Взгляд

Никогда мне не хотелось убить его так сильно, как в тот момент. Но я слишком слаб, что бы кого-нибудь убить. И ненависть не придает мне силы, как некоторым, но лишь отнимает то немногое, что у меня есть. Поэтому принц до сих пор живет.

Между тем дед не оставлял своих попыток обучить Тамариска государственным делам. Принц должен был присутствовать на всех приемах и на заседаниях государственного совета. Перед входом в тронный зал специальный человек обыскивал Тамариска и проверял, не спрятано ли у него чего-нибудь за пазухой. Делалось это по специальному распоряжению деда и началось после того, как Тамариск притащил в тронный зал рогатку и в самый торжественный момент камнем сбил перо на шляпе посла одной очень воинственной державы. Возмущенный посол тутже удалился из зала и, не обращая внимания на уговоры, в течение часа покинул город вместе со всем посольством.

В ноте, которую нам потом передали, говорилось о том, что «вознамерившись руками цесаревича телесное ущербление произвести» , мы тем самым нарушили дружественные отношения, установившиеся между нашими странами.

А надобно тебе знать, что король этого самого государства был, как и его посол, вспыльчив до крайности, и, вроде цепного кобеля, бросался на любого из-за самой малости. Деду стоило немалых трудов установить с ним хоть сколько-нибудь приличные отношения, и уже с десяток лет гасить миром все пограничные стычки. И теперь такое… К воинственному королю тутже поехали послы с богатыми дарами, а Тамариска дед избил жестоко и собственноручно.

Я тогда спрятался за занавеской, чтобы послушать его вопли и порадоваться, но принц во время экзекуции не издал ни звука, и потом, хотя и пролежал на животе, не вставая, почти целую неделю, никто не слышал от него ни одной жалобы. А все три названных брата всю неделю простояли на коленях возле его постели, и, когда подходили слуги, скалили зубы на манер их же охотничьих псов, и сами все делали для него, выносили горшки и все такое… Когда они поворачивали его или меняли повязки, Тамариск ругался сквозь стиснутые зубы, а братья рассказывали ему похабные анекдоты, чтобы отвлечь от страданий.

После этого Тамариска стали обыскивать на входе в зал, но это не значит, что он угомонился, и однажды весь прием ел одни сливы с блюда с фруктами, а косточки прятал за манжеты, и в конце быстро, ловко, не меняя выражения лица, обстрелял этими косточками стоящих у входа в зал кирасиров. Они по протоколу не могли шевелиться, и стояли как истуканы, косточки звякали об латы, и никто вообще не мог понять, что происходит. Некоторые гости и члены совета даже стали делать охранительные знаки, потому что думали, что дело здесь не обошлось без нечистой силы. Дед, когда догадался, в чем дело, хохотал до упаду, и тем дал принцу понять разницу между внешней и внутренней политикой. Тамариск усвоил урок и с тех пор бегал от всех межгосударственных дел, как провинившаяся собака от плетки.

Единственное дело, на которое мог бы сгодиться принц, это руководство пограничной службой. Тамариск просил отца отпустить его, но тот не хотел рисковать жизнью единственного наследника, и отказал.

Во дворце же Тамариск тосковал. Морилона и дед пытались развивать его и запирали в одной келье с мудрецами, философами, учеными, поэтами. Они читали Тамариску стихи, трактаты, показывали чудесные превращения веществ. Тамариск из уважения к преклонным годам мудрецов не трогал их, но иногда, когда они особенно надоедали ему, разрывал на части свою рубашку, привязывал мудрецов к стулу, затыкал им кляпом рот, а сам, полуголый, засыпал, свернувшись клубком на каменном полу.

В отчаянии дед однажды вспомнил даже обо мне, хотя до этого несколько лет меня вообще не замечал. Когда я явился в его покои, он оглядел меня с ног до головы и сказал:

– У тебя под носом больше не висят сопли, и вообще ты стал гораздо больше похож на человека, чем раньше. Терезия говорила мне, что ты много читаешь, и даже переписал несколько полуистлевших трудов древних мудрецов. Это так?

– Да, король, – ответил я.

