Красное солнце валькирии

– От мужа, как я понимаю.

– Ильин ей надоел, – кивнул Бенедикт Фомич. – А ведь как любил! Звал Ларуней, мышкой, ласточкой и даже пушинкой!

– Пушинкой? Она что, очень худая была?

– Как раз нет. В качестве первой посольской дамы Лариса быстро раздобрела. Просто… любовь. А она бросила его, как ветошь, сказала, что любовь – пьеса с короткими актами и длинными антрактами.

– Циничная эта ваша Лариса.

– Времена такие были.

– Ой ли? А кто говорил, что времена всегда одинаковые и пенять на них нечего?

Бенедикт поджал тоненькие губки.

– Я просто хотел убедить вас, что Лариса Рейснер была сложным, но отнюдь не самым плохим человеком.

– Наверное не самым, но сейчас меня волнует другое. Где она жила после возвращения из Афганистана?

– Она уехала в Германию уже с новым возлюбленным. Карл Радек собирался на Неметчине организовать революцию. В успех предприятия, кроме него, никто не верил, но все же послали, так сказать, в служебную командировку. В Германии они с Ларисой пробыли недолго, вернулись в Москву. Рейснер снова занялась журналистикой, все стало налаживаться, и тут эта нелепая смерть.

– Рейснер умерла в Москве, я правильно поняла?

– Ну да. Ее могила, кстати, затерялась.

– А в Питер она не возвращалась?

– Кажется, нет. Во всяком случае, не жила тут.

– Ну тогда, может быть, Радек или бывший муж?

Бенедикт наморщил лоб, вспоминая.

– Радек умер в лагере где-то в Челябинской области в конце тридцатых, а Раскольников… Если не ошибаюсь, его судьба гораздо трагичнее, чем у Карла, как ни странно это звучит. Раскольников стал невозвращенцем.

– Он же ярый коммунист!

– Как будто коммунистам жить не хочется! Раскольников узнал о готовящемся аресте и остался в Париже. А потом у него случился реактивный психоз, и он окончил свои дни в психиатрической клинике. В тридцать девятом году вроде как.

– То есть и он в Питере жить не мог, – протянула Софья, чувствуя глубокое разочарование.

– Разумеется. А при чем тут Питер?

Она не ответила. Только кивнула невпопад.

Вот тебе и раскрыла тайну! Вот тебе и дедуктивный метод. Вензель, возможно, Ларисин, но получается, что ее платок не мог оказаться там, где его нашел Иван. Остается версия, что платок был подарен тому, кто мог спрятать его в печке дома на Моховой. В качестве обертки был использован чисто случайно, поэтому к содержимому коробки отношения не имеет.

Господи, а она уже поверила, что все получится!

Бенедикт Фомич вгляделся в ее расстроенное лицо.

– Софочка, а не хотите ли тяпнуть крутейшего двенадцатилетнего односолодового вискаря?

– Чего? – не поняла занятая печальными мыслями Софья.

– Вискаря крутейшего, – не моргнув глазом повторил Бенедикт.

– Это ваш внук так выражается?

– В данном случае гораздо важнее, чтобы об этом не узнала Фаиночка, – воровато оглянувшись, прошептал Фомич.

И подмигнул.

Химический анализ в действии

Переезжая на Моховую, Софья предвкушала, как, закончив таскать коробки с чемоданами, займется доведением жилья до приличной кондиции. Накупит всяких хорошеньких вещичек, которые расставит и развесит по всей квартире, разложит на диване разноцветные подушки, купит футуристический ковер на пол, два кресла – одно бирюзовое, другое цвета пыльной розы – и ощутит наконец, что создала свой мир. Именно свой, а не мир, который устраивал Кирилла и его мамочку. Тот состоял из массивной мебели, диванов «честерфилд» и тяжелых штор на окнах, украшенных ламбрекенами. Да, еще непременно темные обои с вычурными завитушками. У Софьи клаустрофобия начиналась, когда приходилось долго торчать в квартире, но Кирилл был убежден: именно так должен выглядеть дом солидного человека.

Он изо всех сил старался соответствовать статусу, правда, Софья не совсем понимала, какому именно статусу стремится соответствовать муж. На ее взгляд, душная квартира в староанглийском стиле совершенно не подходит для молодой пары. Ей хотелось чего-то светлого, легкого, даже веселого, но Кирилл сразу начинал таращить глаза, фыркать, всем своим видом показывая, что Софья по своей женской глупости совершенно не осознает значимость домашнего интерьера «в качестве имиджевой составляющей владельца». Вот прямо так и говорил – «имиджевой составляющей». Софья в самом деле не понимала и мучилась среди ламбрекенов ужасно. Особенно тоскливо она чувствовала себя, восседая на диванах «честерфилд». Зимой кожа холодила и скрипела, а летом и того хуже: не прикрытая длинными штанами попа к дивану прилипала, отлепляясь каждый раз с жутким звуком, как будто пластырь с раны сдирали.

