Махатма Ганди

Или еще:

«Закон полной любви (без исключений и ограничений) есть закон моего существа. Но я не проповедую осуществления этого конечного закона посредством политических мероприятий, мною указываемых… Это значило бы осудить его заранее на неудачу. Ожидать, чтобы масса стала сейчас повиноваться этому закону, было бы неразумно… Я не ясновидящий, я считаю себя всего лишь практическим идеалистом»…

Определение точно: он никогда не требует от людей больше, чем они могут дать. Но он требует от них всего, что они могут дать. И это все велико, когда речь идет о народе, подобном народу Индии. Народ, значительный своей численностью,[36] своим историческим возрастом, своей бездонно глубокой душой. Между этим народом и Ганди с первых шагов установилось согласие, они понимают друг друга без слов; Ганди знает, чего он может ждать от него, и этот народ ожидает того, что Ганди от него потребует.

Между ними двумя прежде всего существует формальный договор: Сварадж,[37] индийский гомруль.

«Я знаю, — пишет Ганди, — что Сварадж является целью, к которой стремится нация, а не самое „непротивление злу насилием“…»

И он доходит до того, что произносит такие слова, поражающие в его устах:

«Я предпочел бы видеть Индию освобожденной посредством насилия, чем рабой, прикованной цепью к насилию своих притеснителей».

Но, поправляется он тотчас же, это значит предположить невозможное: ибо насилие не может освободить Индию; Сварадж нельзя достигнуть без напряжения душевных сил, которые составляют орудие борьбы, свойственное Индии, орудие любви, силу истины, — Сатиаграха*.[38] И гению Ганди удалось, проповедуя ее своему народу, пробудить в нем его истинную природу и его скрытую мощь.

Термин Сатиаграха был изобретен Ганди в Южной Африке для отличия его метода политической деятельности от метода пассивного сопротивления. Надо настаивать самым решительным образом на этом различии: ибо именно, как «пассивное сопротивление» (или как «непротивление») европейцы определяют движение Ганди. Ничего не может быть ошибочнее этого. Ни один человек в мире не питает большего отвращения к пассивности, чем этот неутомимый борец, являющийся одним из самых героических типов «противленца». Душа его движения в активном сопротивлении, посредством пламенной силы любви, веры и самопожертвования. И эта тройная сила выражается в слове Сатиаграха.

Пусть же робкие души не пытаются укрыть свою трусость под сенью Ганди! Ганди изгонит их из своей общины. Уж лучше насильник, чем трус!

«Там, где нет выбора между трусостью и насилием, я порекомендую насилие… Я культивирую спокойное мужество умирать, не убивая. Но для тех, кто не имеет этого мужества, я хотел бы, чтобы они развили в себе способность убивать и быть убитыми, нежели постыдно бежать от опасности. Ибо тот, кто бежит, совершает умственное насилие: он бежит потому, что не имеет мужества быть убитым, убивая.. Я бы тысячу раз рискнул применением насилия скорей, чем кастрацией целой расы… Я предпочел бы стократ видеть Индию, взявшуюся за оружие, чтобы защищать свою честь, чем остающуюся трусливой свидетельницей своего собственного обесчещения»…[39]

«Но, — прибавляет он, — я знаю, что „непротивление злу насилием“ бесконечно выше насилия, что прощение требует больше мужества, чем наказание. Прощение — украшение воина. Но воздержание от наказания — означает прощение лишь в том случае, когда существует власть наказания. Оно не имеет никакого смысла со стороны существа бессильного… Я не верю, чтобы Индия была бессильна. Сто тысяч англичан не могут испугать триста миллионов человеческих существ… И к тому же, сила не в физических средствах, она кроется в непреклонной воле… Непротивление злу насилием не есть добровольное подчинение — людям, творящим зло. Непротивление противополагает всю силу души воле тирана. Один человек может таким путем бросить вызов власти и привести ее к гибели…»

Но какой ценой? Ценой своего страдания. Страдание — великий закон…

«Отличие человеческого рода… Неизбежное условие существования. Жизнь зарождается из смерти. Чтобы колос пророс, надо, чтобы семя погибло. Никто и никогда не возвысился, не пройдя через огонь страдания… Никто не может избежать его… Прогресс состоит только в том, что страдание очищается, что человек избегает сам причинять его… Чем чище становится страдание (личное), тем выше прогресс… Непротивление злу насилием есть сознательное страдание… Я позволил себе предложить Индии древний закон самопожертвования, закон страдания. Риши, которые открыли закон непротивления злу насилием среди самых ужасных насилий, были более великими гениями, чем Ньютон, более великими воинами, чем Веллингтон: они показали бесполезность оружия, которым некогда владели; религия непротивления создана не для одних святых, но для всего человечества. Это закон нашего рода, как насилие есть закон зверей. Дух спит в звере. Человеческое достоинство требует закона, более высокого: силы духа… Я хочу, чтобы Индия осуществляла этот закон, я хочу, чтобы она осознала свою мощь. Она обладает душой, которая не может погибнуть. Эта душа способна бросить вызов матерьяльным силам всего мира».

Возвышенная гордость. Его гордая любовь к Индии требует, чтобы она отвергла недостойное насилие и чтобы она принесла себя в жертву. Непротивление злу насилием — ее родовой герб. Отказавшись от него, она пала бы. И Ганди не мог вынести этой мысли.