– Не мог бы ты приохотить к чтению принца? – знаешь, это прозвучало почти как просьба. Я был поражен. Я должен был сказать: Да, король, – и именно этого дед ожидал от меня. Но я сказал:

– Человек, любящий бешеную скачку и псовую охоту, проводящий все свое время за натаскиванием гончих и соколов, вряд ли потянется к пыльным манускриптам…

Дед явно удивился. Потом разозлился. Но я даже не опустил глаз, и впервые в жизни он заговорил со мной, как с равным.

– Но я тоже люблю псовую охоту, – сказал он. – И в молодости объезжал диких равнинных лошадей. Но я вовсе не чужд книжным премудростям…

– Мудрые говорят, что нет ни одного правила без исключения из него…

– Вот видишь…

– Но они говорят еще, что глуп тот, кто будет ждать, чтобы два листа, падающие друг за другом с одного и того же дерева, упали в одно и то же место.

– И что же мне делать?! – видимо, мои неожиданно умные слова обманули его и он забыл, кто стоит перед ним. – Как же я должен поступить? Самое большее, на что способен принц сейчас – это руководить королевской конюшней. Но ведь государство – не конюшня!

– Подготовьте для него молодых, но умных и серьезных советников, – сказал я совершенно спокойно. Глядя на меня со стороны, можно было подумать, что для меня это совершенно обычное дело – давать советы королю. – Принц упрям, но он будет прислушиваться к советам в делах, в которых ничего не понимает сам.

– Разве можно доверять этим молокососам! – с сердцем воскликнул дед.

И тут опомнился. До него дошло, с кем он разговаривает. Он оглушительно захохотал, чем очень напомнил мне Тамариска, а потом хлопнул меня по плечу с такой силой, что у меня подогнулись колени.

– Ты молодец, сын Терезии, как там тебя зовут! Отныне я поручаю тебе присматривать за принцем. И постарайся вложить в его голову хоть немного своей серьезности. И почаще бывай на свежем воздухе! – он снова захохотал и легонько подтолкнул меня к выходу. Я с размаху врезался в дверь и , наверное, упал бы, если бы один из стражников не поддержал меня…

Альбине хотелось говорить о жизни и смерти, о любви, о зове горячей человеческой крови. Но книжник Раваризен ничего не знал об этих важных предметах. Может быть, знает Тамариск?

– А как ты относишься к принцу теперь? – спрашивала Альбина.

– В каком-то смысле он самый целостный из нас троих и самый рационально устроенный, – отвечал Раваризен. – Он считает мир не просто познаваемым, но полностью лишенным загадок. Все происходящее в мире кажется ему абсолютно целесообразным. И в этом смысле он счастлив.

– А как же загадка смерти?

– Спроси у самого Тамариска, я думаю, ответ позабавит тебя…

– Я бы спросила, но он не говорит со мной. Только улыбается во все зубы…

– С Тамариском надо уметь разговаривать. Так уж и быть, я научу тебя. Это похоже на выездку лошади…

Удивительно, но Раваризен и впрямь научил ее.

– Эй, Принц, скажи, в чем, по-твоему, сущность смерти?

– Какое мне до этого дело, Альбина?

– Тебя что, это действительно не интересует? Но ведь ты тоже умрешь!

– Разве я похож на человека, который притворяется? Твоя голова и голова Раваризена забиты ненужным сором, как старые кладовые в дедовом замке. Скажи, когда солнце вечером уходит за горизонт, разве мне есть какое-то дело до того, куда оно направилось? Все, что меня занимает, укладывается в две вещи: первое – это то, все ли я сделал как надо за прошедший день. И второе – мне нужна уверенность в том, что наутро солнце опять взойдет. Также и со смертью. Если я буду делать в этой жизни все, что считаю нужным и правильным, то все, что произойдет или не произойдет со мной после смерти, тоже будет нужным и правильным…

– Правильным – с чьей точки зрения, принц?

– С моей, конечно, тысяча ленивых кляч! А какая еще может быть точка зрения, если речь идет о МОЕЙ смерти?!

– А скажи, принц, – с любопытством осведомилась Альбина. – Тебя действительно никогда не интересовало, куда девается солнце после того, как оно закатилось за горизонт?

