117. Слово о Эль
Когда судов широкий вес Был пролит на груди, Мы говорили: видишь, лямка На шее бурлака. Когда камней бесился бег, Листом в долину упадая, Мы говорили — то лавина. Когда плеск волн, удар в моржа, Мы говорили — это ласты. Когда зимой снега хранили Шаги ночные зверолова, Мы говорили — это лыжи. Когда волна лелеет челн И носит ношу человека, Мы говорили — это лодка. Когда широкое копыто В болотной топи держит лося, Мы говорили — это лапа. И про широкие рога Мы говорили — лось и лань. Через осипший пароход Я увидал кривую лопасть: Она толкала тяжесть вод, И луч воды забыл, где пропасть. Когда доска на груди воина Ловила копья и стрелу, Мы говорили — это латы. Когда цветов широкий лист Облавой ловит лет луча, Мы говорим — протяжный лист. Когда умножены листы, Мы говорили — это лес. Когда у ласточек протяжное перо Блеснет, как лужа ливня синего, И птица льется лужей ноши, И лег на лист летуньи вес, Мы говорим — она летает, Блистая глазом самозванки. Когда лежу я на лежанке, На ложе лога на лугу, Я сам из тела сделал лодку, И лень на тело упадает. Ленивец, лодырь или лодка, кто я? И здесь и там пролита лень. Когда в ладонь сливались пальцы, Когда не движет легот* листья, Мы говорили — слабый ветер. Когда вода — широкий камень, Широкий пол из снега, Мы говорили — это лед. Лед — белый лист воды. Кто не лежит во время бега Звериным телом, но стоит, Ему названье дали — люд. Мы воду черпаем из ложки. Он одинок, он выскочка зверей, Его хребет стоит, как тополь, А не лежит хребтом зверей. Прямостоячее двуногое, Тебя назвали через люд. Где лужей пролилися пальцы, Мы говорили — то ладонь. Когда мы легки, мы летим. Когда с людьми мы, люди, легки, — Любим. Любимые — людимы. Эль — это легкие Лели, Точек возвышенный ливень, Эль — это луч весовой, Воткнутый в площадь ладьи. Нить ливня и лужа. Эль — путь точки с высоты, Остановленный широкой Плоскостью. В любви сокрыт приказ Любить людей, И люди — те, кого любить должны мы. Матери ливнем любимец — Лужа-дитя. Если шириною площади остановлена точка — это Эль. Сила движения, уменьшенная Площадью приложения, — это Эль. Таков силовой прибор, Скрытый за Эль. Начало 1920
118. "Москвы колымага…"
Москвы колымага, В ней два имаго*. Голгофа* Мариенгофа*. Город Распорот. Воскресение Есенина. Господи, отелись* В шубе из лис! Апрель 1920
119. Праздник труда
Алое плавало, алое На копьях у толпы. Это труд проходит, балуя Шагом взмах своей пяты. Труднеделя! Труднеделя! Кожа лоснится рубах. Льется песня, в самом деле, В дне вчерашнем о рабах, О рабочих, не рабах! И, могучая, раскатом Песня падает, пока Озаряемый закатом Отбивает трепака. Лишь приемы откололи Сапогами впереди, Как опять Востоком воли Песня вспыхнула в груди. Трубачи идут в поход, Трубят трубам в медный рот! Веселым чародеям Широкая дорога. Трубач, обвитый змеем Изогнутого рога. Это синие гусары На заснувшие ножи Золотые лили чары Полевых колосьев ржи. Городские очи радуя Огневым письмом полотен, То подымаясь, то падая, Труд проходит, беззаботен. И на площади пологой Гулко шли рогоголовцы* — Битвенным богом Желтый околыш, знакомый тревогам. И на затылках, наголо стриженных, Раньше униженных, — Черные овцы. Лица закрыли, Кудри струили. Суровые ноги в зеленых обмотках, Ищут бойцы за свободу знакомых, В каждой винтовке ветка черемухи — Боевой привет красотке. Как жестоки и свирепы Скакуны степных долин! Оцепили площадь цепи, На макушках — алый блин! Как сегодня ярки вещи! Золотым огнем блеснув, Знамя падает и плещет, Славит ветер и весну. Это идут трубачи, С ног окованные трубы. Это идут усачи, В красоте суровой грубы. И, как дочь могучей меди Меж богов и меж людей, Звуки, облаку соседи, Рвутся в небо лебедей! Веселым чародеям Свободная дорога, Трубач сверкает змеем Изогнутого рога. Алый волос расплескала, Точно дева, площадь города, И военного закала Черны ветреные бороды. Золото красными птицами Носится взад и вперед. Огненных крыл вереницами Был успокоен народ. 20 апреля 1920
