде женщины, и приказал ангелу второго неба войти в женское тело. Как только увидели ангелы себя облаченными в смертные одежды и разными по облику [то есть мужчиной и женщиной], горько заплакали. Потом повелел им Сатана совершить плотское деяние [то есть совокупиться] глиняными телами, и не ведали они, что грешат“.»

Свидетельством о нехристианском и дохристианском происхождении анализируемой легенды являются также описания и изображения славянских идолов (предположительно — из языческого храма Ретры, что был уничтожен до тла католическими крестоносцами на земле полабских славян). Некоторые из них, найденные случайно при земляных работах, срисованные, но впоследствии безвозвратно утраченные, — представляют собой существо мужского рода с уткой на голове (рис. 62). Думается, что это и есть тот самый Селезень (Гоголь), которого позднее христианские ортодоксы, искоренявшие язычество, отождествили с Сатанилом, ведущим свое начало от иудаистическо-христианского Сатаны.

Древнее космогоническое представление о творении мира птицей было чрезвычайно живуче среди славянского населения России. Ввиду исключительной важности данного текста, уходящего своими корнями в гиперборейские времена, приводим наиболее подробную из его записей — как она сохранилась в памяти русского сказителя. Текст записан известным собирателем сибирского фольклора Петром Алексеевичем Городцовым (1865–1919) от 79-летнего тюменского крестьянина Дмитрия Никифоровича Плеханова:

Сотворение мира

«Изначала веков ничего не было: — ни неба, ни земли, ни человека, а была только одна вода, вода без конца и краю и без дна, а поеверх воды была тьма тьмущая — безпросветная тьма. И по этой воде плавал в лодочке Бог Салаоф. Плыл однажды Бог Салаоф в лодочке и сплюнул на воду слинку [т. е. слюну. — В. Д.] и вот — в том месте, где он сплюнул слинку, появился сам сатана Сатаниил, в человеческом образе. И как только сатана появился, так сейчас же вступил в разговоры с Богом, он сказал Богу: — Я — брат твой. Возьми меня с собою в лодочку. В лодочке хватило места и для двоих и потому Бог сказал сатане: — Садись. — Сел сатана в лодочку вместе с Богом и поплыли дальше. Плыли-плыли, Бог и говорит сатане: — Хочу я сотворить землю. Нырни, сатана, в воду и достань оттуда земли. Сатана обернулся птицей гоголем и нырнул в воду. Но пред этим сатана не благословился у Бога и потому труд его остался безуспешным.

Долго сатана гоголем погружался в воду, но все-таки не мог добраться до дна и не мог захватить земли, выбился сатана из сил и вынырнул обратно и сказал Богу: — Не мог я добраться до дна и не достал земли. — Тогда Бог опять сказал сатане: — Ныряй второй раз и достань из воды земли. — Сатана оборотился птицей гагарой и вторично нырнул. Но и на этот раз он не благословился, и потому он опять не достал дна и не добыл земли, хотя и нырнул глубже прежнего. Вынырнул сатана из воды и сказал Богу: — Не мог я достать земли и не мог добраться до дна, хотя нырнул куда как дальше прежнего. — Тогда Бог сказал сатане: —Ты потому не можешь достать земли, что ныряешь не благословясь. — Благословись у меня, тогда достанешь дно и принесешь земли. Ныряй в третий раз. Сатана на этот раз благословился у Бога, а затем оборотился птицей соксуном [особая порода широконосых уток. — В. Д.] и нырнул в третий раз. На этот раз сатана без труда достал дна, забрал он себе в клюв земли и принес ее Богу и сказал: — Вот я принес тебе земли.

— Давай сюда землю, — сказал Бог и взял землю из клюва птицы соксуна. Но сатана не всю землю передал Богу и небольшую часть он утаил у себя в клюве. И думает сатана: — Сотворит Бог себе землю, а я увижу, как он это делает, и по его примеру сотворю свою особую землю.