– Да нет как-то… – Тамариск поскреб крутой затылок. – А, вот, вспомнил одну забавную историю…Когда я был еще мальчишкой, дед с матерью пытались скормить меня всем этим мудрецам и книжникам. Дед их очень любил, сытно кормил и собирал со всех сторон света . В молодости он больше любил лошадей, но к старости его кровь охладела и он увлекся мудрецами. Иногда мне очень жаль, что дед завел меня так поздно и я не знал его молодым. Тогда мы наверняка ладили бы лучше…

Так вот. У меня просто руки и ноги цепенели, и язык распухал, когда меня оставляли наедине с этими мудрецами. Они ворошили какие-то пыльные свитки и что-то бормотали противными кастратскими голосами… И я всегда думал: почему дед не запирает с ними Риза? Он бы даже порадовался, наверное. Но в мире нет справедливости… Говорят, когда-то дед пытался обучить Риза вольтижировке! Ха-ха-ха!

Один из этих мудрецов ( на голове у него была намотана шелковая тряпка и я любил незаметно засовывать туда лягушат и тритонов из замкового пруда) говорил, что земля имеет форму двух соединенных тарелок и солнце каждый вечер уходит за их край , чтобы светить людям на другой половине. Те люди, по словам этого мудреца, имеют черную кожу, круглый год ходят голыми и только носят на талии и на шее много-много бус. Я сделал такие из рябины, боярышника и шиповника, и вымазался в саже с ног до головы, и когда мудрец снова явился ко мне, спросил его, похож ли я на человека с другой стороны земли. Представляешь, он даже не засмеялся. Он велел мне пойти и одеться, а когда я отказался, то дал мне один из своих листочков и потребовал, чтобы я «прикрыл свой срам». Я честно хотел выполнить его распоряжение и сделал такой фунтик, но он никак не хотел держаться и все время сваливался, а мудрец шипел и плевался, как масло, попавшее на горячую плиту. У этих мудрецов все-таки что-то не в порядке с головой – я всегда говорил. Им надо пить больше вина и почаще ходить на карнавалы… Второй мудрец был похож на осенний стручок желтой акации и мне всегда казалось, что я слышу, как стучат друг об друга его кости. Он утверждал, что солнце садится в Великий океан и там отдыхает всю ночь в прекрасных бирюзовых покоях. Тот мудрец был такой старый и говорил таким шелестящим голосом, что я никогда не мог дослушать его до конца и всегда засыпал… А у третьего сбоку от ноздри висело маленькое золотое колечко. Он был черный и нервный как самтаранская кобыла, и когда что-нибудь объяснял, всегда бегал вокруг меня, и мне приходилось вертеть шеей, а потом идти в термы и просить кого-нибудь, чтобы мне растирали спину и плечи, потому что иначе наутро они начинали дико болеть. Я пробовал бегать рядом с ним, но он почему-то очень сердился… Так вот он говорил, что земля круглая как яблоко и просто так висит между звезд, а солнце крутится вокруг нее, как шарик на веревочке в той игре, в которую я играл в детстве, но сейчас позабыл…

– Так и как ты считаешь, – не выдержала Альбина. – Кто же из мудрецов был прав?

– А мне-то откуда знать? – Тамариск недоуменно пожал плечами. – Я никогда и не думал об этом. Мне только хотелось как-нибудь развлечься. И однажды я сказал деду, что хочу поточнее разобраться в нескольких вопросах, а для этого мне нужно встретиться со всеми тремя мудрецами разом. Дед, конечно, страшно обрадовался открывшейся у меня тяге к мудрости и на все согласился.

А чтобы ты поняла, скажу, что все три мудреца прибыли из разных стран, жили в разных покоях и каждый имел своих учеников, которым он свою мудрость передавал. И даже гуляли они в разных частях парка. И вот когда все трое сошлись в моей комнатушке, я напустил на себя самый смиренный вид, какой только сумел, и сказал, что, поскольку все они говорят разное по одному и тому же вопросу, то мой слабый ум не может постичь истину, и я хотел бы, чтобы они поговорили между собой в моем присутствии. Тогда я смогу сравнить истины между собой и выбрать наидостойнейшую. А в конце я, как бы между прочим, намекнул, что дед с нетерпением ждет моего мнения о том, какой же из мудрецов мне больше подходит в качестве учителя…