120. Горные чары
Я верю их вою и хвоям, Где стелется тихо столетье сосны И каждый умножен и нежен Как баловень бога живого. Я вижу широкую вежу* И нежу собою и нижу. Падун* улетает по дань, И вы, точно ветка весны, Летя по утиной реке паутиной. Ночная усадьба судьбы, Север цели всех созвездий Созерцали вы. Вилось одеянье волос, И каждый — путь солнца, Летевший в меня, чтобы солнце на солнце менять. Березы мох — маленький замок, И вы — одеяние ивы, Что с тихим напевом «увы!» Качала качель головы. На матери камень Ты встала; он громок Морями и материками, Поэтому пел мой потомок. Но ведом ночным небосводом И за руку зорями зорко ведом. Вхожу в одинокую хижу*, Куда я годую* себя и меня. Печаль, распустив паруса, Где делится горе владелицы, Увозит свои имена, Слезает неясной слезой, Изученной тропкой из окон Хранимой хра<мин>ы. И лавою падает вал, Оливы желанья увел Суровый поток Дорогою пяток. 1920
121. Каракурт
От зари и до ночи Вяжет Врангель онучи, Он готовится в поход Защищать царев доход. Чтоб, как ранее, жирели Купцов шеи без стыда, А купчих без ожерелий Не видать бы никогда. Чтоб жилось бы им как прежде, Так, чтоб ни в одном глазу, Сам господь, высок в надежде, Осушал бы им слезу. Чтоб от жен и до наложницы Их носил рысак, Сам господь, напялив ножницы, Прибыль стриг бумаг. Есть волшебная овца, Каждый год дает руно. «Без содействия Творца Быть купцами не дано». Кровь волнуется баронья: «Я спаситель тех, кто барин». Только каркает воронья Стая: «Будешь ты зажарен!» Тратьте рати, рать за ратью, Как морской песок. Сбросят в море вашу братью: Советстяг — высок. Конец октября 1920
122. Алеше Крученых
Игра в аду* и труд в раю — Хорошеуки* первые уроки. Помнишь, мы вместе Грызли, как мыши, Непрозрачное время? Сим победиши*! 26 октября 1920
123. Саян
I Саян здесь катит вал за валом, И берега из мела. Здесь думы о бывалом И время онемело. Вверху широким полотнищем Шумят тревожно паруса, Челнок смутил широким днищем Реки вторые небеса. Что видел ты? Войска? Собор немых жрецов? Иль повела тебя тоска Туда, в страну отцов? Зачем ты стал угрюм и скучен, Тебя течением несло, И вынул из уключин Широкое весло? И, прислонясь к весла концу, Стоял ты, очарован, К ночному камню-одинцу* Был смутный взор прикован. Пришел охотник и раздел Себя от ветхого покрова, И руки на небо воздел Молитвой зверолова. Поклон глубокий 3 раза, Обряд кочевника таков. «Пойми, то предков образа, Соседи белых облаков». На вышине, где бор шумел И где звенели сосен струны, Художник вырезать умел Отцов загадочные руны. Твои глаза, старинный боже, Глядят в расщелинах стены. Пасут оленя и треножат Пустыни древние сыны. И за суровым клинопадом* Бегут олени диким стадом. Застыли сказочными птицами Отцов письмена в поднебесьи. Внизу седое краснолесье Поет вечерними синицами. В своем величии убогом На темя гор восходит лось Увидеть договора с богом Покрытый знаками утес. Он гладит камень своих рог О черный каменный порог. Он ветку рвет, жует листы И смотрит тупо и устало На грубо-древние черты Того, что миновало. II Но выше пояса письмен, Каким-то отроком спасен, Убогий образ на березе Красою ветхою сиял. Он наклонился детским ликом К широкой бездне перед ним, Гвоздем над пропастью клоним, Грозою дикою щадим, Доской закрыв березы тыл, Он, очарованный, застыл. Лишь черный ворон с мрачным криком Летел по небу, нелюдим. Береза что ему сказала Своею чистою корой, И пропасть что ему молчала Пред очарованной горой? Глаза нездешние расширил, В них голубого света сад, Смотрел туда, где водопад Себе русло ночное вырыл. 1920–1921
124. Море
