Осень патриарха. Советская держава в 1945–1953 годах

Конечно, И.В. Сталин, как и всё советское политическое руководство, в полной мере сознавал решающую роль образования, науки и культуры в реализации стоящих перед страной грандиозных исторических задач. Поэтому, несмотря на крайнюю степень напряжённости государственного бюджета, были изысканы необходимые средства на их развитие. В частности, к концу 4-й пятилетки общая доля расходов на образование возросла более чем в два раза и к началу 1950 г. составила 5,7 % внутреннего валового продукта страны, то есть почти в два раза больше, чем, например, в США.

Сразу после окончания войны была полностью восстановлена вся система всеобщего начального образования, а затем введено всеобщее семилетнее образование и создана новая система вечерних и заочных школ для работающей молодёжи — школы фабрично-заводского обучения, ремесленные, горнопромышленные и строительные училища и училища механизации сельского хозяйства. За первые послевоенные годы были восстановлены почти все разрушенные в период войны школьные здания и построено более 18,5 тыс. новых школ. Причём несмотря на то, что ещё до войны Постановлением Совета народных комиссаров СССР, принятым в октябре 1940 г., в стране была введена общеобязательная, правда небольшая, плата за обучение для всех учащихся 8-10 классов средних школ, техникумов, педучилищ и вузов, общее количество учащихся в старшей школе, средних специальных и высших учебных заведениях существенно возросло.

По данным ЦСУ СССР, к концу 1955 г. системой обучения по всей стране было охвачено более 35,5 млн человек, в том числе в общеобразовательных школах обучалось более 30,1 млн человек, в училищах системы школ трудовых резервов — 1,4 млн человек, в техникумах и средних специальных заведениях — более 2 млн человек и в высших учебных заведениях — также более 2 млн человек. Кроме того, в сфере высшего образования было создано более 160 новых учебных институтов, которые ежегодно выпускали более 130 тысяч специалистов, столь необходимых для восстановления народного хозяйства страны и развития национальной науки и культуры.

В конце войны и в первые послевоенные годы была создала Академия медицинских наук СССР (1944), которую возглавил выдающийся советский хирург, генерал-полковник медицинской службы академик Николай Нилович Бурденко, а на базе ряда филиалов АН СССР учреждены республиканские академии наук в восьми союзных республиках — Узбекской (1943), Армянской (1943), Азербайджанской (1945), Эстонской (1945), Латвийской (1946), Казахской (1946), Таджикской (1951) и Туркменской (1951). Одновременно почти на треть увеличилось и число крупных научно-исследовательских институтов. Именно в этот период в структуре Академии наук СССР были созданы Институт атомной энергии (1943), Институт экспериментальной и теоретической физики (1945), Институт физической химии (1945), Институт точной механики и вычислительной техники (1948), Институт ядерных проблем (1949), Институт радиотехники и электроники (1953), Институт прикладной геофизики (1953) и многие другие научные центры, которые, соответственно, возглавили крупнейшие советские учёные — академики И.В. Курчатов, А.И. Алиханов, В.А. Кистяковский, Н.Г. Бруевич, Д.И. Блохинцев, А.И. Берг, О.Ю. Шмидт и другие.

Причём в первые послевоенные годы особый упор был сделан на ускоренное развитие тех отраслей научных знаний, которые имели сугубо прикладное и оборонное значение — ядерную физику, физику полупроводников, биохимию, биофизику, радиационную биологию и другие новые и перспективные научные направления. Но даже среди этих важных направлений особое внимание руководство страны уделяло работам в области исследования атомной энергии, где крупнейшие открытия были сделаны многими советскими учёными, в том числе академиками В.Г. Хлопиным, А.И. Иоффе, П.Л. Капицей, И.В. Курчатовым, А.И. Алихановым, И.К. Кикоиным, Г.Н. Флёровым, Ю.Б. Харитоном и Я.Б. Зельдовичем. Результаты этих важных теоретических, экспериментальных и опытно-конструкторских работ не только позволили быстро осуществить управляемую ядерную реакцию в атомном реакторе (1946), в кратчайшие сроки создать атомную (1949) и водородную (1953) бомбы, но и начать строительство первой в мире Обнинской атомной станции (1949–1954).

В это же время академики С.И. Вавилов, И.Е. Тамм, П.А. Черенков и И.М. Франк внесли огромный вклад в изучение и теоретический анализ явлений люминесценции, за что несколько позднее, в 1958 г., трое из них, кроме уже ушедшего из жизни президента Академии наук СССР академика С.И. Вавилова, были удостоены Нобелевской премии по физике. Кроме того, крупнейшие советские учёные продолжили вести очень успешные и важные фундаментальные исследования в области физики полупроводников (А.И. Иоффе, Я.И. Френкель, В.Е. Лошкарёв), в теоретической физике (Л.Д. Ландау, С.И. Алиханов, Е.М. Лифшиц), в химической физике (Н.Н. Семёнов, Ю.Б. Харитон, В.Н. Кондратьев, Я.Б. Зельдович, К.И. Щёлкин) и в других направлениях физической и смежных наук.