Слушай, до той минуты я никогда не подозревал, что общение с тремя мудрецами может доставить такое удовольствие! Они верещали, как крысы во время случки, они осыпали друг друга такими оскорблениями, что я даже пожалел, что не умею так бойко писать, как Риз. Некоторые из вещей, которыми они именовали друг друга, и некоторые из действий, которые они рекомендовали друг другу совершить, мне очень хотелось бы запомнить, но все происходило так быстро… Впервые в жизни я понял слова деда о том, что мудрость обогащает жизнь человека… Под конец они едва не вцепились друг другу в бороды и мне пришлось растаскивать их, чтобы они остались целы. Дед устроил бы мне знатную выволочку, если бы кто-нибудь из его мудрецов из-за меня что-нибудь себе повредил. Однажды я брал барьер на его любимой кобыле, хорошенько не разогрев ее, и она сломала себе ногу. Дед бил меня жердиной, которую вырвал из ограды, и, наверное, покалечил бы, если бы братья не повалились на меня сверху, под его удары… Ну, из-за мудрецов, он, конечно, не стал бы так лютовать, но я счел за лучшее не рисковать…Хотя мне ужасно хотелось посмотреть… Так вот и не пришлось мне узнать наверняка, что же происходит с солнцем после заката…

Привыкнув, однажды Тамариск заговорил с ней сам, и именно о том предмете, о котором ей хотелось слушать.

– Слышь, принцесса! – окликнул он ее. – Отчего у тебя опять глаза такие… ну, как у гончей, которая след потеряла? По мужу скучаешь?

– Я совсем не скучаю по нему, хотя это, наверное, и неправильно, – честно ответила Альбина. – Во мне множество противоречивых желаний. Я не могу примирить их между собой. У тебя бывает такое, принц? Или это только со мной?

– Да уймись ты, Альбина! Специально для тебя боги выдумали! У всех такое бывает… Вот я тебе сейчас расскажу.

Сидел я как-то раз на каком-то длиннющем приеме и злился. На дворе солнце светит, ветерок живой, западный, барбарис цветет так, что от запаха голова кругом идет, а они все сидят с надутыми рожами в вонючем зале, да еще посередине пляшет целое стадо каких-то послов, и выделывают ногами такие кренделя, будто все разом писать хотят… Ну вот, я сидел и представлял себе, как сейчас пойду на конюшню, оседлаю своего Айвара, свистну Розу, и мы с ними помчимся… Даже запах от кустов чувствовал и как ветки по кожаной куртке щелкают…

Ну, кончился прием… Я – бегом на конюшню. Влетаю туда, глаза вкось, уши вразлет, в кармане хлебец ванильный, для Айвара. И он уже ко мне через жердину мордой тянется, ушами прядает, ногами сучит, губами шлеп-шлеп – радуется… И вдруг я хватаю хлыст и рукояткой его промеж глаз, по морде! У него такое лицо сделалось, что я по сей день как вспомню, так словно кипятком на брюхо… Я хлыст отшвырнул и прямо в проходе, мордой в навоз, повалился. Рычал, бесился, насилу в себя пришел. А уж как я Айвара любил! А ты говоришь…

– Послушай, Принц, – с живым интересом в проясневших глазах сказала Альбина. – А вот ты так здорово про лошадей, да про псов рассказываешь… Я это понимаю… почти… Но все же… Про людей-то… Что ж, не было у тебя с ними ничего?

– Ну, ты скажешь, Альбина… С лошадьми-то мне проще, конечно… Но и с людьми…

– Расскажи, Тамариск! – попросила Альбина.

– Надо ли, принцесса? – засомневался принц, потом махнул рукой. – Ладно, тебе можно, ты замужняя, все про это дело знаешь. Вот, помню, девка одна была. Ласковая, послушная, пушистая. Все в глаза мне, да в рот заглядывала. И мне с ней сладко было. Но бросил я ее, не смог. Как увижу глаза ее умильные, так и хочется сапогом врезать! Понимал, что не за что, так и чувствовал себя потом не человеком, а так, зверем поганым… Другое дело – Люсиль… – Тамариск закатил глаза, обнажая желтоватые, с красными прожилками, белки.

– А что – Люсиль? – с интересом переспросила Альбина. – Кто она?