Бьются синие которы* И зеленые ямуры*. Эй, на палубу, поморы, Эй, на палубу, музуры*, Голубые удальцы! Ветер баловень — а-ха-ха! — Дал пощечину с размаха, Судно село кукарачь*, Скинув парус, мчится вскачь. Волны скачут лата-тах*! Волны скачут а-ца-ца*! Точно дочери отца. За морцом* летит морцо. Море бешеное взы-ы*! Море, море, но-но-но! Эти пади, эти кручи И зеленая крутель*. Темный волн кумоворот*, В тучах облако и мра* Белым баловнем плывут. Моря катится охава*, А на небе виснет зга* — Эта дзыга* синей хляби, Кубари* веселых волн. Море вертится юлой, Море грезит и моргует* И могилами торгует. Наше оханное* судно Полететь по морю будно*. Дико гонятся две влаги, Обе в пене и белаге*, И волною кокова* Сбита, лебедя глава. Море плачет, море вакает*, Черным молния варакает*. Что же, скоро стихнет вза* Наша дикая гроза? Скоро выглянет ваража* И исчезнет ветер вражий? Дырой диль* сияет в небе, Буря шутит и шиганит*, Небо тучи великанит*. Эй, на палубу, поморы, Эй, на палубу, музуры*, Ветер славить молодцы! Ветра с морем нелады Доведут нас до беды. Судно бьется, судну ва-ва*! Ветер бьется в самый корог*, Остов бьется и трещит. Будь он проклят, ветер-ворог — От тебя молитва щит. Ветер лапою ошкуя* Снова бросится, тоскуя, Грозно вырастет волна, Возрастая в гневе старом, — И опять волны ударом Вся ладья* потрясена. Завтра море будет отеть*, Солнце небо позолотит. Буря — киш, буря — кши! Почернел суровый юг, Занялась ночная темень. Это нам пришел каюк, Это нам приходит неман*. Судну ва-ва*, море бяка, Море сделало бо-бо. Волны, синие борзые, Скачут возле господина, Заяц тучи на руке. И волнисто-белой грудью Грозят люду и безлюдью, Полны злости, полны скуки. В небе черном серый кукиш, Небо тучам кажет шиш. Эй ты, палуба лихая, Что задумалась, молчишь? Ветер лапою медвежьей Нас голубит, гладит, нежит. Будет небо голубо, А пока же нам бо-бо. Буря носится волчком, По-морскому бога хая. А пока же, охохонюшки, Ветру молимся тихонечко. 1920–1921
125. "Kaк стадо овец мирно дремлет…"
Как стадо овец мирно дремлет, Так мирно дремлют в коробке Боги былые огня — спички, божественным горды огнем. Капля сухая желтой головки на ветке, Это же праотцев ужас — Дикий пламени бог, скорбный очами, В буре красных волос. Молния пала на хату отцов с соломенной крышей, Дуб раскололся, дымится, Жены и дети, и старцы, невесты черноволосые, Их развевалися волосы, — Все убегают в леса, крича, оборачиваясь, рукой подымая до неба, На острые зубы зверя лесного, гадов шипящих укус, Как обед для летучего гнуса. Дико пещера пылает: Золото здесь, зелень и синь горят языками. Багровый, с зеленью злою Взбешенных глаз в красных ресницах, Бог пламени, жениной палкой побитый, Машет дубиной корявой, гнев на селе срывает. Соседи бросились грабить село из пещер. Копья и нож, крики войны! Клич «С нами бог!», И каждый ворует у бога Дубину и длинные красные волосы. «Бог не с нами!» — плачут в лесу Деревни пылавшей жильцы. Как волк, дико выл прадед, Видя, как пеплом Становится хижина. Только угли горят и шипят. Ничего уже больше, горка золы. Смотрят глазами волков Из тьмы. Плачь, жена! Нет уже хижины милой Со шкурами, удочками, копьями И мясом оленей, прекрасным на вкус. В горы бежит он проворно, спасаясь. А сыны «Мы с нами!» Запели, воинственные, И сделали спички, Как будто. и глупые — И будто божественные, Молнию так покорив, Заперев в узком пространстве. «Мы с нами!» — запели сурово они, Точно перед смертью.— Ведайте, знайте: «Мы с нами!» Сделали спички — Стадо ручное богов, Огня божество победив. Это победа великая и грозная. К печке, к работе Молнию с неба свели. Небо грозовое, полное туч, — Первая коробка для спичек, Грозных для мира. Овцы огня в руне золотом Мирно лежат в коробке. А раньше пещерным львом Рвали и грызли людей, Гривой трясли золотой. А я же, алчный к победам, Буду делать сурово Спички судьбы, Безопасные спички судьбы! Буду судьбу зажигать, Разум в судьбу обмакнув. «Мы с нами!» — Спички судьбы. Спички из рока, спички судьбы. Кто мне товарищ? Буду судьбу зажигать, Сколько мне надо Для жизни и смерти. Первая коробка Спичек судьбы — Вот она! Вот она! <1921>