Взял Бог землю и повелел из водной глубины явиться трем китам. И вот явились три кита, таких больших, что станешь на головы, так конца хвостов и не увидишь. Киты установились головами вместе, а хвостами в разные стороны. Тогда Бог положил землю себе на ладонь, а другою ладонью стал мять землю и сдавливать ее. Мял — мял Бог землю и сделал из нея вроде небольшой круглой и совершенно ровной лепешки; эту лепешку-землю Бог положил на головы трех китов, и земля стала расти, росла-росла и покрыла собою всех трех китов и все продолжала расти. Трем китам стало уже не под силу держать землю, и тогда Бог повелел явиться из водной пучины еще четырем китам и держать землю. Явились четыре кита, сомкнулись они головами с первыми тремя, а хвостами раскинулись в разные стороны и стали держать землю. С того времени и до наших дней земля держится на семи китах.

В то время как росла и ширилась земля на китах, — росла и ширилась также земля, оставшаяся во рту у сатаны, так что сильно раздуло щеки у сатаны. Бог это заметил и спрашивает сатану: — С чего это у тебя щеки-то раздуло? — И сатана должен был сознаться: — Виноват! Прости Господи: я утаил во рту немного земли.

— Выплевывай землю изо рта! — приказал Бог. И сатана стал выплевывать землю. И там, где сатана плюнет, — появляются всякие дикие и нечистые места, — горы и овраги, лесныя трущобы, кочки и болота. До этого же земля была ровна и чиста и во всех отношениях прекрасна. Так Бог сотворил землю и весь мир.

Когда творение земли завершилось, тогда Бог задумал отдохнуть. Вытащил он лодочку из воды на землю, перевернул ее вверх дном, а сам улегся около лодочки и скоро уснул крепким сном. Сатана, при виде уснувшего Бога, замыслил недоброе дело, — он задумал погубить Бога. Сатана думал так: — Брошу я соннаго Бога в воду и утоплю его, и тогда — земля будет моя и лодочка будет моя.

Взял сатана Бога и понес его к берегу. Но по мере приближения сатаны к воде земля перед ним все росла и ширилась, а вода перед ним все убегала да убегала. Так сатана и не мог донести Бога до воды. Повернул тогда сатана в другую сторону и понес Бога к другому берегу земли, думал, не удастся ли бросить Бога с другого берега земли. Но и там повторилась та же история. Тогда сатана положил Бога на прежнее место, около лодочки, как будто бы он и не касался Бога.

Земля и поныне держится на семи китах и висит на воде. Земля продолжает расти и теперь, — и когда она вырастет и увеличится настолько, что и семь китов не в состоянии будут держать ее, — тогда киты уйдут в воду; земля разсыплется и провалится в водные бездны. Тогда и наступит конец мира. Говорят, что это время уже недалеко».

Теперь уже трудно установить, какой космогонический образ древнее — утка (гоголь) или лебедь. Скорее, и тот и другой выступали тотемами различных родов или племен. Несомненно одно: древнейшие представления о сотворении мира на стадии недифференцированной культурной и языковой общности народов Евразии были связаны с водоплавающей птицей и первичным Океаном, который в конечном счете является космическим океаном. Для подтверждения сказанного приведем еще раз финский — теперь прозаический — вариант легенды о сотворении мира.

«Был гоголь на море; вместо воздуха был только туман. Дух сатана является гоголю: „Для чего ты здесь на море?“ Гоголь сказал: „Я птица водяная, ведь мое место на море“. — „Но что же ты здесь на море, когда нет земли?“ — „Где же взять землю, раз она вовсе не существует!“ — „Земля ведь находится на дне моря. Раз ты водяная птица, сходи за землею на дно“. Гоголь погружается на дно моря и несет земли в клюве. У него осталось ея мало, так как вода смыла часть ее. Дух сатана говорит: „Сходи еще раз, принеси побольше“. Гоголь принес еще. „Сходи еще и приучись носить побольше“. Гоголь сходил третий раз и принес еще больше. Они сделали себе участок земли на море и начали жить там.

Очутился дух Божий среди них. „Откуда у вас здесь земля?“ — „Гоголь сходил на дно моря“. — „Начнем вместе творить, раз у вас есть земля…“ Злой дух взял земли в рот, отделяя часть ее для своей земли. Бог все говорит: „Должно быть больше земли, так как здесь она еще не вся“. Злой дух клянется: „Больше нет“. Бог настаивает на своем и говорит: „Открывай рот“. Там и нашли землю. „Смотри, здесь ведь есть земля; для чего ты клялся, что ее нет?“ Тот выплевывает землю на север, где из нея стали расти камни, скалы, горы».