Теперь все было в прошлом. Квартирка на Моховой прямо-таки ждала добрых и умелых рук, чтобы стать уютной. Вот только рукам в последнее время стало не до нее. Каждую свободную минуту они щелкали по клавиатуре компьютера в поисках… чего-нибудь, что могло вывести на след того, кто мог засунуть в печку коробку из-под леденцов. Поисковик вывалил на нее кучу информации, но все нарытое годилось лишь для мусорного ведра. Коробочка крепко хранила свои тайны.

Шарманова – шарман ее подери! – тоже не объявлялась, и Софья топталась на месте, все больше нервничая и понимая, что она просто не там и не то ищет.

А между тем со дня задержания Протасова минуло пять суток, и становилось все очевиднее: если его не выпустили через сорок восемь часов – во всех фильмах назывался именно этот срок, – то он оказался прав. Менты не нашли достойной замены и решили его «закрыть».

Наконец Софья решила, что Маришку следует поторопить. Трижды в течение дня она набирала номер экс-подруги и каждый раз натыкалась на короткие гудки.

Наверное, с Кириллом болтает. Не может быть, чтобы Шарманова не соблазнилась возможностью освежевать только что убитого оленя.

Софья представила Маришку, предвкушающую открывшиеся перед ней перспективы. И сразу перед глазами всплыло лицо бывшего мужа, какое бывает лишь у тех, кто срывает запретный плод и хочет, чтобы жена об этом не узнала, – горящее азартом, но при этом немного трусливое, краснеющее от вожделения, однако изо всех сил пытающееся выглядеть цивилизованно.

Тогда, правда, была вовсе не Маришка. Ту, кажется, звали Алиной. За Алиной шли Регина и Нелли. Или Нелли случилась после Божены?

Ну что ж, теперь Маришкина очередь. Флаг ей в руки! Пусть только сделает этот чертов химический анализ!

Наверное, Шарманова почувствовала, что ее кто-то дергает и поминает «незлым тихим словом», стоило Софье по-настоящему разозлиться, тут же на экране телефона высветилась Маришкина мордашка.

– Привет, Мариш, я так рада твоему звонку! – быстро заговорила Софья и почему-то вспотела.

Наверное, от страха. Вдруг сейчас выяснится, что ничего не получилось!

– Добрый вечер, Соня, как дела? – голосом светской львицы начала Шарманова.

– Отлично. Спасибо. А у тебя? – сцепив зубы, чтобы не гаркнуть во все горло, процедила Софья.

– Все хорошо. Ты знаешь, Кирилл…

– Ты анализ сделала? – не выдержала Софья.

– Ну… да. Тебе это так важно? Почему?

Спокойно, Ипполит, спокойно!

Софья перевела дух.

– Не то чтобы очень важно, просто время поджимает. Другая работа стоит. Впрочем, я уже говорила, что в долгу не останусь.

– Ловлю на слове. Мне бы хотелось поговорить…

– Так что с анализом?

– Хорошо. Так. Основной процент в составе…

– Мариш, не надо процентов. Скажи для непосвященных.

– Для особо непосвященных сообщаю, в платок был завернут пакетик или мешочек из замши. Следы ворса говорят, что ей не менее ста лет, может больше. Старая, то есть. Причем выделана из кожи серны.

– Серны? И что это значит?

– Выделывали замшу не в Центральной России. У нас на натуральную замшу идет кожа лосей, северных оленей, ягнят или телят. Она жестче и толще. Серны еще на Кавказе водятся, но у них ворс другой.

– А где бегала эта?

– Где-нибудь в Азии. Туркмения, Узбекистан, Таджикистан и тому подобное.

– А поточнее нельзя?

– Соня, ты вообще обнаглела? – не выдержала Шарманова. – Просила выяснить, что там было, я и выяснила. Все остальное уже без меня!

– Мариша, прости! Я действительно увлеклась! – заторопилась Софья и рассыпалась в благодарностях.

Маришке, которая поняла, что поговорить о Кирилле сегодня не удастся, сразу стало скучно. Она сухо распрощалась, напоследок все же пообещав позвонить, когда выдастся свободный вечер для похода в ресторан.

Закончив разговор, Софья несколько минут рассматривала себя в оконном стекле, а потом сняла халат и отправилась в душ.