126. "Люди! Над нашим окном…"
Люди! Над нашим окном В завтрашний день Повесим ковер кумачовый, Где были бы имена Платона и Пугачева. Пророки, певцы и провидцы!* Глазами великих озер* Будем смотреть на ковер, Чтоб большинству не ошибиться! <1921>
127. Самострел любви
Хотите ли вы Стать для меня род тетивы Из ваших кос крученых? На лук ресниц, в концах печеный, Меня стрелою нате, И я умчусь грозы пернатей. 25 января 1921
128. "Тайной вечери глаз знает много Нева…"
Тайной вечери глаз* знает много Нева, Здесь спасителей кровь причастилась вчера С телом севера, камнем булыжника. В ней воспета любовь отпылавших страниц. Это пеплом любви так черны вечера И рабочих и бледного книжника. Льется красным струя, Лишь зажжется трояк* На усталых мостах. Трубы ветра грубы, А решетка садов стоит стражей судьбы. Тайной вечери глаз знает много Нева У чугунных коней, у широких камней Дворца Строганова. Февраль 1921, начало 1922
129. "Девушки, те, что шагают…"
Девушки, те, что шагают Сапогами черных глаз По цветам моего сердца. Девушки, опустившие копья На озера своих ресниц. Девушки, моющие ноги В озере моих слов. <1921>
130. "Люди! Утопим вражду в солнечном свете!.."
Люди! Утопим вражду в солнечном свете! В плаще мнимых звезд ходят — я жду — Смелых замыслов дети, Смелых разумов сын. <1921>
131. "Помимо закона тяготения…"
Помимо закона тяготения Найти общий строй времени, Яровчатых солнечных гусель*, — Основную мелкую ячейку времени и всю сеть. <1921>
132. Моряк и поец
Как хижина твоя бела! С тобой я подружился! Рука морей нас подняла На высоту, чтоб разум закружился. Иной открыт пред нами выдел. И, пьяный тем, что я увидел, Я Господу ночей готов сказать: «Братишка!» — И Млечный Путь Погладить по головке. Былое — как прочитанная книжка. И в море мне шумит братва, Шумит морскими голосами, И в небесах блестит братва Детей лукавыми глазами. Скажи, ужели святотатство Сомкнуть, что есть, в земное братство? И, открывая умные объятья, Воскликнуть: «Звезды — братья! Горы — братья! Боги — братья!» Сапожники! Гордо сияющий Весь Млечный Путь — Обуви дерзкой дратва. Люди и звезды — братва! Люди! Дальше окоп К силе небесной проложим. Старые горести — стоп! Мы быть крылатыми можем. Я, человечество*, мне научу Ближние солнца честь отдавать! «Ась, два», — рявкая солнцам сурово. Солнце! Дай ножку! Солнце! Дай ножку! Загар лица, как ветер, смугол, Синел морской рубашки угол. Откуда вы, моряк? Где моря широкий уступ В широкую бездну провалится, Как будто казнен Лизогуб* И где-то невеста печалится. И воды носятся вдали, Уж покорены небесами. Так головы, казненные Али*, Шептали мертвыми устами Ему, любимцу и пророку, Слова упорные: «Ты — бог» — И медленно скользили по мечу, И умирали в пыли ног, Как тихой смерти вечеря*, Когда рыдать и грезить* нечего. И чокаясь с созвездьем Девы* И полночи глубокой завсегдатай, У шума вод беру напевы, Напевы слова и раскаты. Годы прошедшие, где вы? В земле нечитаемых книг! И пело созвездие Девы: «Будь, воин, как раньше, велик!» Мы слышим в шуме дальних весел, Что ужас радостен и весел*, Что он — у серой жизни вычет И с детской радостью граничит. <Начало 1921>
133. "И вечер темец…"
И вечер темец, И тополь земец, И мореречи, И ты, далече! <1921>
134. "Э-э! Ы-ым!" — весь в поту…"
