Отзывчивое сердце

– Не нравится мне это. Ей-богу, не нравится, – мрачно изрек Фредди. – А герцогине с чего вдруг взбрело в голову увязаться за тобой? Да еще тащить вместе с собой малышку Клеону? Вы просто спятили!

– Ничуть, – жизнерадостно откликнулся герцог. – Веснушчатый носик – это главный козырь в антураже. Все мы знаем, почему вмешивается вдовствующая герцогиня. Если не так-то просто будет убедить их в том, что я именно тот, за кого себя выдаю, то Клеона на самом деле такова, какой кажется, – простосердечная, безыскусная английская мисс, широко раскрытыми глазами взирающая на Первого консула во всем его величии.

– Черт возьми, Сильвестр, нельзя втягивать Клеону в эту ложь! Предстоит вовсе не театральное представление в Челтнеме,[54] сам знаешь. Если я не ошибаюсь, дело может оказаться чертовски опасным.

– Я знаю, – коротко ответил герцог. – Вот почему ты поедешь со мной. Если кто и в состоянии учуять ловушку на расстоянии пятидесяти ярдов,[55] так это ты, Фредди!

– Премного благодарен, – с удовлетворением ответил – Фредди. – Но у меня дела, и я не собираюсь их откладывать.

– Спорить бесполезно, – спокойно отозвался герцог. – Я уже написал Питту, что ты едешь с нами.

– Ах, вот как? – произнес Фредди. – Проклятье! Сильвестр, ты много на себя берешь.

– Извини, Фредди, – сказал герцог. – Мы отправляемся в девять утра. Предупреди Энтони и Чарльза. Весь день я пытался связаться с ними, но Хорек ходил за мной по пятам.

– Не нравится мне это, и все, – заявил Фредди. – Могу поклясться, все мы еще пожалеем, что ввязались в это дело.

– Может быть, – ответил герцог. – Но мы приложили столько усилий, чтобы добиться этого. И вот теперь, когда задуманное свершилось, я буду рад предпринять хоть какие-то действия. Мне смертельно надоело каждую ночь просиживать с Чарльзом и Энтони за карточным столом. Ты когда-нибудь замечал, как у Энтони подергиваются веки, когда он выигрывает?

– Ей-богу, Сильвестр, ты – само хладнокровие, – перебил его Фредди. – На твоем месте я бы сейчас готовил оружие. В этой поездке придется не только ручки целовать, и ты прекрасно знаешь это!

– Да, знаю, – спокойно сказал герцог. – Вот почему я чертовски рад, что больше не придется бездельничать. Собирайся, Фредди. Возьми лучшие наряды да постарайся припомнить свой французский, старина. Ты всегда говорил на нем ужасно, даже когда мы были в Итоне.

– Вот что я скажу тебе, Сильвестр, – с достоинством ответил Фредди. – Если ты рассчитываешь на своих друзей, то мог бы, по крайней мере, постараться вести себя поучтивее.

– Черт возьми! – воскликнул герцог. – А ты мог бы, по крайней мере, хоть как-то отреагировать. Нас ждет чертовски трудное дело, все мы знаем об этом. Мне б только взглянуть на этот список, большего я и не желаю.

– Можно мне сказать тебе кое-что?

– Конечно, – ответил герцог. – Говори.

– Я не верю, что у тебя есть хоть один шанс увидеть список или услышать хотя бы одну фамилию из него, – твердо произнес Фредди. – Об этом они не скажут ни слова. Может, тебе и удастся войти к ним в доверие, но не до такой степени.

– Ты пытаешься остановить меня, – сказал герцог, – но заявляю тебе, Фредди, именно здесь и сейчас: я достану этот список, даже если придется всунуть голову в петлю.

– Ставлю пятьсот фунтов против двух твоих вороных жеребцов, – предложил Фредди. – Идет?

– Идет, – согласился герцог. – Если со мной что-нибудь случится, они все равно твои. Я написал сегодня об этом моему поверенному.

– Ты серьезно? – спросил Фредди. – Черт тебя побери, Сильвестр, такая щедрость ни к чему. И ни к чему говорить так, будто в ближайшие сорок лет ты можешь отправиться в мир иной. Ей-богу, от таких разговоров мне не по себе.

– Извини, Фредди, – сказал герцог. – Но я все-таки принимаю твое пари! Однако учти, я не намерен расставаться со своими лошадьми!

– Да ты и впрямь хладнокровный человек, – заметил Фредди. – Ну, а теперь, раз я вынужден ехать с тобой, ты же прекрасно знаешь, что у меня духу не хватит сказать Питту, что я отказался, отправлюсь-ка я домой и заставлю своего камердинера уложить вещи. Полагаю, у тебя хватит места для багажа.