«Если бы Индия сделала своим законом насилие, я не стал бы больше жить в Индии; она перестала бы внушать мне какую бы то ни было гордость. Мой патриотизм подчинен моей религии, я цепляюсь за Индию, как ребенок за материнскую грудь, потому что чувствую, что она дает мне духовную пищу, в которой я нуждаюсь. Когда этой пищи не будет, я стану подобен сироте… Я удалюсь в уединенные Гималаи, чтобы там найти убежище моему сердцу, обливающемуся кровью…»

Но он нисколько не сомневается; он верит в Индию, когда в феврале 1919 г. решается начать свою кампанию Сатиаграха, этого мощного орудия, испытанного им в аграрных движениях 1918 года.

Здесь нет и тени политической революции. Ганди пока еще лоялен. И он останется таковым, поскольку сохранит хоть искру надежды на лояльность Англии. До января 1920 г. он будет отстаивать, — и индийские националисты будут его за это горько упрекать,[40] — принцип сотрудничества с Империей. Он внесет в это сотрудничество всю честность своего убеждения. В этот первый год оппозиции правительству Индии он сможет уверять с полной искренностью лорда Гунтера, что находит приверженцев Сатиаграха самыми верными конституционными подданными правительства. И понадобится все ограниченное упорство правительства Индии, чтобы заставить ее морального вождя порвать договор о лояльности, которым он считал себя связанным.

Таким образом, Сатиаграха вначале представляет собой как бы конституционную оппозицию, почтительное требование, обращенное к правительству. Правительство издало несправедливый закон. «Сатиаграхцы», которые в обычное время склоняются перед законами, смело откажутся повиноваться закону, который их бесчестит; и если этого недостаточно, чтобы восстановить справедливость, они оставляют за собой право распространить свое неповиновение на другие законы, вплоть до полного отказа от сотрудничества с государством. Но как характер этого неподчинения отличен от всего того, что подразумевается под этим словом на Западе! Какое исключительное выражение религиозного героизма!

Так как «сатиаграхцам» запрещено воздействовать на противника насилием (ибо следует исходить из того, что и противник, в свою очередь, искренен: ведь то, что кажется правдой одному, другому может казаться заблуждением, и притом насилие никогда не убеждает,[41] — то надо, чтобы они убеждали противника светом любви, которая излучается из их убежденности, из их самоотречения, из их страданий, принятых на себя свободно и радостно.[42] Неотразимая пропаганда! Посредством нее крест Христа и его маленькой паствы покорил Империю.

Чтобы выявить этот религиозный порыв народа, приносящего себя в жертву во имя вечных благ — справедливости и свободы, — Махатма торжественно открыл движение, назначив на 6 апреля 1919 г. день молитвы и поста, Харталь,[43] для всей Индии. Это было его первым актом.

И этот акт затронул до самых глубин сознание его народа. Он произвел неслыханный эффект. В первый раз все классы объединились в одном действии. Индия нашла себя.

Спокойствие было почти всеобщим. Только в Дели произошло несколько столкновений. Ганди отправился туда, чтобы просветить народ относительно его обязанностей. Но правительство распорядилось арестовать его в пути и препроводить в Бомбей. Слух об его аресте вызвал народные волнения в Пенджабе. В Амритсаре произошли грабежи и несколько убийств. Генерал Дайер прибыл с войсками в ночь на 11 апреля и занял город. Все успокоилось. 13-ое было днем большого индусского праздника. Толпа отправилась на собрание, на место, называемое Джаллианвалла Багх. Она была настроена мирно и насчитывала в своих рядах много женщин и детей. Генерал Дайер накануне ночью запретил всякие митинги, но никто еще не знал об этом запрещении. Генерал пришел с пушками на Джаллианвалла Багх. Не было сделано никаких предупреждений. Через тридцать секунд по прибытии войск был открыт огонь по беззащитной толпе; он продолжался в течение десяти минут, до тех пор, пока хватило снарядов. Место было окружено высокими стенами; бегство было невозможно. Пятьсот или шестьсот индусов было убито, гораздо больше ранено. Никто не позаботился об убитых и раненых. Военное положение было провозглашено в стране. Режим террора обрушился на Пенджаб. Можно было видеть, как летательные аппараты бросали бомбы в безоружные толпы. Самых уважаемых граждан таскали по военным судам, избивали, заставляли ползать по земле, подвергали позорным унижениям… Казалось, что вихрь безумия обуял английских властелинов. Как-будто закон непротивления злу насилием, провозглашенный Индией, первым делом разжег жестокость Европы до неистовства; Ганди это предвидел. Он не давал обещаний своему народу вести его к победе по гладкой дороге. Он сулил ему кровавый путь. И день Джаллианвалла Багх был только днем крещения.

«Нам придется научиться, — говорит он, — сохранять душевное равновесие при виде не одной тысячи убийств невинных мужчин и женщин, а многих тысяч их, прежде чем Индия достигнет в мире того положения, которое никогда не будет превзойдено. Пусть каждый смотрит на виселицу, как на обычное дело в жизни!»

Военной цензуре удалось в течение нескольких месяцев помешать распространению известий об ужасах Пенджаба за его пределами.[44] Но когда слух о них разнесся по Индии, волна негодования прокатилась по стране; и даже Англия заволновалась. Было начато следствие Комиссией, под председательством лорда Гунтера. Параллельно индийский Национальный Конгресс образовал свою подкомиссию для ведения самостоятельного расследования. Правительство явно было заинтересовано в том (и более дальновидные из англичан это хорошо понимали), чтобы применить строгие кары к виновникам Амритсарской бойни. Ганди не требовал даже и этого. В своей изумительной умеренности он отказывался требовать наказания для генерала Дайера и других виновных офицеров, не переставая в то же время их клеймить. Он не хотел мести. Он не хранил в душе злобного чувства… «Не питают злобы к безумцу. Но надо отнять у него средства причинять зло»… Поэтому он требовал только отозвания Дайера. Но quos vult perdere… До заключения следствия правительство Индии поспешило провести закон о возмещении ущерба (Indemnity Act), в целях защиты должностных лиц; и преступные офицеры были не только оставлены на службе, но вознаграждены.