«Э-э! Ы-ым!» — весь в поту, Понукает вола серорогого, И ныряет соха выдрой в топкое логово. Весенний кисель жевали и ели зубы сохи деревянной Бык гордился дородною складкой на шее И могучим холмом на шее могучей, Чтобы пленять им коров, И рога перенял у юного месяца, Когда тот блестит над темным вечерним холмом. Другой — отдыхал, Черно-синий, с холмом на шее, с горбом Стоял он, вор черно-синей тени от дерева, С нею сливаясь. Жабы усердно молились, работая в большие пузыри, Точно трубач в рог, Надув ушей перепонки, раздув белые шары. Толстый священник сидел впереди, Глаза золотые навыкате, И книгу погоды читал. Черепахи вытягивали шеи, точно удивленные, Точно чем<-то> в этом мире изумленные, протянутые к тайне. Весенних запахов и ветров пулемет — Очнись, мыслитель, есть и что-то — В нахмуренные лбы и ноздри, Ноздри пленяя пулями красоты обоняния, Стучал проворно «ту-ту-ту». Цветы вели бои, воздушные бои пыльцой, Сражались пальбою пушечных запахов, Билися битвами запахов: Кто медовее — будет тот победитель. И давали уроки другой войны И запахов весенний пулемет, И вечер, точно первосвященник зари. Битвами запаха бились цветы, Летали душистые пули. И было согласное и могучее пение жаб В честь ясной погоды. Люди, учитесь новой войне, Где выстрелы сладкого воздуха, Окопы из брачных цветов, Медового неба стрельба, боевые приказы. И вздымались молитвенниками, Богослужебными книгами пузыри У квакавших громко лягушек, Набожных, как всегда вечерами при тихой погоде. Весна 1921
135. Пасха в Энзели
Темно-зеленые, золотоокие всюду сады, Сады Энзели*. Это растут портахалы*, Это нарынчи* Золотою росою осыпали Черные ветки и сучья. Хинное дерево С корой голубой Покрыто улитками. А в Баку нет нарынчей, Есть остров Наргинь*, Отчего стала противною Рыба морская, белуга или сомы. О сумасшедших водолазах Я помню рассказы Под небом испуганных глаз. Тихо. Темно. Синее небо. Цыганское солнышко* всходит, Сияя на небе молочном. Бочонок джи-джи* Пронес армянин, Кем-то нанят. Братва, обнимаясь, горланит: «Свадьбу новую справляет* Он, веселый и хмельной. Свадьбу новую справляет Он, веселый и хмельной». Так до утра. Пения молкнут раскаты. Слушай, годок: «Троцкий» пришел. «Троцкого» слышен гудок. Утро. Спали, храпели. А берега волны бились и пели. Утро. Ворона летит, И курским соловьем С вершины портахала Поет родной России Ка*, Вся надрываясь хриплою грудью. На родине, на севере, ее Зовут каргою. Я помню, дикий калмык Волжской степи Мне с сердцем говорил: 136
«Давай такие деньги,* Чтоб была на них карга».* Ноги, усталые в Харькове, Покрытые ранами Баку, Высмеянные уличными детьми и девицами, Вымыть в зеленых водах Ирана*, В каменных водоемах, Где плавают красные до огня Золотые рыбы и отразились плодовые деревья Ручным бесконечным стадом. Отрубить в ущельи Зоргама* Темные волосы Харькова, Дона и Баку. Темные вольные волосы, Полные мысли и воли. Весна 1921
136. Новруз труда
Снова мы первые дни человечества! Адам за адамом* Проходят толпой* На праздник Байрама* Словесной игрой*. В лесах золотых 3аратустры, Где зелень лесов златоуста! Это был первый день месяца Ая*. Уснувшую речь не забыли мы В стране, где название месяца — Ай И полночью Ай тихо светит с небес. Два слова, два Ая, Два голубя бились В окошко общей таинственной были… Алое падает, алое На древках с высоты. Мощный труд проходит, балуя Шагом взмах своей пяты. Трубачи идут в поход, Трубят трубам в рыжий рот. Городские очи радуя Золотым письмом полотен, То подымаясь, то падая, Труд проходит, беззаботен. Трубач, обвитый змеем Изогнутого рога! Веселым чародеям Широкая дорога! Несут виденье алое Вдоль улицы знаменщики, Воспряньте, все усталые! Долой, труда погонщики! Это день мирового Байрама. Поодаль, как будто у русской свободы на паперти, Ревнивой темницею заперты, Строгие, грустные девы ислама. Черной чадрою закутаны, Освободителя ждут они. Кардаш*, ружье на изготовку Руками взяв, несется вскачь, За ним летят на джигитовку Его товарищи удач. Их смуглые лица окутаны в шали, А груди в высокой броне из зарядов, Упрямые кони устало дышали Разбойничьей прелестью горных отрядов. Он скачет по роще, по камням и грязям, Сквозь ветер, сквозь чащу, упорный скакун, И ловкий наездник то падает наземь, То вновь вверх седла — изваянья чугун. Так смуглые воины горных кочевий По-братски несутся, держась за нагайку, Под низкими сводами темных деревьев, Под рокот ружейный и гром балалайки. Начало мая 1921