– Хватит, – подтвердил герцог. – Мы с тобой поедем в фаэтоне и попробуем добраться до побережья, побив рекорд принца.[56] Кстати, каков он? Четыре часа тридцать минут?

– Что-то вроде этого, – ответил Фредди.

– Бабушка и Клеона поедут в карете ее светлости, а слуги и багаж последуют за ними в другой карете. Разумеется, мы окажемся на месте задолго до них, так что у нас будет время предупредить капитана о скором отплытии и устроить еще одно-два дельца. Кстати, нужно заехать за Хорьком в Челси.[57] Придется тебе развлекать его, чтобы он не слышал того, что ему знать не положено.

– Боже правый! Он что, едет с нами? – воскликнул Фредди. – Не дает тебе сорваться с крючка, верно?

– По-моему, он совершенно уверен, что прочно прибрал меня к рукам. Фредди, у меня есть тост. За Францию, и пусть она обойдется тебе в пятьсот фунтов!

Наступило короткое молчание, а затем голос Фредди произнес:

– За Францию, и дай Бог мне не выиграть твоих коней, Сильвестр!

Внезапно раздался звон, заставивший Клеону вздрогнуть. Она догадалась, что мужчины бросили бокалы через плечо, и те разлетелись на мелкие кусочки. После этого они, должно быть, вышли из комнаты, ибо их голоса, толкующие о чем-то обыденном, зазвучали в отдалении и постепенно стихли.

Опомнившись, Клеона с раскаянием поняла, что подслушивала. Причем подслушивала намеренно и долго. Ей было стыдно за себя, но любопытство оказалось сильнее прочих чувств. Что все это значит? Что происходит? Один за другим в голове у нее родилось с дюжину различных вопросов, неразрешимость которых почти оглушила ее, лишая возможности подумать над ответами.

По узкой лестнице Клеона быстро вернулась наверх. Пока она поднималась, ее охватил страх: что, если она случайно захлопнула дверь и теперь не сможет выбраться? К счастью, потайная дверь оказалась открытой. Очутившись в спальне, она торопливо захлопнула ее.

На площадке перед спальней было пусто; никто не видел, как Клеона впорхнула обратно в свою комнату. Она постояла, прислонившись спиной к двери, затем медленно прошла через всю комнату, поставила свечу на бюро и, опустившись на коврик перед камином, прижала пальцы ко лбу.

Слово за словом она постаралась восстановить в памяти подслушанный разговор, но трудно было припомнить все сказанное. Ясно было одно: герцогу грозила какая-то опасность, навстречу которой он шел намеренно, разыскивая какой-то непонятный список. Но какой? И что могло быть в этом списке?

Во всяком случае, Фредди это знал, но не хотел ехать, пока герцог не упомянул имя Питта. Сначала Клеона не могла сообразить, кто это; затем точно молния сверкнуло: бывший премьер-министр! Блестящий молодой человек, который ушел в отставку и вернулся к себе в поместье, где теперь сажает яблони! Ну конечно, мистер Уильям Питт[58] был премьер-министром все годы, пока шла война с Францией.[59]

Она слышала, как один из приятелей ее отца говорил, что с наступлением мира Питту наскучила служба. Вот почему он уступил свой пост Аддингтону, своему ничем не примечательному протеже, которого никто особенно не желал видеть в этой роли.

Клеона напряженно думала. Что ей известно о мистере Питте? Она вспомнила, что как-то раз у них дома обедал член парламента от местного округа, старый друг отца, с которым тот учился в Оксфорде. Весь обед разговор шел только о политике. Девушке было довольно скучно; тем не менее, она прислушивалась к разговору, поскольку ее мать часто повторяла, что хорошие манеры требуют «выказывать интерес к тому, что интересует других».

Закрыв глаза, Клеона мысленно перенеслась в тесную, бедно обставленную столовую родного дома.

«Питт считает, – вновь услышала она слова члена парламента, – что Наполеон подписал Амьенский мирный договор только по одной причине: ему нужно выиграть время для создания военно-морского флота. Он понимает, что не сможет победить нас до тех пор, пока у него нет кораблей. Мой знакомый в прошлом месяце был во Франции и слышал, что Бонапарт приказал за год построить двадцать пять военных кораблей».

«Не верю, – возразил викарий. – По-моему, за девять лет Европа устала от войн. Народы жаждут мира и больше не возьмут в руки оружие».