Индия не оправилась еще от этого потрясения, когда второе, событие, еще гораздо более серьезное, чем первое, вопиющее нарушение торжественных обязательств, принятых главой английского правительства, подорвало остаток доверия, которое она могла еще питать к добросовестности европейцев, и открыло путь великой революции.

Европейская война поставила перед мусульманами Индии суровую проблему совести. Они очутились в двойственном положении: между своей лояльностью к Империи и верностью главе своей религии. Они решились стать на сторону Англии лишь после того, как получили от нее обещание, что она не покусится на суверенитет султана или калифа. Мусульманское общественное мнение требовало, чтобы турки удержали за собой Европейскую Турцию и чтобы султан сохранил, наряду с контролем над святыми местами ислама, свой сюзеренитет над Аравией, в тех границах, которые были установлены учеными мусульманами, со включением частей Мессопотамии, Сирии и Палестины. Ллойд-Джордж и вице-король Индии дали формальные обязательства. Когда война окончилась, от этих обязательств ничего не осталось. В течение лета 1919 г. среди мусульман Индии, обеспокоенных сокрушительным миром, который замышлялся, началось недовольное брожение; и оно послужило началом агитации за Калифат.

Она открылась 17 октября 1919 г, (Khilafat Day) внушительной мирной демонстрацией, за которой последовала месяц спустя (24 ноября) Конференция Калифата в Дели, общая для всей Индии. Ганди председательствовал. Своим проницательным взглядом он тотчас же уловил, что мусульманский вопрос может послужить самым подходящим орудием для создания единения между народами Индии. Это была важная проблема. Англичане всегда рассчитывали на природную вражду между индусами и мусульманами; и Ганди даже обвинял их в том, что они в значительной степени сами ее создавали. Во всяком случае, они ничего не делали, чтобы смягчить ее. Обе религии ребячески провоцировали друг друга. Индусы не пропускали случая запеть, проходя мимо мечети, где молчание является правилом. А мусульмане задевали индусов своими насмешками над их культом коровы. Отсюда возникали ссоры и постоянные стычки, которые поддерживали озлобление. Оба народа не вступали в общение между собой; браки и совместные трапезы были им запрещены. Правительство Индии покоилось на своей уверенности в вечности этого разделения. Голос Ганди, провозгласившего союз на Конференции Калифата, внезапно пробудил его. С искренним— и тем более искусным — великодушием Ганди объявил, что индусы должны составить одно с магометанами во имя мусульманского дела.

«Индусы, парсы, христиане или иудеи, — говорил он, — кто бы мы ни были, раз мы желаем жить единой нацией, интерес каждого должен быть интересом всех. Единственное соображение, которое идет в счет, это справедливость дела».

Кровь магометан уже смешалась с кровью индусов на месте бойни в Амритсаре. Теперь надо было закрепить союз. Союз без условий. Мусульмане были самым смелым элементом населения Индии. Они первые решились, на этой Конференции Калифата, отказаться от сотрудничества с правительством, если они не получат удовлетворения. Ганди одобрил их. Тем не менее, верный своему духу умеренности, он отказался от бойкота английских товаров, ибо видел в нем одновременно и месть, и признак слабости. Вторая Конференция Калифата в Амритсаре, в конце декабря 1919 г., решила послать депутацию в Европу и отправила вице-королю грозный ультиматум на случай, если будет заключен мир, противный воде Индии. Третья Конференция в Бомбее, в феврале 1920 г., выпустила мусульманский манифест, который клеймил английскую политику и предвещал грозу.

Ганди видел, что она надвигается, и далекий от того, чтобы призывать ее, он делал все, чтобы ее сдержать.

Казалось, что и в Англии наконец поняли опасность. Запоздалыми уступками старались предотвратить ее. Акт об индийской реформе, основанный на докладах Монтэгю-Чельмсфорда, предоставлял народу Индии больше влияния и ответственности в центральном правительстве и в местных управлениях. Король, в торжественном обращении от 24 декабря 1919 г., дал на него свое согласие, призвал народ и индийских должностных лиц содействовать его проведению и просил вице-короля об амнистии осужденным за политические преступления. Ганди, всегда чувствительный к великодушию, выказал себя тронутым и, усматривая в этих мероприятиях принятое на себя Англией молчаливое обязательство воздать справедливость Индии, посоветовал принять реформы; он считал их недостаточными, но думал, что они могли бы послужить отправным пунктом для более широких легальных завоеваний и что следует честно присоединиться к ним. После горячих дебатов, его мнение восторжествовало на Национальном Конгрессе всей Индии.

Но эта последняя надежда рухнула, как и остальные. Вице-король не обратил никакого внимания на призыв к милосердию, и тюрьмы открылись, но только для казней, которые довели Индию до предела раздражения. Стало очевидным, что обещания реформ были только приманкой.

В этот момент (14 мая 1920 г.) Индия узнала об условиях мира, катастрофических для Турции. Официальное сообщение вице-короля признавало, что они должны быть тягостны для мусульманских сердец, но призывало их к безропотному подчинению судьбе.

Наконец, в эти самые дни запоздавший с опубликованием официальный доклад следственной комиссии об убийствах Амритсара довершил дело возмущения народной совести.