137. Кавэ-кузнец
Был сумрак сер и заспан. Меха дышали наспех, Над грудой серой пепла Храпели горлом хрипло. Как бабки повивальные Над плачущим младенцем, Стояли кузнецы у тела полуголого, Краснея полотенцем. В гнездо их наковальни, Багровое жилище, Клещи носили пищу — Расплавленное олово. Свирепые, багряные Клещи, зрачками, оловянные, Сквозь сумрак проблистав, Как воль других устав. Они, как полумесяц, блестят на небеси, Змеей из серы вынырнув удушливого чада, Купают в красном пламени заплаканное чадо И сквозь чертеж неясной морды Блеснут багровыми порой очами чёрта. Гнездо ночных движений, Железной кровью мытое, Из черных теней свитое, Склонившись к углям падшим, Как колокольчик, бьется железных пений плачем. И те клещи свирепые Труда заре пою. И где, верны косым очам, Проворных теней плети Ложились по плечам, Как тень багровой сети, Где красный стан с рожденья бедных Скрывал малиновый передник Узором пестрого Востока, А перезвоны молотков — у детских уст свисток, — Жестокие клещи, Багровые, как очи, Ночной закал свободы и обжиг Так обнародовали: «Мы, Труд Первый и прочее и прочее…» Начало мая 1921
138. Иранская песня
Как по речке по Ирану, По его зеленым струям, По его глубоким сваям, Сладкой около воды, Ходят двое чудаков* Да стреляют судаков. Они целят рыбе в лоб, Стой, голубушка, стоп! Они ходят, приговаривают. Верю, память не соврет. Уху варят и поваривают. «Эх, не жизнь, а жестянка!» Ходит в небе самолет Братвой облаку удалой. Где же скатерть-самобранка, Самолетова жена? Иль случайно запоздала, Иль в острог погружена? Верю сказкам наперед: Прежде сказки — станут былью, Но когда дойдет черед, Мое мясо станет пылью. И когда знамена оптом Пронесет толпа, ликуя, Я проснуся, в землю втоптан, Пыльным черепом тоскуя. Или все свои права Брошу будущему в печку? Эй, черней, лугов трава! Каменей навеки, речка! Май 1921
139. "С утробой медною…"
1 С утробой медною Верблюд, Тебя ваял потомок Чингисхана. В пустынях белых, с шелестом сухих бумаг, Письменного стола Колючей мысли вьюк несешь — Кузнец случайно ли забыл дать удила? — Туда, где звон чернильных струй, На берега озер черниловодных, Под деревом времен Батыя, копной его ветвей, Нависших на глаза, на лоб писателя, Семьей птенцов гнезда волос писателя, Кто древней Галиле<е> Дал грани большаков и угол. Проносишь равенство, как вьюк, Несешься вскачь, остановивши время Над самой пропастью письменного стола, — Где страшно заглянуть, Чтоб звон чернильных струй, Чей водопровод — Дыхание песчаных вьюг, Дал равенство костру И умному огню в глазах Холодного отца чернильных рек, Откуда те бежали спешным стадом, И пламени зеркальному чтеца, Ч<ей> разум почерк напевал, Как медную пластину — губ Шаляпина Толпою управлявший голос. Ты, мясо медное с сухою кожей В узорном чучеле веселых жен, По скатерти стола задумчивый прохожий, — Ты тенью странной окружен. В переселенье душ ты был, Быть может, раньше — нож. Теперь неси в сердцах песчаных Из мысли нож! Люди открытий, Люди отплытий, Режьте в Реште* Нити событий. Летевший Древний германский орел, Утративший Ха, Ищет его В украинском «разве», В колосе ржи. Шагай Через пустыню Азии, Где блещет призрак Аза, Звоном зовет сухие рассудки. 2 Раньше из Ганга священную воду В шкурах овечьих верблюды носили, Чтоб брызнуть по водам свинцовым на Волге, реке дикарей Этот, из меди верблюд, Чернильные струи от Волги до Ганга* Нести обречен. Не расплещи же, Путник пустыни стола, Бочонок с чернилами![2] 5 июня 1921