– Ого-го! – от души захохотал Тамариск. – Она – дочка повара дворцового, а сама – по портомойной линии пошла. Пальцы у нее всегда были на подушечках в таких складочках, от кипятка, да от щелока. Если по губам водить, так щекотно… Мне нравилось…

– И что же – тебе с ней всегда хорошо было? И вы никогда не ссорились…

– Ого-го! У нее костяшки на пальцах такие острые были, и кулачок она как-то по-особенному складывала. И если что – била меня вот сюда, – Тамариск ткнул пальцем в солнечное сплетение. – Да так ловко, что я увернуться не успевал и на пару мигов вообще отрубался. Так она меня потом в себя приводила, да таким хитрым способом, что я готов хоть сейчас в отрубе поваляться, лишь бы еще раз…

– А что же с ней стало? Умерла? – Альбина скорчила сочувственную гримасу, а Тамариск с откровенным испугом сотворил охранительный жест.

– Пусть никто из духов не услышит твоих слов, Альбина! Жива Люсиль, живее всех, недавно вот притащила мне карапуза своего, лет трех отроду, и слово взяла, что приму его в оруженосцы себе, как подрастет. Мне оруженосцы нужны, как коню ложка, однако, обещал…

– Что же, твой карапуз, что ли?

– Не, – вздохнул Тамариск. – Кабы мой…

– Как же так? – не на шутку удивилась Альбина. Представить себе, что неистовый принц по доброй воле уступил кому-то девушку, с которой ему было так хорошо…

– Да я сам виноват, наверное. Думать – не мое сильное место, сама знаешь… Она, правду сказать, с самого начала, как повелось у нас с ней, все твердила: я – не шлюха какая-нибудь, я – честная девушка, мне семья нужна, чтобы дети законные, и все как у людей. Ну, я, конечно, говорил: да, да, да… А сам вроде бы и не слышал. Ну, ты сам посуди: я, черти меня раздери – наследник, она – прачка. Чего мне делать-то? Не поверишь, один раз даже к деду сунулся, полез внаглую: а мать мою, Морилону, ты из какой портомойни достал? Он в меня такой штукой каменной запустил, для письменных дел на столе приспособлена, как называется – забыл. Вроде шара такого. Я увернулся, конечно, а ваза заморская, с меня ростом – на куски. Больше уж не решался.

В общем, любились мы с ней ко взаимному удовольствию. Я, как крот, день от ночи отличал, а о прочем не думал. Она, поварова дочка, все жратву всякую в спальню таскала: то маслом каким-то вся вымажется, то меня повидлом намажет… И фрукты всякие (я вообще-то их не ем, но с ней…) и еще рогалики такие с маком… Чего она только не придумывала! И на лошади могла без седла скакать, и любого пса плеткой охолодить, и любила это дело, а потом, после скачки бешеной, чтобы в озеро, в воду холодную… Меня все утопить норовила… – на скуластом лице Тамариска появилось необычное для него, мечтательное выражение. – В пруду замковом по ночам нагишом купались, по деревьям лазили, ей нравилось, когда ветки качаются, и воздух со всех сторон. Говорила: будто по небу летишь… Я весной ветки черемуховые ломал и вместо постели ей… А потом она пришла и сказала: кондитер ко мне сватается, положительный человек, и с достатком – замуж пойду. Я-то сперва не понял ничего, не противился ей. Иди, говорю, коли тебе так лучше. Чего ж делать-то, коли я на тебе жениться не могу. Не пропадать же тебе в девках… В материны бывшие покои с крыши пролез (ключи-то от них только у деда), украл платье материно старое. Ей отнес. Вот, говорю, на свадьбе будешь, как королева. Она прикинула, одела, я как глянул, так прямо и обмер. Такая красота! Взбурлило во мне все, я – к ней, а она мне – отойди! Я на дыбы: как так?! А она мне: я теперь мужнина жена буду, достойная женщина, а не потаскушка принцева. Раз он меня замуж берет, так я теперь больше не та Люсиль, которую ты знал, а вовсе даже наоборот… И вот здесь заломать бы мне ее, и показать, кто в замке хозяин. Так дед бы сделал. А на меня ровно нашло что. Завыл, распластался у ее ног, как кобель побитый, и стал башмаки ее грубые целовать (туфли-то королевские я стащить не догадался). Она разревелась тоже, ко мне на пол сползла… До сих пор ту ночь как сейчас помню. А поутру она сказала: в последний раз. Я говорю: неужто позабудешь? А она: никогда, до самой моей смерти. Я сам чуть не заплакал: ну отчего ж тогда? Оттого, говорит, что ни один человек по двум дорогам сразу идти не может… И велела мне еще раз в материну спальню слазить, и принести платье новое (от того-то одни клочки остались), туфли, белье всякое, чулки тонкие, подвязки какие-то…

– И что же – полез? – зачарованно глядя на принца, спросила Альбина.