У других народов Евразии также распространен сюжет о нырянии на дно моря (океана) с целью сотворения земли, что лишний раз доказывает близость и былое единство верований и культур. У марийцев в этой роли выступают легендарные Юма (Бог) и Керометь (Сатана), у мордовцев — Чам-Пас (Бог) и Мастер-Пас (Шайтан), у алтайцев Бог принимает облик двух черных гусей, а на дно моря ныряет гагара. Хорошо известна обработанная для детей Виталием Бианки сибирская легенда о птице-чомге Люле, которая трижды ныряет в глубины океана, чтобы добыть земли: всем она достала, а себя обделила. Сюжет обретения земли птицей нашел отображение в древнем народном искусстве — как русского, так и сопредельных народов.

Космогоническое сказание о появлении земли из моря, откуда ее достают животные, чрезвычайно популярно среди народов мира. Евразийскому варианту, где главным героем выступает птица, противостоит американо-индейский вариант (ирокезское предание), где звери и птицы оказались бессильными, а землю со дна моря добывает жаба-лягушка. Всесилие лягушки наводит, кстати, на мысль о сходстве данного образа с известной русской сказкой о Царевне-лягушке. Но это отдельный разговор…

Глава 3. Тайными тропами волхвов

До наших дней дожило опоэтизированное имя языческих славянских жрецов-волхвов. С детских лет в памяти звучат бессмертные пушкинские строки:

«Волхвы не боятся могучих владык, А княжеский дар им не нужен; Правдив и свободен их вещий язык И с волей небесною дружен…»

Волхвами именовались славянские гадатели, прорицатели, пророки и одновременно — служители древних языческих богов. Нередко волхвы возглавляли разрозненные племена и роды, в случае необходимости становились военными предводителями, вершили суд и являлись главными хранителями тайного знания, культовых обрядов, тотемных традиций, передавая все это из уст в уста, как бесценное достояние, от поколения к поколению.

Волхвы пользовались непререкаемым авторитетом и безграничным доверием народа. Обладая экстрасенсорными и другими магическими способностями, они умели входить в контакт с ноосферой и получать оттуда дозированную информацию, а затем влиять на события или людей в нужном направлении. Для этого волхвы широко использовали различные приемы — например, музыкальную и танцевальную ритмику.

Давно замечено и эффективно используется магическое воздействие слова, музыки и песнопений, концентрируемых под сводами храмов всех без исключения религиозных культов. Здесь действует одновременно и чисто внешняя сторона (например, купол и стены в закрытых помещениях), и целенаправленное воздействие энергоинформационного поля, приводящее к таким психологически нетривиальным следствиям, как молитвенный экстаз, благодать, очищение (катарсис), успокоение и т. п. К аналогичным результатам приводят также ритуальные танцы, групповые радения, оргиастические игрища, карнавальные действа и т. п. Коллективные акции, вне всякого сомнения, усиливает эффективность контактов между впадающими в экстаз больших или малых групп людей, с одной стороны, и возбуждаемым ими энергоинформационным полем, с другой. В прошлом эта особенность энергоинформационного поля успешно использовалась индоевропейскими жрецами — ведийскими брахманами, иранскими магами, кельтскими друидами, эллинскими служителями оракула, римскими авгурами и, конечно же, славянскими волхвами.

Ноосферность особенно проявляется во время ритуальных песнопений. Здесь ноосферная магия достигается в первую очередь путем коллективного слияния с энергоинформационной реальностью. Верующим людям хорошо известно чувство молитвенного подъема и вдохновения, когда на них нисходит благодать. Но есть приемы, позволяющие многократно усиливать достигаемый ноосферный эффект. Историку и этнопсихологу Алексею Андрееву, посвященному в таинства архаичного мировоззрения русских офеней (коробейников), удалось наблюдать и самому прочувствовать эзотерическую глубину и сакральную мощь ритуальной песенной практики последних хранителей древнейшей традиции. Вполне вероятно, что самобытная культура офеней через скоморохов — их прямых предшественников — уходит своими корнями в глубочайшую древность Руси и еще дальше — в нерасчлененную этнолингвистическую историю первобытных индоевропейцев (о чем свидетельствуют корни многих слов их тайного языка, относящиеся к глубинным мировоззренческим понятиям; само же эзотерическое учение о Мироздание удивительным образом совпадает с некоторыми положениями древнеиндийской философии). Ученый поведал о впечатлениях своей молодости в исключительно интересной и содержательной книге «Очерки русской этнопсихологии» (СПб., 2000),[12] насыщенной ранее не известными этнографическими и фольклорными материалами:

