Комар живет, пока поет

Вылупил дикий глаз. Не признает никакого чужого опыта! Резко рванул к себе машинку.

– Счас кончу!

Глянул я безнадежно на его текст… Наука! “Если в потомствах наблюдается большое разнообразие или между потомствами наблюдается невыравненность, то пересадки растений повторяются…” Безнадега! На лирические воспоминания, на чувства трудно его подловить… Не ловится! Помню, пытался я взять верную уж тему – как они с

Елизаветой Александровной сблизились в Суйде и были вместе потом сорок лет… Глухо!

“Ну что, – неохотно заговорил. – Помню, как она впервые появилась у нас. Было это в шесть утра перед конторой – на нарядах, где рабочих и технику распределяли…” – “И что?” – “Ну… первое время она нападала на меня… что я их отделу селекции картофеля мало выделяю техники и людей. Ну а я отвечал, что сорта Наволоцкого и Титова находятся на государственных сортоиспытаниях. Поэтому главное внимание – им…” -

“Все? Ну, а потом?” – “Ну а потом… я постепенно понял, что она неплохой специалист”. Все. Так что “на чувства раскручивать его” – бесполезно. Крепок дуб! Жили они при этом нормально. Помню, показал мне однажды свою статью в журнале, всю сплошь, как грядка морковкой, утыканную восклицательными знаками. “Что это?” – удивился я. “Да это

Лиза читала”, – простодушно ответил он. Так что какие-то чувства допускались! Когда Елизавета Александровна погибла (в старости левый глаз ее не видел, и с этой стороны и налетела машина), отец через некоторое время вдруг спросил у меня: “Как ты думаешь, мертвые еще слышат?” – “Не знаю. Может быть. А что?” – “Я тогда у остановки стоял около Лизы… но ничего не сказал”.

Стучит!.. Нет, отвлечь его может только запах обеда! Разогреваем

“тот еще суп”… Так. Ароматы, кажется, начинают достигать его ноздрей: стук машинки замедлился и прекратился вовсе. Я поднял крышку: отлично! Сейчас подаем. Обернулся – и обомлел. Он, сияя огромным своим “кумполом”, уже тут был, за круглым столом!

– Отец! Из-за тебя меня кондрашка хватит! Ты как оказался здесь? Эти твои “перелеты”… чреваты, если ты не понял еще!

– Я по стульям крался, – пояснил он, – за спинки хватался.

– Понял. Только ты больше так не делай.

Сидел. Сиял.

– Наливай, Нонна, – сдался я.

– Наливай, мамаша, щов – я привел товарищов! – усмехнулся он.

Мы молча, но шумно ели. Откинулись, наконец.

– Я сделал тут… важное открытие! – цыкнув зубом (капуста застряла), сообщил он.

Дня у него без открытия не проходит! Некоторые из них просто безумны!

– Отец! А ты не хочешь все-таки в больницу лечь?

– Не-а.

– Пач-чему?

– Помню, раз ходил я к врачу… перед войной еще, кажется.

– Но война-то давно прошла! Шестидесятилетие Победы, если не ошибаюсь, отпраздновали!

– Сказали мне номер кабинета. Нашел его. А там написано – доктор Гибель!

Отец захохотал.

– А уже после войны, кажется… Да! Алевтина послала, посоветоваться насчет лысины. Сижу, жду. И вдруг выглядывает доктор в халате. Лысый

– абсолютно! Кричит: “Следующий!”

Захохотал снова. Крепкие еще зубы у отца!

Все это, безусловно, мило – но еще одной такой ночи мне не пережить!