Все было кончено. Связи порвались.

Комитет Калифата, собравшись в Бомбее 28 мая 1920 г., принял Отказ от сотрудничества, предложенный Ганди; и индусско-мусульманская конференция Аллахабада вотировала его единогласно 30 июня 1920 г.: она предоставляла вице-королю месячный срок до вступления в силу ультиматума.

Ганди сам написал вице-королю. Он его уведомляет о начавшемся Отказе от сотрудничества. Он объясняет, почему решил прибегнуть к нему; и мотивы, которые он приводит, любопытны: ибо даже в этот решительный момент он свидетельствует о своем желании не порывать с Англией и о своей надежде привести ее к раскаянию, посредством легальной революции.

«Мне остается, — говорит он, — только два выхода: или отделиться от Англии, или же, если я верю еще в превосходство британской конституции над другими конституциями, заставить правительство воздать нам справедливость. А я еще верю в превосходство британской конституции. И именно поэтому я рекомендую неповинение».

Мы видим, какого великого гражданина Империи не сумела сохранить Англия, ослепленная своей гордостью.

II

28 июля 1920 г. Ганди возвещает Индии, что отказ от сотрудничества будет провозглашен 1 августа; и он назначает на канун этого дня, 31 июля, торжественный Харталь для подготовки постом и молитвой. Он нисколько не боится гнева правительства. Гораздо больше он опасается народной ярости; и он принимает меры, чтобы порядок и дисциплина царили в индийских рядах.

«Полный отказ в сотрудничестве требует полной организованности. Беспорядок происходит от гнева. Необходимо абсолютное отсутствие насилия. Всякое насилие было бы шагом назад для дела и бесплодной растратой невинных жизней. Прежде всего, пусть соблюдается порядок!»

Тактика отказа от сотрудничества была установлена в течение двух предшествовавших месяцев Ганди и его комитетом отказа от сотрудничества. Было постановлено следующее:

1. Отказ от всех почетных титулов и должностей.

2. Неучастие в правительственных займах.

3. Забастовка судов и судебных деятелей; урегулирование тяжб частными третейскими судами.

4. Бойкот правительственных школ учащимися и семьями.

5. Бойкот Советов конституционных реформ.

6. Непринятие назначений правительства на все официальные должности.

7. Отказ от всех гражданских и военных постов.

8. Пропаганда Свадеши,[45] то-есть, после отрицательной части программы часть созидательная, новый порядок, который должен лечь в основу новой Индии. Мы вернемся к этому ниже.

Это был только первый этап; и здесь обнаруживается— изумительная для европейских революционеров—осторожная мудрость этого человека, который приводит в движение огромную машину индусской революции и удерживает ее как бы висящей в воздухе на первой зазубрине. Здесь не идет речь о гражданском неповиновении. Ганди знаком с ним. Он изучал его у Торо, которого он цитирует в своих статьях, и он очень заботится о том, чтобы отмежевать его от отказа в сотрудничестве. Гражданское неповиновение — это больше, чем отказ в повиновении, это насилие над законами. «Оно является нарушением, которое может быть с успехом проведено в жизнь только избранным меньшинством, тогда как отказ в сотрудничестве может и должен быть массовым движением». Ганди хочет подготовить народ Индии к неповиновению, но постепенно; он знает, что он недостаточно готов, и не хочет выпускать из рук узды прежде, чем не будет уверен, что народ приобрел власть над собой. В этой первой программе отказа в сотрудничестве не ставится даже вопрос об отказе в уплате налогов. Ганди ждет, когда пробьет час.

1-го августа 1920 г. он подает сигнал к движению знаменитым письмом к вице-королю. Он отсылает ему свои знаки отличия и почетные титулы.

«Не без огорчения, — говорит он, — отсылаю я золотую медаль, полученную мною за мою человеколюбивую работу в Южной Африке, медаль за зулусскую войну, за мои услуги в качестве офицера санитарного отряда индусских волонтеров в 1906 г., медаль за бурскую войну, за мою службу в качестве помощника главного смотрителя отряда санитарных служителей-индусов в 1899–1900 г…. Но, — продолжает он, напомнив о событиях Пенджаба и о тех, которые вызвали движения Калифата, — я не могу сохранять ни уважения, ни любви к правительству, запятнавшему себя этой безнравственностью и этими несправедливыми действиями… Надо привести его к раскаянию… Я побудил народ к отказу от сотрудничества, который дает возможность отложиться от правительства и поступать наперекор ему, не прибегая к насилию». И Ганди выражает надежду, что вице-король исправит несправедливость, посоветовавшись с признанными вождями народа.

Пример Ганди был подхвачен немедленно. Сотни должностных лиц вышли в отставку, тысячи учащихся были взяты из коллегий. Суды были покинуты. Школы опустели. Конгресс всей Индии, собравшийся на специальную сессию в Калькутте, в начале сентября, санкционировал решения Ганди значительным большинством. Ганди и его друг Маулана Шаукат Али проехали но стране, встречаемые всюду восторженными приветствиями.