– Полез, – невесело усмехнулся Тамариск. – Такая вот она была – Люсиль… А потом я на свадьбе сидел, как почетный гость, на жениха этого глядел. Глаза у него как шарики стеклянные, а усишки под носом, как дохлый ершик. И Люсиль рядом с ним – королева. И вот я сидел и представлял, как он сейчас ее лапать будет, и елозить над ней… и так мне хотелось все эти столы порасшвыривать, и схватить ее, и умчаться куда-нибудь…

– И что же – сдержал себя? – взволнованно выговорила Альбина.

– Сдержал, что ж? Она ведь так решила. Взял вилку со стола и потихоньку под столом себе в ляжку ее и воткнул. Как станет совсем невмоготу, так начинаю помаленьку ее поворачивать. До сих пор шрам остался…

Приданое я ей дал хорошее. Тут уж дед не противился. Радовался, видать, что все так повернулось… Сейчас Люсиль уже третьим тяжелая ходит…

– И что же – никогда больше?.. – удивленно начала Альбина, и разом оборвала себя, поняв вдруг, что Тамариск любил неистовую Люсиль, так похожую на него самого. И именно любовь так преобразила его отношения с ней, сделав их непохожими на все, что можно было бы ожидать от темпераментного, глуповатого принца.

– Я понимаю… – прошептала молодая женщина.

Тамариск низко склонил коротко остриженную голову и погрузился в воспоминания.

Дядя король скончался два месяца спустя после возвращения Альбины из королевства, в котором жили Раваризен и Тамариск. Узнав об этом, Альбина ощутила неожиданно сильную боль. Она никогда не любила сурового желчного старика, и лишь потеряв его, поняла, как спокойно ей было от одной мысли, что он находится где-то рядом, в этих же самых стенах. Молодая наследница плакала, не утирая слез, а слуги жалостливо вздыхали, украдкой поглядывая на Альбину, замершую у окна.

– Как же теперь она-то…? Совсем девчонка, да одна-одинешенька! Принца-то нашего в поле лови – не поймаешь!

– И не говори! Одни-то коняги да железяки эти проклятущие у него на уме…

Мальчик лет десяти сосредоточенно вырезал что-то кривым, явно самодельным ножом на одной из дубовых панелей, которыми были отделаны покои покойного короля. Эта комната известна была в замке своей дурной славой. Считалось, что дух почившего монарха остался в столь милом его сердцу месте. И с десяток служанок, особенно тех, что помоложе да поглупее, клялся, трясясь от страха, что вот буквально подле себя видели они ужасного призрака. Все описывали его удивительно однообразно. Высокий, могущественный, с горящим взором глубоких глаз, поразительно молодой призрак походил скорее на портрет короля, выполненный известным художником полвека назад, чем на памятного всем древнего монарха.

Но темноволосому, худощавому и высоколобому мальчику не было до этих суеверий никакого дела. Для него значение имело лишь то, что в эту комнату никогда не осмелится войти его глуповато-трусливый кузен. В честной драке против кузена у мальчика не было ни малейшего шанса – толстяк был почти вдвое крупнее и втрое тяжелее. Оставалось только бежать. Кроме того, мальчик очень хорошо знал, что долго злится кузен попросту не умеет, так что ему оставалось лишь спокойно переждать. А так как просто ждать было очень скучно, он решил отковырять со стены красивую резную птичку.

– Все равно никто ее здесь не видит, – рассудил он, – а я подарю ее толстяку. Конечно, ее нельзя съесть, но он все равно обрадуется подарку и обо всем забудет.

То ли дерево оказалось слишком крепким, то ли ножик – тупым, но птичка никак не желала поддаваться. Мальчик так увлекся, что не услышал, как скрипнула дверь, и буквально подпрыгнул, когда прямо над ним тихий голос спросил:

– Что ты здесь делаешь?

Разом вспомнив все те жуткие истории, что охотно пересказывали во дворце, мальчик обернулся и тут же шумно выдохнул.