«Впервые за шесть лет я услышал, как они поют. Их голоса вдруг начали сливаться, причем, вначале слились каким-то странным образом голоса тети Кати и Похани, хотя я не могу объяснить, что значит для меня „слились“. Но другого слова я найти не могу. Тети Шурин же голос, хоть и красивый, несколько дисгармонировал на фоне их совместного звучания. Потом вдруг что-то произошло, и он словно впрыгнул внутрь их совмещенного голоса и слился с ним. Какое-то время их совместное звучание осознавалось мною как слившиеся голоса, но произошел еще один переход, и общее звучание-голос словно отделилось от них и зазвучало само по себе, будто над столом, вокруг которого они сидели, появилось самостоятельно поющее пространство!.. У меня в теле началась мелкая дрожь, словно я трудился до изнеможения на голодный желудок, в глазах начало плыть. Изменились очертания избы, лица у стариков начали меняться, становились то очень молодыми, то жуткими, то просто другими. Я помню, что ко мне из кромешной тьмы пришли несколько раз очень важные для меня воспоминания, но это было почему-то страшно и больно, и я вдруг заметил, что боюсь глядеть на певцов. Я сумел выдержать это состояние только потому, что уже испытывают подобные раньше, при учебе у других стариков. Многие исследователи писали о том, что народная песня магична, но подразумевалось при этом, что она использовалась в магических обрядах. Это верно, но поверхностно. Народная песня — не только сопровождение обряда, она и воздействие. Она одно из магических орудий первобытного человека. <…> Вот так я впервые познакомился с древним русским Духовным пением, которое, если верить рассказам стариков, досталось офеням от скоморохов, а те, возможно, хранили его еще с того времени, когда по всей Руси Великой стояли другие Храмы!.. Около двух лет расспрашивал я потом о технических особенностях этого пения, не надеясь когда-нибудь запеть самому».

Интересно также, что информаторы Алексея Андреева рассказывали, как в молодости они использовали сакральные приемы песнопений во время обычной службы в православном храме (причем иногда по просьбе священника). При этом прихожанам чудилось, как стены в церкви начинали плыть, затем исчезали вовсе, и наступала тьма. Некоторые при этом падали в обморок. А батюшке испытанные верующими ощущения служили основой для рассказов о Страшном суде.

Во время экстатических актов человек напрямую общается с ноосферой. Оккультные способности ясновидения, прорицания, пророчества и т. п. также объясняются контактами с энергоинформационным полем Вселенной. Сей дар обретают немногие избранные, пережив, как правило, некоторую экстремальную ситуацию. Об этом свидетельствуют, к примеру, многие шаманы. Шаман ― всегда личность необычная и незаурядная. Как говорится, каждый желающий им стать не может. Нужен особый дар, он либо дается от рождения, а потом закрепляется и наращивается путем изнурительных тренировок, либо же неожиданно открывается после некоторого потрясения ― чаще всего в результате смертельной болезни, когда человек чувствует себя как бы заново родившимся. У кое-кого при этом одновременно зарождается и сверхъестественный дар шаманства. Типичным в данном плане является свидетельство одного якутского шамана: он почувствовал в себе колдовскую силу после удара молнии. Вообще-то в подавляющем числе случаев при прямом попадании молнии человека убивает насмерть. Но якутский шаман, о котором идет речь, не только выжил но и приобрел сверхъестественные способности: например, придя в себя, стал, по его собственному выражению, видеть на расстояние в тридцати верст. (подобное «видение» происходит не по законам линейной оптики, а путем считывания информации с ноосферы).