140. Ночь в Персии
Морской берег. Небо. Звезды. Я спокоен. Я лежу. А подушка — не камень, не перья: Дырявый сапог моряка. В них Самородов* в красные дни На море поднял восстанье И белых суда увел в Красноводск, В красные воды. Темнеет. Темно. «Товарищ, иди, помогай!» — Иранец зовет, черный, чугунный, Подымая хворост с земли. Я ремень затянул И помог взвалить. «Саул!» («Спасибо» по-русски.) Исчез в темноте. Я же шептал в темноте Имя Мехди*. Мехди? Жук, летевший прямо с черного Шумного моря, Держа путь на меня, Сделал два круга над головой И, крылья сложив, опустился на волосы. Тихо молчал и после Вдруг заскрипел, Внятно сказал знакомое слово На языке, понятном обоим. Он твердо и ласково сказал свое слово. Довольно! Мы поняли друг друга! Темный договор ночи Подписан скрипом жука. Крылья подняв, как паруса, Жук улетел. Море стерло и скрип и поцелуй на песке. Это было! Это верно до точки! 1921
141. Дуб Персии
Над скатертью запутанных корней Пустым кувшином Подымает дуб столетние цветы С пещерой для отшельников. И в шорохе ветвей Шумит созвучие С Маздаком* Маркса. «Хамау, хамау! Уах, уах, хаган!» — Как волки, ободряя друг друга, Бегут шакалы. Но помнит шепот тех ветвей Напев времен Батыя. Лето 1921
142. "Ночи запах — эти звезды…"
Ночи запах — эти звезды В ноздри буйные вдыхая, Где вода легла на гвозди, Говор пеной колыхая, Ты пройдешь в чалме зеленой Из засохнувшего сена — Мой учитель опаленный*, Черный, как костра полено. А другой придет навстречу, Он устал, как весь Восток, И в руке его замечу Красный сорванный цветок. <Лето 1921>
143. "Ручей с холодною водой..»
Ручей с холодною водой, Где я скакал, как бешеный мулла, Где хорошо. Чека за 40 верст меня позвала на допрос. Ослы попадались навстречу. Всадник к себе завернул. Мы проскакали верст пять. «Кушай», — всадник чурек отломил золотистый, Мокрый сыр и кисть голубую вина протянул на ходу, Гнездо голубых змеиных яиц, Только нет матери. Скачем опять, на ходу Кушая неба дары. Кони трутся боками, ремнями седла. Улыбка белеет в губах моего товарища. «Кушай, товарищ», — опять на ходу протянулась рука с кистью глаз моря. Так мы скакали вдвоем на допрос у подножия гор. И буйволов сухое молоко хрустело в моем рту, А после чистое вино в мешочках и золотистая мука. А рядом лес густой, где древний ствол Был с головы до ног окутан хмурым хмелем, Чтоб лишь кабан прошиб его, несясь как пуля. Чернели пятна от костров, зола белела, кости. И стадо в тысячи овец порою, как потоп, Руководимо пастухом, бежало нам навстречу Черными волнами моря живого. Вдруг смерклось темное ущелье. Река темнела рядом, По тысяче камней катила голубое кружево. И стало вдруг темно, и сетью редких капель, Чехлом холодных капель Покрылись сразу мы. То грозное ущелье Вдруг встало каменною книгой читателя другого, Открытое для глаз другого мира. Аул рассыпан был, казались сакли Буквами нам непонятной речи. Там камень красный подымался в небо На полверсты прямою высотой, кем-то читаемой доныне. Но я чтеца на небе не заметил, Хотя, казалось, был он где-то около. Быть может, он чалмой дождя завернут был. Служебным долгом внизу река шумела, И оттеняли высоту деревья-одиночки. А каменные ведомости последней тьмы тем* лет Красны, не скомканы стояли. То торга крик? Иль описание любви, и нежной и туманной? Как пальцы рук, над каменной газетой белели облака. К какому множеству столетий Окаменелых новостей висели правильно строки? Через день Чека допрос окончила ненужный, И я, гонимый ей, в Баку на поезде уехал. Овраги, где клубилася река В мешках внезапной пустоты, Где сумрак служил небу. Я узнавал растений храмы И чины, и толпу. Здесь дикий виноград я рвал, Все руки