Интенсивно намыливаясь, она думала о таинственном пакетике. Или мешочке. Очевидно, сам по себе мешочек, даже выделанный из кожи золотой антилопы, ценности не представляет. Во всяком случае такой, что можно убить человека. А вот если в мешочке что-то лежит… Что? Печать Навуходоносора? Древняя монета? Кольцо нибеллунгов какое-нибудь? Кольцо в мешке, мешок – в платке, платок – в коробке, коробка – в печке. Спрятали прямо как иглу, на конце которой смерть Кощея Бессмертного! Значит, очень ценная вещь. Узнать бы какая! Если бы мешочек не забрали, то можно было выяснить. Жаль, его нет.

Софья сделала воду погорячей, чтобы кровь по жилам бежала быстрее, а мозги работали лучше.

Как угадать, что было в замшевом пакетике? Ведь именно из-за этой вещи все и случилось…

Она так увлеклась, что не сразу расслышала звонок в дверь и по-настоящему испугалась.

Кто может к ней прийти в такой час? Почтальон? Или соседи все же вернулись из Саратова? Нет, они постучали бы во внутреннюю дверь, на ней нет звонка.

Софья выключила воду и стала судорожно вытираться. Ей почему-то вдруг стало ужасно жарко.

Звонок все тарахтел. Закутавшись в полотенце, она выскочила в коридорчик.

– Кто там?! – нервно крикнула она.

– Софья, это я, – ответил Протасов.

Она распахнула дверь и увидела его. Живого и невредимого.

Это было настолько нереально, что Софья среагировала совершенно неадекватно. Она сделала три действия одновременно: вытаращила глаза, открыла рот и переступила с ноги на ногу.

Иван секунду смотрел на нее, розовую от горячей воды и едва прикрытую полотенцем, а потом схватил и сжал так, что у бедняжки перехватило дыхание.

Она было хотела отстраниться, но вместо этого только пискнула что-то нечленораздельное.

От него пахло чем-то вроде старого дедушкиного тулупа, который маленькая Соня однажды нашла в чулане на даче.

«Наверное, так пахнет каталажка», – успела подумать Софья и в то же мгновение лишилась последней возможности мыслить здраво, потому что обнаружила себя совершенно голой, лежащей почему-то на полу в комнате – как они сюда попали? – и судорожно стаскивающей с Ивана одежду.

Она слетела поразительно быстро, а дальше все понеслось с невероятной скоростью. Как в кино, когда там показывают людей, попавших в центр урагана или смерча. Только в кино им страшно и плохо, а ей было страшно и хорошо. Так хорошо, как никогда в жизни.

Кажется, это называется «фильм-катастрофа». Словосочетание она вспомнила не сразу, а потом у нее даже не хватило сил, чтобы засмеяться.

Их вообще не было. Сил, то есть. Единственное, что она смогла изобрести, так это с трудом перевалиться на бок и закинуть ногу на голый живот Ивана. Живот был твердый и не прогнулся. Не дрогнул даже. Это хорошо. Нога-то тяжелая.

Кажется, она все-таки хрюкнула от смеха, потому что Иван приподнял голову и посмотрел на нее вопрошающе. Она слабо мотнула головой и затихла, сунув нос ему под мышку.

Думать о чем-либо было совершенно невозможно. Даже если захотеть, все равно ничего не получится. Незачем и начинать…

– Соня, – тихо шепнул кто-то в самое ухо.

Она вздрогнула и открыла глаза.

Иван Протасов, ее недавний знакомый и по совместительству сосед, которого недавно задержали по подозрению в убийстве, лежал рядом с ней на полу абсолютно голый, целовал ее в ухо, прижимал к себе и гладил… везде.

Божечки! Да она с ума сошла!

Еще целых три секунды Софья думала об этом, а потом перестала.

Ну сошла так сошла!

Сознание возвращалось к ним медленно и неохотно. Словно чувствовало, что надолго не задержится и снова пропадет.

Несколько раз они даже начинали о чем-то говорить, но очень быстро переходили от слов к делу, и все заканчивалось обморочной усталостью.

Заснуть удалось лишь к утру. Уже не на полу, а хотя бы на диване, под маленьким пледом, которым Софья укутывалась, когда ложилась почитать книжку.

Впрочем, с Иваном плед был не нужен. Он был теплее одеяла и горячее печки. У Софьи даже шея вспотела под волосами, хотя он просто лежал рядом и прижимал ее руку, которую она положила ему на грудь.

Она несколько раз просыпалась буквально на мгновение, немножко удивлялась, что не одна, а потом снова впадала в спячку.

Один раз даже хотела встать и попить воды, но было невозможно лень. Тело стало легким и тяжелым одновременно. Как будто меняло свой химический состав, не определившись окончательно, то ли оно газообразное, как облако, то ли жидкое, как вода.