Никогда Ганди не держал так в своей власти миллионы людей, как в этот первый год движения. Ему надо было взнуздать насилие, которое только ждало случая, чтобы прорваться. Особенно страшило его анархическое насилие толпы. Он не находил достаточно суровых выражений, чтобы заклеймить «мобократию»,[46] которую он считал самым опасным злом в Индии. Он ненавидит войну, но все-таки предпочитает ее разнузданности Калибана. — «Если Индия прибегнет к насилию, то пусть это будет дисциплинированное насилие, пусть это будет война! Ни в коем случае не насилие толпы!» Он относится подозрительно даже к веселым и шумным, но беспорядочным демонстрациям, ибо никогда нельзя быть уверенным, что они не перейдут в неистовства и не поведут к чудовищным преступлениям. Надо, чтобы порядок родился из этого хаоса. Надо закон стихийной массы заменить «законом организованного народа». И этот мистик с зорким взглядом обнаруживает не менее здравый практический, смысл, чем наши европейские мистики—основатели монашеских орденов и властители человеческих душ, устанавливая самые мелочные правила для введения в спокойное русло бурного потока народных манифестаций.

«Наша грубая ошибка, — говорит он, — заключается в том, что мы пренебрегаем музыкой. Музыка — это ритм и порядок. К несчастью, в Индии она остается уделом немногих. Она никогда не была здесь достоянием нации… Следовало бы заставлять отдельные группы петь национальные песни. Пусть крупные музыканты присутствуют на всех конгрессах и обучают музыке народные массы! Нет ничего легче, как обучать простой народ, который не имеет своей определенно, направленной воли»…

Дальше идет целый перечень предписаний: 1) не принимать в большие манифестации новичков-руководителей, ставить во главе наиболее испытанных; 2) снабжать всех руководителей общим списком инструкций; 3) согласовать сигнальные свистки руководителей; 4) вменить толпе в обязанность беспрекословно подчиняться руководителям; 5) установить содержание и точно фиксировать моменты провозглашения национальных лозунгов; не допускать никаких отступлений от правил; 6) выстраивать толпу шпалерами по бокам дорог, чтобы она не препятствовала движению экипажей; запретить ей вход на вокзалы; не позволять приводить с собой маленьких детей при массовых скоплениях народа… и т. д.

Короче говоря, Ганди становится дирижером этих океанов людей.

«Самая трудная задача для нации—это дисциплинировать свои манифестации».

Толпа бывает охвачена жаждой насилия лишь временами; верней, она сама не знает, чего хочет, она подчиняется внезапным импульсам, противоречивым порывам. Но часть индусского избранного меньшинства сознательно и решительно стремится к насилию; она не понимает ни мысли Ганди, ни, в особенности, политической силы его действия. Ганди получает анонимные письма, в которых его просят не противиться насилию или (что может быть оскорбительней!) выражают циничную уверенность в том, что его слова не больше, чем уловка, которая имеет целью обмануть врага, и торопят его подать сигнал к сражению. Ганди отвечает резко. Он ведет страстные дискуссии. В прекрасных статьях он оспаривает «учение о праве на жизнь и на смерть». Он опровергает утверждение, будто индусские Писания и Коран предписывают насилие. Бхагавад-Гита учит не насилию, но исполнению долга с опасностью для своей жизни-[47] «Человек не обладает властью созидания, значит, он не имеет права разрушать»… Надо любить даже и тех, кто причиняет нам зло: это не значит, однако, что зло терпимо. Ганди ухаживал бы за генералом Дайером, если бы он был болен. Но если бы его собственный сын вел постыдный образ жизни, «моя любовь потребовала бы, — пишет, он, — чтобы я отнял у него мою поддержку, хотя бы это и угрожало ему смертью». Мы не имеем права принуждать злого человека силой. Но мы обязаны противодействовать ему, отделившись от него, чего бы это ни стоило. И когда враг раскаивается, надо открыть ему свои объятия.

Одной рукой взнуздывая насильников, другой он в то же время подталкивает колеблющихся. Он ободряет тех, кто отступает перед прямым действием: «Ничто не было совершено в мире без прямого действия. Я отбросил слова: пассивное сопротивление из-за их недостаточности… Именно прямое действие переубедило генерала Смитса в Южной Африке… Каков самый великий симбиоз, осуществленный Христом и Буддой'? Симбиоз силы и мягкости. Будда вел борьбу во вражеском лагере и заставил склониться перед собой надменное священство. Христос изгнал торговцев из храма, он бичевал лицемеров и фарисеев. Это прямое действие, притом самое решительное… И в то же время за этими актами бесконечная мягкость»…

Он взывает также к сердцу и разуму англичан. Он называет их своими «дорогими друзьями»; он напоминает им, что в течение тридцати лет был им верным товарищем; он просит, чтобы они оценили по заслугам коварные поступки своего правительства. «Его вероломство разбило мою веру в него. Но я еще верю в английское мужество. Индия не может в настоящее время противопоставить вам ничего, кроме нравственного мужества. Отказ от сотрудничества есть самопожертвование. Я хочу покорить вас своими страданиями»…

Его кампания, в течение четырех или пяти месяцев, ставила своей задачей не только парализовать английское правительство отложением от него, но организовать новую Индию, которая могла бы довлеть себе и создать свою независимую жизнь как в материальном, так и в моральном отношении. В первую очередь надо было обеспечить ей экономическую независимость. Это то, что Ганди называет Свадеши (или, верней, из различных смыслов слова этот самый ближайший и самый практичный).

Очевидно, что Индия должна была научиться отказываться от удовлетворения многих материальных потребностей, что она должна была без жалоб примириться с многими неудобствами. Здоровая дисциплина. Необходимая гигиена. Раса извлечет из нее не только нравственный закон, но и пользу для здоровья. Следовало прежде всего вырвать с корнем в Индии «проклятье спиртных напитков», организовать группы воздержание, подвергнуть бойкоту европейские вина, убедить торговцев отказаться от своих патентов.[48] Индия поняла призыв Махатмы. Волна воздержания прокатилась по стране, и потребовалось вмешательство Ганди, чтобы помешать толпе насильно закрывать и громить магазины. Ибо «не дозволено делать людей чистыми посредством насилия».