Мне и день такой трудно пережить. Знойный, неподвижный. Отец на своей теневой веранде мирно спит, подложив большие ладони под голову, улыбается во сне, как ребенок с рекламы памперсов. После бурной ночи имеет право и поспать. Это мне не положено – сижу в жаркой комнате с тяжелой головой, то роняя ее, то снова поднимая…

Не спать! Если еще и я засну – то кто нас, вообще, разбудит? И что с нами будет? В частности, со мной? Детектив “Тень дворника”, действие которого я прихотливо поместил в Одессу в безумной надежде пожить в этом славном городе летом, усыхает в связи с невозможностью посетить этот город, так же как и другие города нашей прежде бескрайней

Родины… Не спать! Единственно доступный для художественного воплощения субъект лежит на веранде и вытесняет своим пронзительным запахом и “Тень дворника”, и все остальное вместе взятое. Вот она, точка приземления, после всех моих полетов. Машинка как раз освободилась – давно мог бы это заметить. Заодно глянем, что он там настучал…

Новый устойчивый сорт дается большим трудом, терпением и еще некоторыми качествами, которые трудно объяснить. Я бы сказал прежде всего о широте и свободе взгляда, умении увидеть то, что все боятся увидеть, поскольку это противоречит общепринятым взглядам и лучше туда не смотреть. Но мне бог дал такую смелость, хотя многие, даже мои ученики, предпочитают называть это безумием. Я уже много раз мог остановиться на чем-то, открытом мной, а такого немало, заняться рекламой ценного открытия и выклянчивать награды, вполне заслуженные. Но мне каждый раз это становилось уже неинтересным, и неудержимо влекло новое, часто противоречащее прежнему. “Тебя бы на трех академиков хватило – вовремя только ты остановись!” – говорил мне Садчиков, мой ученик, ставший академиком и одно время возглавлявший белорусскую Академию наук. Из метода клонирования растений (рассаживания кустов из одного зерна, в результате чего оно давало до десяти килограммов зерен), из метода, который мы с ним придумали еще в пятидесятые и который имел чисто подсобное значение

(получение достаточного материала для скрещивания) он сделал себе имя и положение. А я помираю тут на жалкой веранде, предоставленной мне моим сыном, и ни один ученик не поддержал последних моих открытий, неожиданных и часто противоречивых, и не остался со мной.

Но я ни о чем не жалею. Многие, получившие почести, не сделали ничего конкретного, лишь занимались пропагандой какой-нибудь частности, порой “одолженной” у меня без отдачи, а мне удавалось сдавать на сортоиспытания сразу два-три сорта, и, как правило, районировали совсем не тот сорт, на который я рассчитывал, – тут нужен именно спектр, и что-то из этого спектра пройдет. Как я их создавал? Объяснить это невозможно. Не зря на моем девяностолетии мне говорили: “Ваши методы бесподобны, но их невозможно повторить, поэтому они уйдут вместе с вами”. И мне это очень жаль – я все же хотел бы кому-то их передать. Но все предпочитают действовать по шаблонам. Долгое время у нас преследовали генетику – теперь наступила другая крайность: никто не осмеливается поколебать ее постулаты. Пример – моя сотрудница Пугач. Работник честный и старательный и хорошая женщина. Одно время она заведовала лабораторией генетики при открытии в Белогорке нашего института.

Главным направлением лаборатории был, как я припоминаю, именно генетический метод выведения сортов – но ни одного сорта таким методом создать не удалось. Гибриды, созданные скрещиванием чистых генетических линий, за два поколения теряют свою гетерозисность

(вспышку качества и урожайности сразу после скрещивания). Это типичная комбинаторика, – мол, сложи только кубики, и будет картинка. Ее упорно пропагандируют и сейчас – потому что это понятно и доступно, и легко написать диссертацию, и тебя поймут и поддержат такие же, как ты, боящиеся сделать шаг с проторенной тропки и защищенные уже званиями и наградами. Но сорт так механически

“сложить” невозможно. Поэтому нет у Пугач сортов, так же как и у всех, кто слепо надеется на генетические комбинации. На самом деле скрещивание и создание гибридов – лишь начало. А сорт создается необъяснимой соразмерностью и очередностью всех действий, что чаще всего невозможно повторить и что дается лишь интуицией и бесконечным числом попыток. Поэтому теоретиков-генетиков, в том числе и академиков, так много, а реальных селекционеров, имеющих конкретные удачные сорта, – единицы. Мой сорт ржи “Ярославна” районирован лишь в Ленинградской области, что говорит о его привязке к местным условиям, но зато он дает сорок пять центнеров с гектара, что на пятнадцать центнеров больше обычного. Мой следующий сорт “Былина” отличается высокой продуктивностью и неполегаемостью, но главное его достоинство – в скороспелости, что дает возможность получить до наступления нашей ранней и влажной осени первоклассные сухие семена.