исцарапав. И я уехал. Овраги, где я лазил, мешки русла пустого, гдепрятались святилища растений, И груша старая в саду, на ней цветок богов — омела* раскинула свой город, Могучее дерево мучая деревней крови другой, цветами краснея,— Прощайте все! Прощайте, вечера, когда ночные боги, седые пастухи, в деревни золотые вели свои стада. Бежали буйволы, и запах молока вздымался деревом на небо И к тучам шел. Прощайте, черно-синие глаза у буйволиц за черною решеткою ресниц, Откуда лились лучи материнства и на теленка и на людей. Прощай, ночная темнота, Когда и темь и буйволы Одной чернели тучей И каждый вечер натыкался я рукой На их рога крутые, Кувшин на голове Печальнооких жен С медлительной походкой. Лето-осень 1921
144. "Я видел юношу-пророка…"
Я видел юношу-пророка, Припавшего к стеклянным волосам лесного водопада, Где старые мшистые деревья стояли в сумраке важно, как старики, И перебирали на руках четки ползучих растений. Стеклянной пуповиной летела в пропасть цепь Стеклянных матерей и дочерей Рождения водопада, где мать воды и дети менялися местами. Внизу река шумела. Деревья заполняли свечами своих веток Пустой объем ущелья, и азбукой столетий толпилися утесы. А камни-великаны — как плечи лесной девы Под белою волной, Что за морем искал священник наготы. Он Разиным поклялся быть напротив. Ужели снова бросит в море княжну? Противо-Разин* грезит. Нет! Нет! Свидетели — высокие деревья! Студеною волною покрыв себя И холода живого узнав язык и разум, Другого мира, ледян<ого> тела, Наш юноша поет: «С русалкою Зоргама* обручен Навеки я, Волну очеловечив. Тот — сделал волной деву». Деревья шептали речи столетий. Лето-осень 1921
145. "Ра — видящий очи свои в ржавой и красной болотной воде…"
Ра* — видящий очи свои в ржавой и красной болотной воде, Созерцающий свой сон и себя В мышонке, тихо ворующем болотный злак, В молодом лягушонке, надувшем белые пузыри в знак мужества, В траве зеленой, порезавшей красным почерком стан у девушки, согнутой с серпом, Собиравшей осоку для топлива и дома, В струях рыб, волнующих травы, пускающих кверху пузырьки, Окруженный Волгой глаз*. Ра — продолженный в тысяче зверей и растений, Ра — дерево с живыми, бегающими и думающими листами, испускающими шорохи, стоны. Волга глаз, Тысячи очей смотрят на него, тысячи зир и зин*. И Разин*, Мывший ноги, Поднял голову и долго смотрел на Ра, Так что тугая шея покраснела узкой чертой. 1921
146. Союзу молодежи
Русские мальчики, львами Три года охранявшие народный улей, Знайте, я любовался вами, Когда ы затыкали дыры труда Или бросались туда, Где львиная голая грудь — Заслон от свистящей пули. Всюду веселы и молоды, Белокурые, засыпая на пушках, Вы искали холода и голода, Забыв про постели и о подушках. Юные львы, вы походили на моряка Среди ядер свирепо-свинцовых, Что дыру на котле Паров, улететь готовых, Вместо чугунных втул Локтем своего теласмело заткнул.* Шипит и дымится рука И на море пахнет жарким — каким? Редкое жаркое, мясо человека. Но пар телом заперт, Пары не летят, И судно послало свистящий снаряд. Вам, юношам, не раз кричавшим «Прочь» мировой сове, Совет: Смело вскочите на плечи старших поколений, То, что они сделали, — только ступени. Оттуда видней! Много и далёко Увидит ваше око, Высеченное плеткой меньшего числа дней. 1921
147. Я и Россия
Россия тысячам тысяч свободу дала. Милое дело! Долго будут помнить про это. А я снял рубаху, И каждый зеркальный небоскреб моего волоса, Каждая скважина Города тела Вывесила ковры и кумачовые ткани. Гражданки и граждане Меня — государства Тысячеоконных кудрей толпились у окон. Ольги и Игори, Не по заказу Радуясь солнцу, смотрели сквозь кожу. Пала темница рубашки! А я просто снял рубашку — Дал солнце народам Меня! Голый стоял около моря. Так я дарил народам свободу, Толпам загара.