Но если сравнительно легко было отказаться от бича спиртных напитков, то несравненно серьезнее стоял вопрос об обеспечении Индии средствами существования. Как она прокормит себя? Как она оденется, раз будут отброшены европейские продукты? Рецепт Ганди до крайности прост, и отражает на себе средневековые тенденции его мысли: он хочет, чтобы во всех семьях Индии восстановилась старинная домашняя промышленность при помощи прялки.

Можно было бы высмеять это патриархальное решение социального вопроса.[49] Но надо постараться понять специальные условия Индии и точный смысл, который Ганди придает прялке. Он никогда не рассчитывал, что прядение сможет дать достаточные средства к жизни, не считая самых бедных, но он смотрел на него, как на подсобный промысел для земледельца, на время перерыва земледельческих работ. Это вовсе не теоретическая проблема; она обладает большой остротой и настоятельностью. 80 % населения Индии занято земледелием и не имеет работы в течение четырех месяцев в году.

Десятая часть населения, как общее правило, голодает. Средние классы недоедают. Англия ничего не сделала, чтобы улучшить это положение; наоборот, она в значительной степени ухудшила его. Английские компании разорили местную промышленность, выкачали богатства Индии и высасывают из нее ежегодно шестьдесят миллионов рупий. Индия, которая производит весь нужный ей хлопок, вывозит миллионы кип его и в Японию и в Ланкашир, откуда он же возвращается к ней в виде фабричного коленкора. Отсюда ясно: Индия должна обходиться без разорительных для нее услуг иностранцев и возможно скорее создать свои собственные мастерские; она должна найти такое средство, которое в кратчайший срок дало бы каждому работу и пропитание. Но нет для этого более действительного и более дешевого средства, чем кустарная промышленность, чем старинная индусская промышленность: прядение и ткачество.

Речь идет не о том, чтобы приставить к ткацкому станку рабочего-землепашца, имеющего работу и хороший заработок, а о том, чтобы занять, с одной стороны, безработных и праздных людей, с другой — женщин и детей и, наконец, всех индусов в часы их досуга. Поэтому Ганди и предписывает: 1) бойкотировать иностранные ткани; 2) возобновить и распространить обучение прядильному ремеслу, делу очень легкому; 3) принять обязательство не носить иных тканей, как только дома выпряденных и сотканных. С неослабевающим жаром Ганди отдается пропаганде этой идеи. Он хочет, чтобы прядение стало общей обязанностью[50] всей Индии, чтобы прядению обучали в школе, чтобы дети бедняков оплачивали свое образование работой за прялкой, чтобы каждый индус, мужчина или женщина, ежедневно посвящал прядению час времени, как дань благотворительности.

Ганди входит в мельчайшие подробности, дает технические указания насчет хлопка, пряжи, различных способов их обработки; снабжает практическими советами ткачей, скупщиков, отцов семейства, школьников; показывает с цифрами в руках, как можно на небольшой капитал открыть лавку Свадеши (лавку произведений местной индусской работы) и получить 10 % прибыли, и проч. Он впадает в лиризм, прославляя «музыку прялки», самую древнюю музыку Индии, ту, что услаждала Кабира,[51] поэта-ткача, и Ауренг-Зиба,[52] великого могола, который собственноручно изготовлял свои колпаки.

Ганди удается взволновать общественное мнение. В Бомбее дамы из знатных родов садятся за прялку. Индусы и мусульмане принимают на себя обет не носить иных тканей, как только из родной пряжи. Мода с увлечением набрасывается на Кхаддар или Кхади, красоту которых признает и Рабиндранат Тагор. Заказы растут;.они поступают даже из Белуджистана и Адена.

Увлечение, однако, зашло несколько далеко, когда дело коснулось бойкота иностранных тканей, и сам Ганди, умевший обыкновенно так владеть собой, казалось, потерял на этот раз чувство меры. Он приказал сжигать эти ткани, как символ рабства. И в августе 1921 г, в Бомбее, — как некогда, во времена Саванаролы, Christo regnante, на площади Сеньории, можно было видеть, как среди шумного веселья пылали костры, сложенные из великолепных материй. Один из добрых гениев Индии Г. Ф. Эндрьюс, друг Тагора, поклонник Ганди, написал ему трогательное письмо: он выражал в нем сожаление, что ткани, которые могли быть розданы беднякам, были сожжены, что был сделан призыв к дурным инстинктам расовой розни; он протестовал против подобного национализма, являющегося одним из проявлений насилия. Он не может примириться с тем, что из разрушения сделали некоторого рода религию: ведь уничтожать плоды труда — преступление. Эндрьюс, который перед этим до такой степени сроднился с реформами Ганди, что стал носить кхаддар, теперь не решался надеть его: вид костров поколебал его веру в Махатму.

Но Ганди, публикуя его письма и свой страстный ответ, хотя и был тронут откровенностью его встревоженный души, тем не менее заявил, что не жалеет ни о чем. Он не питает никаких враждебных чувств ни к одной расе, какова бы она ни была, он не требует уничтожения всех иностранных продуктов, а лишь тех, что явно причинили зло. Миллионы индусов разорены английской мануфактурой, многие пали до того низко, что стали париями или наемными солдатами, а их жены — проститутками. Нельзя носить эти преступные ткани, не впадая в грех. Индия имеет слишком много оснований ненавидеть англичан-эксплоататоров. Ганди отвращает ее злобу от людей и направляет ее на вещи. Виновны не только англичане, продающие эти ткани, виновны и индусы, покупающие их. Это необходимая хирургическая операция. Было бы непристойно отдавать оскверненные ткани беднякам, так как и у них есть своя честь.