«Аддингтон тоже так считает, – отозвался член парламента. – Как известно, через десять дней после подписания мирного договора, утверждая свой первый бюджет, он отменил подоходный налог, введенный Питтом. Большой флот, в Торбее,[60] расформирован, морская пехота распущена, а число военных кораблей, готовых к плаванию, со ста сократилось до сорока. В следующем месяце будет демобилизовано сорок тысяч моряков. Остается лишь молиться о том, чтобы самим себе не надеть петлю на шею».

«Я убежден, что вся Европа, вкусив однажды мира, никогда не пойдет на возобновление военных действий, – упрямо сказал викарий. – Народ воспротивится этому, как бывало прежде».

«Я часто думаю, – медленно произнес член парламента, – не даем ли мы тем самым Наполеону передышку? Через пять-шесть лет у него будет двести боевых кораблей и на море он станет так же непобедим, как на суше. Ты когда-нибудь встречал людей, которые не желают быть победителями, не рассматривают победу как личное достижение, ради которого стоит пойти на любые жертвы?»

«Я буду молиться усерднее прежнего, – с расстановкой сказал викарий, – чтобы, добившись мира, Великобритания смогла сохранить его».

«Аминь!» – отозвался член парламента, но Клеона поняла, что он остался при своем мнении. Ее мать молчаливо сидела на другом конце стола и с тревогой прислушивалась к разговору.

Припомнив теперь этот разговор, Клеона смутно догадывалась, что герцог как-то связан со всем этим. Иначе зачем ему было говорить о Питте? И что это за список, настолько ценный, что он готов поставить на него двух вороных? Клеона знала, о каких конях идет речь. Они были предметом радости и гордости старого Джебба. Будь её воля, она отдала бы все на свете, лишь бы владеть ими. Что же это за список? Почему он так важен для герцога? Зачем они едут во Францию и отчего Фредди так опасается за исход путешествия?

Вопросы роились у Клеоны в голове, дразня и совершенно выводя ее из себя, поскольку ни на один из них она не знала ответа. Тем не менее, девушка была совершенно уверена, что ключи ко всем тайнам находятся в руках одного – человека – графа Пьера д'Эскура. Она не сомневалась, что именно его Фредди и герцог называли Хорьком.

Глава 9

Поездка в Дувр могла бы стать для Клеоны увлекательным приключением, если б не два обстоятельства, помешавшие этому. Во-первых, ехать пришлось вместе с герцогиней в карете, хотя ей страшно хотелось мчаться в высоко поднятом фаэтоне, которым правил герцог.

Увидев этот экипаж с огромными желтыми колесами и высоким сиденьем, она с первого взгляда поняла, с какой огромной скоростью он будет двигаться, когда в него впряжены четыре идеально подобранные лошади серой масти, и пуще прежнего подосадовала, что родилась женщиной и вынуждена путешествовать подобающим слабому полу образом.

Досада ее ничуть не уменьшилась, когда она услышала, как герцог и Фредди Фаррингдон держат пари о том, сколько времени займет дорога в Дувр.

Во время поездки из Йоркшира в Лондон Клеоне казалось, что карета герцогини мчится с невообразимой скоростью, но теперь она знала, что высокие фаэтоны созданы специально для быстрой езды. Герцог ничуть не преувеличивал, пообещав побить рекорд, установленный принцем Уэльским в 1784 году, по меньшей мере минут на пятнадцать.

Радость ее омрачало еще одно обстоятельство. Едва они вышли из дома на Беркли-сквер, как пошел летний дождь. Он прибил пыль на дороге и крупными каплями ложился на небрежно сдвинутый набок цилиндр герцога.

– Фредди, дождь! – воскликнул герцог. – Это значит, что графу не захочется ехать с нами. Если есть на свете человек, который терпеть не может непогоду, так это наш друг д'Эскур.

– Разумеется, ты прав, Сильвестр, – отозвался Фредди. Глаза его насмешливо блеснули, и Клеона поняла: мысль о том, что граф не поедет с ними, не вызывает у него никаких сожалений.

– Вот что мы сделаем, мадам, – проговорил герцог, повернувшись к герцогине, которая отважно шагнула под дождь. – Мы с Фредди поедем вперед, дабы удостовериться, все ли готово к нашему отплытию. Не хочется, чтобы вы, дорогая бабушка, испытывали какие-то неудобства.

Герцогиню ничуть не обманул его заботливый тон.

– Не морочь мне голову, – отрезала она – Тебе не терпится помчаться куда быстрее, чем Богом назначено человеку, с риском свернуть себе шею. Что ж, отправляйся, но не пытайся обелить свои поступки. Меня не так-то легко провести.