Аналогичным образом описывают свой дар ясновидения и эскимосские шаманы. Они рассказывают о таинственном свете, который внезапно ощущают в теле, внутри головы, в самой сердцевине мозга какой-то светоносный огонь, дающий способность видеть во тьме, как в прямом смысле, так и в переносном. Ибо, обретя сверхъестественный дар, шаман может даже с закрытыми глазами видеть в потемках, предсказывать события будущего и тайны других людей. Когда эскимосский шаман описывает происходящее далеко от места камлания, он как бы поднимается ввысь и видит далеко перед собой, даже сквозь горы, становящиеся как бы прозрачными. В действительности же ничего необъяснимого в ясновидении нет — конечно, если не пытаться осмыслить его с позиций законов линейной оптики или электродинамики. Просто шаман приобрел способность непосредственно соединяться с ноосферой и через не получать необходимую информацию.

* * *

Существуют различные способы вхождения в ноосферу, контакта с ней или активизации хранящейся в ней информации — от естественных (наиболее простым и типичным является сон) до искусственно стимулированных. Сюда можно отнести архаичные заговоры и заклинания, музыкально-танцевальные ритмы, жертвоприношения, возжигание огня, медитацию, возбуждение алкогольно-наркотическими средствами (в том числе и древними священными напитками — ведийской сомой, иранской хомой) и др. Зачастую искусственный контакт с ноосферой сопровождался разного рода ритуалами и строго последовательными действиями. Самые надежные пути в ноосферу были проложены в русле различных религий — древних и современных, где, независимо от конфессиональной окраски, существуют веками и тысячелетиями выработанные приемы. В древности подобные навыки и умения были заурядным и повседневным явлением, которые, впрочем, вырабатывались веками и тысячелетиями.

Не стало исключением и славянское язычество. Суровый волхв — носитель древнего знания, эзотерического мастерства, обладающий даром предвидения и предсказывающий судьбу отдельных индивидов и всего племени, — отнюдь не досужий вымысел беллетристов и поэтов-романтиков. В индоевропейской истории подобных жрецов восходят к ведийским брахманам и персидским магам. Сакральные традиции, возникшие еще в незапамятные времена, оказались на редкость живучими. Отдельные элементы их сохраняются и поныне.

На Руси колдовство в разных своих обличиях практиковалось испокон веков, хотя шаманизм в классическом своем виде, по-видимому, изжил себя еще до распада некогда единой индоевропейской этнолингвистической общности. Волхвы же и жрецы обеспечивали идеологическую и управленческую регуляцию вплоть до принятия христианства. Типичным князем-жрецом и одновременно военным вождем в писаной русской истории был Олег Вещий (год рожд. неизвестен — ум. 912). Как установили специалисты-филологи, прозвище Олега — «вещий» — во времена Нестора-летописца отнюдь не означало «мудрый», а относилось исключительно к его склонностью к волхованию. Другими словами, князь Олег как верховный правитель и предводитель дружины одновременно выполнял еще и функции жреца, волхва, кудесника, чародея (по существу — шамана). За то, с точки зрения христианского ортодокса, и постигла его Божья кара.

Но шаманским даром волхования на Руси обладала не только жреческая элита, но и самые обыкновенные люди. Колдовство, ворожба, знахарство, заговоры, заклинания, обереги, гадания, любовная магия сопровождали жизнь русских людей во все времена — вплоть до настоящего времени. Биосферный и ноосферный аспект перечисленных сакральных феноменов прекрасно уловил Александр Блок, посвятивший поэзии русских заговоров и заклинаний специальную статью:

«Современное сознание различает понятия: жизнь, знание, религия, тайна поэзия; для предков наших все это — одно, у них нет строгих понятий. Для нас — самая глубокая бездна лежит между человеком и природой; у них согласие с природой исконно и безмолвно; и мысли о неравенстве быть не могло. Человек ощущал природу так, как теперь он ощущает лишь равных себе людей; он различал в ней добрые и злые влияния, пел, молился и говорил с нею, просил, требовал, укорял, любил и ненавидел ее, величался и унижался перед ней; словом, это было постоянное ощущение любовного единения с ней — без сомнения и без удивления, с простыми и естественными ответами на вопросы, которые природа задавала человеку. Она, так же как он, двигалась, и жила, кормила его как мать-нянька…»