Но освободить материальную жизнь народа от гнета иностранцев — это еще ничего не значит; надо освободить его дух. И Ганди хочет, чтобы родина его сбросила с себя иго европейской культуры; и самый гордый замысел его — заложить основы истинно-индусского воспитания.

Существовало уже несколько университетов и коллегий, где, несмотря на английскую опеку, тлели еще угольки древне-азиатской культуры. Алигар[53] в течение 45 лет был Индомусульманским университетом, центром исламической культуры Индии; Коллегия Кхалсы[54] являлась центром Сикхеизма.[55] Индусы имели свой университет в Бенаресе. Но эти схоластические, несколько отсталые, коллегии преданы правительству, которое оказывало им денежную помощь. Ганди хотел бы разрушить их и заменить более чистыми очагами просвещения. В ноябре 1920 он открывает в Ахмедабаде Национальный Университет для изучения Гуджарати.[56] Университет вдохновляется идеалом единой Индии; его религиозными устоями являются Дхарма[57] индусов и ислам магометан; он притязает на то, чтобы стать спасителем местных наречий Индии и превратить их в источник ее национального возрождения. Ганди считает вполне справедливо — из его слов и мы могли бы извлечь пользу, — что систематическое изучение азиатских культур не менее важно для завершения образования, чем изучение наук Запада. Надо исследовать обширные сокровища санскрита, арабского и персидского языков, пали[58] и магадхи[59] и таким образом вновь обрести тайну национальной мощи. Но речь идет не о том, чтобы снова повторить сказанное иди сделанное в протекшие времена. «Надо создать новую культуру на основе прошлых культур, обогащенных опытом веков. Она должна явиться синтезом различных цивилизаций, влиявших на Индию и впитавших дух ее земли. Этот синтез не проявится по примеру американской культуры, которая господствует над всеми остальными, поглощая и вытесняя их. Всякая культура занимает свое законное место.

Цель— гармония, а не фактическая унитарность, достигнутая при помощи насилия». Все студенты должны постичь все религии Индии. Индусы ознакомятся с кораном, мусульмане с шастрами. Национальный Университет не исключает ничего, кроме духа «исключительности». Для него среди человечества не существует «нечистых», париев. Изучение хиндустани будет обязательным, ибо он является истинно-национальным диалектом Индии, смесью санскрита, хинди и персианизированного урду.[60]

Специалисты подучат профессиональное образование, прочие литературное. Таким образом будут смягчены классовые различия. Дух независимости будет укрепляться не только наукой, но и особым воспитанием, которое Ганди именует воспитанием призвания.[61]

В разрез с европейской системой воспитания, которая недооценивает значения ручного труда, развивая только мозг, Ганди хочет, чтобы ручной труд был введен в школы, начиная с младших классов. Хорошо было бы, если бы ребенок оплачивал свое воспитание сам работой за прялкой; таким образом, он во-время научился бы зарабатывать средства к существованию и быть независимым. Что же касается воспитания сердца, которым пренебрегает Европа, то его еще нужно создать. И прежде, чем приступить к воспитанию учеников, надо создать воспитателей.

Это дело высших заведений, из которых Ганди, повидимому, мечтает сделать рассадник нового воспитания; эти заведения не школы, а скорее настоящие монастыри, в которых должен храниться священный огонь Индии и отсюда распространяться дальше, похожие на знаменитые монастыри бенедиктинцев Запада, этих набожных пионеров земли и духа.

Мы располагаем правилами, которые Ганди установил для дома Сатиаграх ашрам, своего излюбленного детища, в Ахмедабаде. Они относятся в большей степени к учителям, чем к воспитанникам; он связывает первых чисто монашескими обетами. Но между тем, как в обыкновенных монастырях эти обеты с течением времени сохраняют лишь силу запретительной догмы, здесь в них трепещет дух самопожертвования и целомудренной любви, одушевляющей святых. Наставники обязуются соблюдать следующие обеты:

1. Обет правды—Недостаточно только не лгать. «Никогда не следует пользоваться ложью, даже ради блага страны». Пусть даже правда вызовет недовольство родителей и старших.

2. Обет «Ахимса» (не убий!). — Недостаточно не отнимать жизни у другого. Не следует наносить раны даже тому, кого считаешь несправедливым. Никогда не следует гневаться на них; их надо любить. Противодействуй тирании, но не делай зла тирану. Побеждай его любовью. Отказывай ему в повиновении, хотя бы тебе грозила смерть.

3. Обет безбрачия, без которого было бы почти невозможно соблюсти два предыдущих обета. — Недостаточно избегать вожделения. Надо постоянно следить за своими животными страстями, даже за мыслями. Если ты женат, смотри на жену свою, как на подругу, данную тебе на всю жизнь, и храни к ней отношение полнейшей чистоты.

4. Обет «наблюдай за нёбом!» — Надо вести умеренный режим и очищаться. Постепенно отказываться от всякой пищи, которая не является необходимой.

5. Обет «не укради!» — Речь, идет не только о собственности других. «Кражей будет употребление вещей, в которых ты действительно не нуждаешься». Природа доставляет изо дня в день ровно столько и не больше, чем тебе нужно ежедневно.

6. Обет неимения собственности. Недостаточно не иметь собственности. Не следует хранить ничего, кроме совершенно необходимого для наших телесных нужд. Постоянно ограничивай свой излишек. Упрощай свою жизнь.