– Верно, мадам, – согласился герцог. – В этом никто не сможет вас обвинить. У меня к вам просьба. Окажите любезность, заверните к дому номер пять по Чейни-Уок и пригласите графа д'Эскура составить вам с Клеоной компанию.

– О нет! – невольно вырвалось у Клеоны, но так тихо, что никто ее не услышал.

– Не люблю я этого твоего приятеля, – сказала герцогиня, – И все-таки присутствие мужчины, даже если это француз, никогда не помешает в дороге на тот случай, если нападут разбойники.

– Конечно, бабушка, вы совершенно правы, – подтвердил герцог. – Граф непременно сумеет вас защитить.

Клеона знала, что он над ними смеется. Разбойнику потребовалось бы немало мужества, чтобы напасть на кортеж герцогини, когда с людных улиц он выехал на большую дорогу. Впереди ехала дорожная карета, запряженная четверкой великолепных лошадей; украшенная герцогским гербом упряжь сверкала при каждом их движении. На козлах сидели кучер и лакей, на запятках, еще двое лакеев. Карету сопровождали четверо верховых в темно-красных с золотом ливреях и шляпах на напудренных париках. Позади, хотя и не с такой скоростью, следовала карета с личной горничной герцогини и двумя служанками. Их сопровождали еще три лакея и кучер, показавшийся Клеоне не менее опытным, чем Джебб.

– Вы всегда путешествуете с такой пышностью, мадам? – спросила она герцогиню.

– С пышностью? – удивилась та. – Я бы не сказала. Когда был жив мой муж, нас всегда сопровождало шесть верховых и вперед высылалась карета с нашим серебром и постельным бельем, чтобы можно было остановиться в любом месте, где нам вздумается. Покойный герцог всегда настаивал на соблюдении всех норм и правил. Боюсь, Сильвестр совсем не думает о своем положении в обществе, но это свойственно молодости.

Она опять оправдывала герцога. Клеона отметила, что герцогиня не прочь поговорить, и почувствовала раздражение, поскольку навязанное им присутствие графа мешало доверительной беседе.

Как вскоре выяснилось, граф не меньше ее был раздосадован тем, что герцог не заехал за ним.

– Вы хотите сказать, что Сильвестр отправился один? – недовольно спросил он.

– С ним мистер Фредерик Фаррингдон, – ответила герцогиня, – но он беспокоился о вас. Он знал, что вы не захотите испортить под дождем свое элегантное платье.

Граф окинул взглядом свой серебристо-серый дорожный плащ и замысловато уложенные складки накрахмаленного галстука.

– Ваша светлость, уверяю вас, погода меня ничуть не волнует, – произнес он до того неискренне, что Клеоне стало смешно. Во всяком случае, графу ничего не оставалось делать, как забраться в карету герцогини, сесть спиной к лошадям напротив Клеоны и смотреть на нее, как она определила для себя, «томными глазами избалованного спаниеля».

По дороге к Чейни-Уок девушка опасалась, что присутствие графа в карете будет смущать ее, но он слишком хорошо владел искусством галантного обхождения, и этого не случилось. Граф весело болтал, осыпая обеих дам экстравагантными комплиментами, рассказывая забавные анекдоты и сплетни, так что они успокоились и невольно начали с удовольствием прислушиваться к его болтовне.

Путешественники остановились перекусить на придорожном постоялом дворе близ Мейдстона. Пока герцогиня пила привезенный с собой шоколад, приготовленный ее собственными слугами, Клеона выяснила, что герцог миновал это место без остановки примерно три четверти часа назад.

В отдельной гостиной, предоставленной в распоряжение герцогини, граф заказал бутылку кларета и, попробовав, объявил, что хоть он и не высшего качества, но годен к употреблению.

– Присоединяйтесь ко мне, Клеона, – предложил он. Клеона покачала головой.

– Лучше я выпью шоколада, – ответила она.

– Обещаю в Париже напоить вас таким шоколадом, какого вам не доводилось пробовать прежде, – сказал он. – Это одно из кулинарных чудес моей страны, которым вы будете наслаждаться.

– Последний раз, когда я была в Париже, – язвительно вставила герцогиня, – шоколад показался мне отвратительным, а вот кофе очень понравился.

– Все меняется, ваша светлость, – учтиво произнес граф.

– Но не к лучшему, – ответила герцогиня. – Как это вы, аристократ, во всяком случае вы нас уверяете в этом, можете согласиться низкопоклонничать перед этим выскочкой, у меня в голове не укладывается. Вы хоть представляете, сколько страданий и лишений пришлось испытать миру из-за его чудовищных завоеваний?