Тогда же в области математических наук крупные успехи были достигнуты в сфере создания первых электронно-вычислительных машин и теории алгоритмов (М.В. Келдыш), разработки аналитической теории чисел и создании метода тригонометрических сумм (И.М. Виноградов), математической физике, вычислительной математике и функционального анализа (С.Л. Соболев), теории функций, функционального анализа и алгебраической топологии (А.Н. Колмогоров, М.А. Лаврентьев) и т. д.

Именно эти крупнейшие теоретические и прикладные открытия советских физиков, химиков и математиков дали мощнейший импульс развитию отечественной инженерной мысли, в том числе прикладной механики и ракетостроения, где огромную роль сыграли многие выдающиеся учёные и организаторы научно-производственных и конструкторских бюро, в том числе будущие академики С.П. Королёв, В.П. Глушко, В.П. Мишин, М.К. Янгель, В.Н. Челомей, Б.Е. Черток и многие другие выдающиеся учёные.

2. Научные дискуссии и их роль в общественной жизни страны

В послевоенный период были достигнуты крупные успехи и в других отраслях научных знаний, в частности, в геологии, минералогии, медицине, химии, биологии, филологии, лингвистике и истории. Однако поступательное развитие этих наук зачастую сопровождалось громкими разгромными кампаниями, которые, конечно, нанесли им относительный вред. Однако, вопреки бесконечным утверждениям всех упёртых антисталинистов о прямом «партийном диктате» в сферах науки и культуры, в том числе лично со стороны «кровавого тирана» И.В. Сталина (С.Э. Шноль, Е.Г. Плимак В.Д. Есаков, С.И. Романовский, Г.В. Костырченко, М.Г. Ярошевский, В.А. Дунаевский Е.И. Чапкевич[167]), многие из этих научных дискуссий стали результатом банальной вражды, бесконечных клановых разборок и вполне традиционной борьбы различных научных группировок, а вовсе не были инспирированы лично И.В. Сталиным или его «гнусными сатрапами от науки и идеологии» ради простого садистского глумления над «несчастной советской интеллигенцией». Более того, совершенно очевидно, что целый ряд этих дискуссий и разгромных кампаний, в частности «философская» и «литературная», напрямую были связаны с ожесточённой борьбой за власть и имели в целом опосредованное отношение к политике партии в области науки и культуры.

а) Дискуссии в сфере гуманитарных и общественных наук

В январе — июне 1947 г. в Москве состоялись две масштабных дискуссии по книге начальника Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) академика Георгия Фёдоровича Александрова «История западноевропейской философии» (1946), более известные в историографии под общим названием «философская дискуссия».

Ещё в период горбачёвской перестройки было высказано мнение (М.Г. Ярошевский[168]), что непосредственным поводом для начала этой дискуссии послужила критика И.В. Сталиным именно этой книги, с которой вождь ознакомился по просьбе самого Г.Ф. Александрова ещё летом 1946 г. Однако, как совершенно справедливо указали ряд историков (Е.Д. Есаков[169]), это мнение вряд ли соответствует действительности, поскольку, во-первых, до сих пор не удалось документально подтвердить его, а во-вторых, трудно даже себе представить, что осенью того же 1946 г. эта книга могла быть удостоена Сталинской премии, а её автор мог быть избран в действительные члены Академии наук СССР, если бы сам вождь хоть малейшим образом публично проявил любое недовольство её содержанием или высказал критическое отношение к ней.

Реальным и одновременно формальным поводом для обсуждения книги Г.Ф. Александрова стали два письма профессора З.Я. Белецкого на имя И.В. Сталина, полученные им в конце ноября 1946 г., а затем разосланные по указанию вождя всем остальным секретарям ЦК. Именно эти два письма и стали той основой, на базе которой Секретариат ЦК в конце декабря 1946 г. принял известное Постановление «Об организации обсуждения книги тов. Александрова Г.Ф. „История западноевропейской философии“» с участием 250–300 «научных работников, преподавателей в области философии и других общественных наук, партийных работников, а также работников министерств и ведомств, занимающихся вопросами просвещения и культуры».

Первая дискуссия по книге Г.Ф. Александрова, которую по указанию Секретариата ЦК готовил его первый заместитель Пётр Николаевич Федосеев и работники аппарата ЦК, состоялась в январе 1947 г. в Институте философии АН СССР, куда были приглашены более 300 человек из самого Института философии, Высшей партийной школы, Московского государственного университета, редколлегий газеты «Правды» и журналов «Партийная жизнь» и «Большевик», а также ряда других научных организаций и партийных структур. По итогам этой дискуссии директор Института философии Г.С. Васецкий и директор Института марксизма-ленинизма при ЦК ВКП(б) В.С. Кружков направили секретарю ЦК Алексею Александровичу Кузнецову «Краткие предварительные итоги обсуждения книги тов. Александрова Г.Ф. „История западноевропейской философии“», который, ознакомившись с текстом этой записки, остался ей крайне недоволен, поскольку в ходе этой дискуссии прозвучали не только острокритические, но и положительные отзывы и высокие оценки этой книги, в частности, от П.Н. Поспелова, Б.М. Кедрова, М.П. Баскина и других.