Мне удалось в жизни не только создать шесть продуктивных сортов

(считая два сорта проса в Казани, широко высеваемые до сих пор), но и глубже понять методы селекции. По озимой ржи это, конкретно, отбор растений в заданном направлении до цветения и пересадка их на изолированный участок для цветения и взаимного между собой переопыления. Затем – выбраковка растений по зерну и высев на изолятор и их отбраковка, также до цветения. Селекционер повторяет методы при каждом выпуске семян и при качественном улучшении имеет право на оформление сорта. Но кому сейчас хватит терпения и, главное, уверенности, чтобы заниматься этим из года в год?.. Боюсь, что даже мой сын не обладает достаточным терпением, чтобы хотя бы дочитать до конца эти заметки…

Об эти буквы я спотыкнулся и чертыхнулся: ч-черт! В таком своем состоянии – и то уел! Улыбается неизвестно чему… “Слышу, батьку, слышу!”

Последний мой сорт, который я не успел размножить и изучить, высеян, я думаю, в этом году только под окнами этой дачи, что не дает, разумеется, никаких возможностей для его изучения, и я со слезами на глазах гляжу на него.

Я вдруг тоже почувствовал резь и слезы в глазах – наверное, от долгого и неотрывного чтения.

Однако при создании этого сорта я заложил бомбу, которая при удачном стечении обстоятельств разнесет вдребезги все привычные основы селекции.

Снова вздрогнув, я глянул на него… “Бомба”! Как бы дачу не разнесло!

И если я увижу в созревших растениях хоть малейшее подтверждение моей правоты – я буду счастлив и смогу с достоинством умереть.

Это только мы думаем, что мы здесь отдыхаем! На самом деле – при эксперименте его присутствуем! Посмотрел на всходы, довольно дружные и высокие… Что он там “заложил”? Он тут главный. А мы все – лаборанты его.

В лучах заката (и славы) по аллее важно прошествовал писатель

Строгин, наш несгораемый лауреат, впитавший в себя всю мудрость и не оставивший ничего нам. Пора и мне о чем-то подумать. И этот день догорел… а жрать нечего. “Я сейчас, Нонна!” – крикнул и оседлал мой ржавый велосипед. На площади у магазина кипела жизнь – шикарные иномарки, веселые девушки… И главное – летняя беззаботность!

Вздохнув, вошел в магазин – за прилавками никого уже не было. Лето!

Греются. Поздно приехал. Купить удалось только мозги. Самый невостребованный товар.

– Нонна! Мозги убавь! – спохватившись, крикнул я ей.

– А я уж их давно выключила! – заметив тут некоторую долю шутки, робко хохотнула она.

Разбудил отца, довел до стола. После сна он посвежел, светился.

– Я новое открытие сделал! – улыбаясь, объявил он.

Без открытий у него, как правило, день не проходил!

– Ну… так и какое же? – спросил я.

– А? – Он весело сверкнул глазом: мол, говорить – не говорить? – Сделал!

– И про что же?

– А? Про смерть, – произнес он спокойно и весело поглядел на нас.

Потрясенные столь неожиданным применением его таланта, мы долго молчали.

– Поскольку в скором уже времени мне предстоит с ней тесная встреча… я решил все продумать загодя, – сообщил он.

– Слушай! – сказал я. – С этим экспериментом ты лучше погоди.

Как бы эту темку закрыть, неуютную? Впрочем, неуютной эта темка казалась вроде бы только нам. Он улыбался спокойно и даже торжествующе.

– Ну, и какое же открытие? – поинтересовался я. Хотелось с ним сцепиться – как всегда, когда он свои безумные теории выдвигал. Но тут, наверное, воздержаться лучше бы. Тема уж больно необсуждаемая.

– Надо… свое время назначить ей! Удачное! – не дождавшись наводящих вопросов, сообщил он. – Договориться, короче. Но уже не обманывать ее.

– Для кого – удачное-то? – злобно поинтересовался я.