– Но Великобритания сумела дать ему отпор, – возразил граф. – Пали все нации, кроме британской. Разве вы, Клеона, не гордитесь тем, что вы – англичанка?

– Конечно, горжусь, – ответила Клеона. Она не понимала, в чем дело, но тон, каким говорил граф, заставил ее почувствовать себя неловко. Она действительно гордилась своей страной, но признаваться в своих патриотических чувствах перед иностранцем – это ее смущало.

– Н-да, остается только надеяться, – заметила герцогиня, – что я сумею сдержаться и не выскажу этому генералу Бонапарту, что я о нем думаю. Если хотите знать, мне кажется чрезвычайно странным, что именно сейчас он выказывает такое расположение к англичанам. К чему, все эти приглашения посетить Францию? Лорд Блессингтон говорил мне, что его чуть ли не уговаривали приехать в Париж в качестве личного гостя Бонапарта и его жены.

– Война окончена, – мягко напомнил граф.

– Надолго ли? – резко бросила герцогиня в ответ. – Вот о чем я спрашиваю себя: надолго ли?

Чувствуя, что разговор начинает принимать опасный оборот и что за галантностью и комплиментами, которые граф продолжал расточать во время путешествия, что-то кроется, Клеона обрадовалась, когда вдали наконец-то показался Дувр.

На крутом холме возвышался замок, а за домами и лавками проглядывало лазурно-синее море, сверкающее в лучах послеполуденного солнца.

– Надеюсь, на море спокойно, – произнесла герцогиня, когда лошади спускались с холма к заливу. – Сама я переношу качку спокойно, но терпеть не могу зеленые лица тех, кому делается плохо. Клеона, запомни: если ты страдаешь от качки, сиди в своей каюте.

– Я уверен, что Клеона хорошо переносит качку, – мягко сказал граф. – Надеюсь, она будет стоять со мной на палубе и смотреть на очертания французского побережья. Для меня это будет чрезвычайно волнующий момент.

– Я никогда не бывала в море прежде, – отозвалась Клеона, – хотя не думаю, что от качки мне станет плохо. В детстве я любила качаться на качелях, и меня никогда не укачивало в дороге, как это случается со многими.

– Не знаю, есть ли на свете что-нибудь хуже старых карет, – заметила герцогиня. – Помню, когда я была маленькой и дороги были не такими ровными, как сейчас, каждый раз после дождя огромные и тяжелые кареты увязали в грязи. А уж как они раскачивались! Моя мать часто просила остановить лошадей в самый неподходящий момент.

– Моя мама часто говорила то же самое, – с живостью сказала Клеона, сообразила, что проговорилась, и торопливо добавила: —… во всяком случае мне так рассказывали.

Однако герцогиню интересовали только собственные воспоминания. Она говорила без умолку, пока лошади не остановились. Выглянув, Клеона обнаружила, что они подъехали к причалу.

Как только дверца открылась, девушка выбралась наружу. Она стояла, подставляя лицо морскому ветерку, и глядела туда, где всего в нескольких ярдах от причала слегка покачивался на волнах самый прекрасный корабль, какой она только могла себе представить. На борту царило необычайное оживление. Матросы лазали по мачте, устанавливая паруса. На палубе она разглядела герцога и Фредди Фаррингдона.

Сердце ее забилось от восторга. Плыть на корабле, а затем побывать во Франции – это еще интереснее, чем прибыть в Лондон и попасть в светское общество.

От возбуждения позабыв о хороших манерах, она побежала по причалу. В тот же миг герцог, увидевший их, поторопился спуститься по трапу, чтобы встретить герцогиню. Ступив на землю, он лицом к лицу столкнулся с Клеоной.

– Как замечательно… – начала было она и внезапно замолчала, сама не зная почему.

В тот момент, когда их глаза встретились, случилось нечто странное. Герцогиня и граф были где-то позади. Несколько мгновений они оставались одни, и, пока они стояли лицом к лицу, между ними произошло что-то необъяснимое; Клеона лишь знала, что слова ни к чему. Она собиралась сказать, как это много для нее значит, как это увлекательно, что корабль… но зачем? Она и так сообщила ему все, что чувствовала. Она знала: глядя ей в глаза, он все видел и понимал…

Затем это безмолвное чудо, если это было чудо, исчезло так же внезапно, как и возникло. Рядом появился граф, и призрачные чары развеялись, точно легкая паутинка, разорванная грубой рукой.