Два «вспомогательных правила» добавляет Ганди к этим основным обетам:

1. Свадеши. — Не употребляй предметов, в которых может таиться обман. Это предписание влечет за собою запрещение предметов, изготовленных вне страны, ибо они — продукт эксплоатации нищеты и страданий рабочего люда Европы, иностранные товары, т. о. «табу» для ученика «Ахимса». Отсюда необходимость простых одежд, изготовленных в стране.

2. Отсутствие страха. — Ибо тот, кто испытывает страх, не может исполнять предшествующих правил. Надо не знать страха ни перед королями и народами; ни перед семьей, людьми и дикими животными, ни перед смертию. Человек, не знающий страха, защищается «силою истины» или «силою души своей».

Построив характеры на этой твердой, как железо, основе, Ганди быстро переходит к другим воспитательным мерам, из которых наиболее поразительны, следующие две: учителя должны подавать пример физического труда (предпочтительно земледельческого) и изучать главнейшие языки Индии.

Что касается детей, вступивших в Ашрам, — их можно поместить туда с четырехлетнего возраста, — то и они обязаны оставаться там до самого окончания (а курс занятий продолжается около десяти лет). Их разлучают с семьей. Родители отказываются от каких бы то ни было прав надзора. Они носят простую одежду, получают простую пищу, строго растительную, они не пользуются днями отдыха в обычном смысле слова; но полтора дня в неделю им предоставлено для личных занятий, а три месяца в году посвящаются странствованиям по Индии. Хинди и одно из дравидийских[62] наречий обязательны для всех. Кроме того, они должны изучить английский язык, как второй по важности, и характерные особенности 5 индийских наречий (урду, бенгали, тамиль, телугу и деванагари). Им преподают на их родном языке историю, географию, математику, экономические науки и, кроме того, санскрит. Одновременно с этим, они занимаются земледелием и ручным тканьем. Нечего говорить, что все преподавание овеяно религиозным духом. Когда курс наук закончен, молодым людям предстоит выбор: или принять обет, подобно старшим, или удалиться. Все преподавание бесплатно.

Я несколько дольше остановился на этой воспитательной программе потому, что она указывает на высокую духовность всего движения Ганди, и потому, что именно воспитание является, по его мысли, основным его возбудителем. Чтобы создать новую Индию, надо создать новые души, души сильные и чистые которые были бы истинно индусскими. А чтобы создать их, надо образовать святые легионы апостолов, которые, подобно христовым, были бы солью земли. Ганди не фабрикует законов. Он лепит новое человечество.

Английское правительство, — как и всякое правительство в подобных случаях, — конечно, ничего не поняло в происходящем. Его первым движением была высокомерная ирония. Вице-король Индии Чельмсфорд заявил в августе 1920 г., что «из всех нелепостей — это самая нелепая». Однако, вскоре пришлось спуститься с высот спокойного презрения. Уже в достаточной степени встревоженное, но все еще недоумевающее правительство опубликовало 6 ноября 1920 г. отеческое, но таившее в себе угрозу предостережение, в котором говорилось, что правительство не хотело прибегать к уголовным преследованиям, так как инициаторы движения проповедывали воздержание от насилий, но что был отдан приказ принять меры против тех, кто нарушит установленные границы и подстрекнет к насилию или ^вооруженному неповиновению.

Границы были скоро нарушены, но правительством. Движение приняло тревожные размеры. И в декабре 1920 г. произошло событие исключительной важности. Отказ от сотрудничества без применения насилия был до сих пор пробным тактическим шагом временного характера, и правительство, льстило себя надеждой, что Генеральное Собрание Индии откажется от него в заключительной своей сессии. Но национальный Конгресс всей Индии, собравшись в Нагпуре, наоборот, занес его в конституцию, как первую статью закона.

«Статья 1. Цель Национального Конгресса — достижение Сварадж (Гомруль) для народа Индии всеми мирными и законными средствами».

Конгресс подтвердил. Отказ от сотрудничества, вынесенный голосованием особой сессии в сентябре 1920 г., дополнил его, подчеркнув принцип неприменения насилия, указав на необходимость, в интересах победы, общей гармонии между различными элементами страны, провозгласив, в соответствии с этим, единство индусов и мусульман, больше того, сближение между привилегированными и обездоленными классами.

Он ввел в конституцию коренные изменения, которые окончательно установили систему представительства всех партий Индии. Конгресс не скрывал, что Отказ от сотрудничества в данный момент является только первым вестником завязавшейся борьбы. Он объявлял, что полный Отказ от сотрудничества с правительством и отказ от платежа налогов войдут в силу с момента, который будет предварительно установлен. В ожидании этого момента, чтобы подготовить к нему страну, распространяли все шире бойкот, поощряли национальное индийское ткачество, обращались с призывами к студентам, родителям, должностным лицам и приглашали с большим усердием проводить Отказ от сотрудничества. Те, кто откажутся подчиниться предписаниям Конгресса, будут исключены из общественной жизни.

Такое положение вещей означало создание государства в государстве, самоутверждение истинного государства Индии на глазах британского правительства. Последнее не могло уже оставаться в бездействии. Приходилось либо вступать в соглашение, либо начать борьбу. При некоторой уступчивости соглашение было бы еще возможно. Конгресс заявил, что он достигнет своей цели «в союзе с Англией, если она выразит свою готовность, если нет—то без нее». Как всегда, когда политика касалась народов другой расы, так и теперь насилие одержало верх, Искали только поводов. Недостатка в них не оказалось.