– Ну, для себя, разумеется! Чтобы закончить все! – самодовольно произнес он. – Ну, чтобы и у нее все сходилось по срокам, по ее производству, – уже с небрежной улыбкой добавил он.

– Ну и что? Сговорились?

– А! Сговоримся! – закончил уже уверенно и, эту тему решив, стал в кухню смотреть. – Поесть там у нас найдется что-то?

Ну что ж… Это теория менее безумная, чем все предыдущие его. Ранее он сеял, например, озимую рожь весной, яровую пшеницу – осенью, вытряхая новые, нераскрытые прежде возможности из них. И использовал!

– Ну… и как же ты будешь его… определять?

– А? – глянул задорно. – А вот этим, – кивнул за окно на всходы. -

Мой последний посев. И есть там одна штука… которой я горжусь!

Доказать или даже объяснить уже ничего не успею – но чувствую: есть!

– Он гордо откинулся на спинку стула. Я подумал, что он скажет сейчас свою любимую веселую присказку: “Видал – миндал?” – но на это, значит, сил ему уже не хватило. Но на науку хватило: – Еще трубкование не началось. Потом – цветение, опыление, но я уже чувствую: есть! Созреет этот сорт – и все! Больше не имею вопросов.

Не буду вам докучать. Уносите! – махнул ладошкой.

– Но стоит ли жестко так с производством связывать? – пробормотал я.

– А с чем – связывать?! – рявкнул он. – Так подыхать?!

– Не хочу даже… при таком разговоре присутствовать! – Нонна, всхлипнув, ушла.

– Ну у тебя есть, кажется, и с чем другим связывать… твой итог?

Одних дипломов твоих… полкомнаты. На них смотри!

– А! – отмахнулся своей прекрасной огромной ладонью. – Это когда еще было!

– И прости, – неукротимый дух противоречия передался и мне, – но ты уверен, что финиш этот, – кивнул на посев, – понравится тебе? А вдруг – нет? Ведь пересеять, как ты любил, уже нельзя будет!

Может, удастся все же его сбить с этой жесткой привязки?

– Значит, вся жизнь моя – дерьмо! – заорал он. Потом успокоился, даже мне подмигнул: – Не волнуйся. Она – смерть я имею в виду – тоже не дура!

Хитро ей подольстил.

– Гуляешь, батя! – Только я и сказал.

По аллее ходил… Чего делать-то? Как-то этот… “последний праздник урожая” похерить надо! Увезти его куда-то, отвлечь. Пусть забудет свой “срок уборки”. У стариков память дырявая, глядишь, и забудет, вместе с озимыми своими под снег не уйдет. Но что я могу предложить ему достойное вместо того, на что он положил жизнь… и с чем теперь хочет встретить смерть? Ничего я более достойного предложить не могу. Не каждый такое право может иметь – так увязать свою жизнь с природой. Бурный финиш придумал себе. И главное – по специальности!

Такое даже медикам редко удается. И если получится у него, как хочет, – уйдет с улыбкой торжества: все сделалось, как он сказал.

Другим для этого приходилось целые государства завоевывать. Или – разорять. А у бати – весь процесс под окном. И увезти его – значит, последнего азарта лишить.

Попробую все-таки. Вернулся. Он, согнувшись к столу и даже высунув язык от старания, с изуверской селекционерской тщательностью резал таблетку пополам. Неужели – сам помнит? Ведь вроде в больнице тогда в отрубе был?

– Отец!

– Да? – откликнулся он любезно.

– Ты слышал, нас с тобой в Казань приглашают!

– Да? И с какой же это стати? – спросил насмешливо.

Нет. Не собьешь теперь его с “эксперимента”. Упорство это и сделало его. Теперь – погубит. Впрочем, как сказать. И что считать гибелью?

Для него, может быть, несбывшийся эксперимент, теория неподтвержденная – гибель и есть. Не путать со смертью! Смерть в лаборантках у него, измерения сроков созревания проводит. Может, отец еще и выговор ей даст – за небрежность! “Сильнее, чем Фауст

Гете!” – как вождь говорил.

– Давай отложим… эксперимент твой. Тысячелетие Казани в сентябре! А ты там – национальный герой… всю страну накормил в трудную пору.