– Бабушка! Ты меня напугала! Я думал, это призрак старого короля…

– Призрак? – королева неожиданно рассмеялась, – а я и не думала, что эта история окажется столь живучей…

Я расскажу тебе, как все было на самом деле.

Моего дядю хоронили в пасмурный осенний день, который по иронии судьбы был также и днем моего рождения.

Из ворот замка нескончаемой чередой выливался пестрый людской поток. Я и не подозревала, что в нашем замке может уместиться столько людей, и ощутила себя пленницей огромного муравейника, заложницей чужого ритма.

За четыре угла держали покров четыре главы Королевского Совета, одетые в пунцовые мантии, и еще несколько советников в одеяниях алого цвета поддерживали покров. Они ступали по серым камням мостовой с подобающим скорбным выражением на пергаментных лицах и были до жути похожи на аляповато раскрашенных кукол, которых вырезал мне в детстве Стерх.

Вслед за ними тело под балдахином из золотой ткани несли двадцать шесть главных мастеров основных гильдий города, а за ними ехали четыре самых могущественных вассала короля, все четверо – верхом и в траурных одеждах. Вот на их лицах не было и тени скорби. Скорей уж хищный расчет. Лорды прекрасно понимали, что Альберт, нынче ставший королем, не сможет, подобно дяде, сдерживать их аппетита, и сейчас все они прикидывали, на какой же кусок претендовать. При взгляде на них я не могла сдержать презрительной усмешки.

Дальше следовал Первосвященник, вслед за ним остальная религиозная власть, все в белоснежных расшитых золотой нитью рясах, под моросившим вялым дождем, очень быстро пришедшим в полную гармонию с серыми лицами святых отцов.

Королевский двор во главе с облаченными в траурные одежды Альбертом и мной, пожалуй, более всего напоминал зверинец. Ты, наверное, обращал внимание, что там ни на минуту не прекращается движение? Вот и тогда я все время ощущала позади себя какое-то перемещение, и ни на секунду не смолкал шепот. Мне казалась, что за мной ползет огромная змея, которая рано или поздно бросится и сожрет меня.

И, наконец, за придворными следовали зажиточные горожане и народ. Как это ни странно, но на многих лицах я видела скорбь. Особенно среди пожилых. Тогда я искренне недоумевала, какое им дело до того, кого они совсем не знали? Лишь много позже я поняла, что горевали они не по человеку, а по тому спокойному времени, что подарил король своей стране. Мой дядя царствовал очень долго, многие всю свою жизнь прожили под его правлением. Эти люди боялись, что после его смерти установленный порядок рухнет.

Когда процессия добралась, наконец, до Соборной площади, усилившийся дождь смыл все краски, словно по волшебству уровняв всех в разных оттенках серого. В Собор, в два слоя обтянутый полотном цвета морской волны, усеянным лилиями, внесли тело и поставили гроб посредине, на специально выстроенном возвышении. Промозглость и какая-то запредельная, липкая сырость холодными лапами тянулась к людям. Меня всегда бросало в дрожь в этом доме божьем. Помню, в детстве я всегда недоумевала, что же это за бог такой, что выбрал себе жилище в таком месте.

После положенных случаю обрядов король был погребен в часовне деда, между дедом и отцом короля, и был хор собора целиком обтянут понизу черным бархатом, как и часовня посреди хора, под сенью которой покоился король; наверху на часовне было столько свеч, сколько можно было поставить. Лежал он во весь рост на подстилке из двух слоев тонкой льняной ткани. Облачен был в тунику и мантию белого бархата с лилиями, подбитую горностаями, в одну руку был вложен скипетр, в другую – жезл правосудия, на голове, покоившейся на бархатной подушке, – корона. В этот момент я думала о том, что дядя похож на собственную мраморную статую…

Мальчик с тоской взглянул на почти отломанную птичку и еле слышно вздохнул. Он-то думал, что бабушка станет рассказывать об интересном – о призраке. А тут все похороны.

– Ты вот думаешь, зачем все эти подробности? – тонкие губы королевы дрогнули в подобии улыбки, – Это был единственный для меня способ вынести тот ужасный день. Не думать о грядущей коронации и управлении всеми этими людьми. Знай, что я боялась до дрожи в руках, до истерики, которая, как я прекрасно понимала, ничего не решит. И вот, заставляя себя замечать и запоминать даже самые ничтожные из мелочей, я не давала себе сорваться. Запомни это.