Поэтому уже в конце марта 1947 г. Секретариат ЦК, возможно по подсказке И.В. Сталина, принял решение об организации новой дискуссии в более широком составе, в том числе с участием президента Академии наук СССР академика С.И. Вавилова, трёх руководителей отделения истории и философии АН СССР академиков Е.С. Варги, В.П. Волгина и Б.Д. Грекова, нового начальника Совинформбюро Б.Н. Пономарёва, а также четырёх руководителей Союза писателей СССР — А.А. Фадеева, В.В. Вишневского, К.М. Симонова и Ф.И. Панфёрова. На сей раз «отеческое» руководство новой дискуссией на философском фронте, которая прошла в июне 1947 г., было поручено члену Политбюро, секретарю ЦК по идеологии Андрею Александровичу Жданову, который на её открытии прямо заявил: «Уже то, что эта дискуссия проводится вторично, показывает, какое значение Центральный комитет придаёт обсуждаемой теме». Кстати, именно поэтому участие в новой «философской дискуссии» приняли ещё два секретаря ЦК — Михаил Андреевич Суслов и Алексей Александрович Кузнецов, а также многолетний личный секретарь вождя и глава Особого сектора ЦК Александр Николаевич Поскрёбышев, демонстративно пришедший на научный диспут в своём генеральском мундире.

Надо заметить, что во многих сочинениях эпохи горбачёвской перестройки и ельцинского лихолетья (М.Г. Ярошевский, Е.Г. Плимак, В.Д. Есаков[170]) выступления и реплики А.А. Жданова, прозвучавшие в ходе «философской дискуссии», всегда оценивали крайне негативно, называя их предельно догматическими, поверхностными и обскурантистскими. Однако даже ряд тогдашних авторов, причём вполне либеральных оценок и взглядов (Г.С. Батыгин, И.Ф. Девятко[171]), указали на то, что «нельзя не признать яркость и точность его формулировок, свободу рассуждения и уверенность в оперировании материалом», а сами участники этой дискуссии, «которых трудно упрекнуть в симпатиях к „ждановщине“» (3.А. Каменский[172]), тоже подтвердили, что «речь Жданова произвела на участников дискуссии сильное впечатление и на фоне по преимуществу догматических выступлений её участников она выгодно отличалась имманентностью хода рассуждения, претензией на крупномасштабные обобщения и глобальные формулировки, как бы выводящие методологию историко-философского исследования на новый и высокий уровень».

Традиционный, но довольно примитивный взгляд на эту знаменитую дискуссию, сложившийся ещё в советской историографии и публицистике и перманентно повторяемый в течение всего постсоветского периода (Е.Г. Плимак, В.Д. Есаков, К.Е. Новиков[173]), состоит в том, что, дескать, И.В. Сталин расценил ничем не примечательную книгу Г.Ф. Александрова как покушение на его непререкаемый авторитет «корифея всех наук» и монополию вождя в общественных науках. Однако многие историки (Ю.Н. Жуков, В.А. Кутузов, О.В. Хлевнюк[174]) резонно полагают, что с самого начала было очевидно, что эта «философская дискуссия» гораздо больше была связана с элементарной борьбой за власть и желанием убрать из аппарата ЦК ВКП(б) одного из видных ждановских выдвиженцев. Однако косвенно она, конечно, имела далеко идущие последствия для всех общественных наук, поскольку эта книга Г.Ф. Александрова была подвергнута довольно жёсткой, местами хлёсткой, но вполне адекватной и обоснованной критике за идеалистический объективизм, терпимость к буржуазному идеализму и декадентству, а также за отсутствие «полемического задора» и «бойцовского настроя» в критике философских буржуазных доктрин и в «беззубом вегетарианстве», не способном вести беспощадную борьбу с вредным буржуазным объективизмом.

Естественно, что после столь разгромной критики сам Г.Ф. Александров был сразу отстранён от работы в ЦК ВКП(б), однако неожиданно для всех, но только не для посвящённых, назначен директором Института философии АН СССР, что лишний раз доказывало чисто политический аспект этой громкой научной дискуссии.

Одновременно в мае 1947 г. состоялась новая дискуссия, но уже по книге известного советского экономиста, основателя и многолетнего директора Института мирового хозяйства и мировой политики (ИМХМП) Академии наук СССР академика Евгения Самуиловича Варги «Изменения в экономике капитализма в итоге Второй мировой войны», которая была опубликована весной 1946 г.[175]

Надо сказать, что академик Е.С. Варга всегда пользовался неизменным расположением и даже особым доверием И.В. Сталина, с которым долгие годы состоял в личной интимной переписке и неоднократно встречался с ним. Особенно доверие вождя к именитому советскому экономисту выросло после того, как в октябре 1929 г., вопреки мнению большинства своих именитых коллег, он совершенно верно оценил обвал на Нью-Йоркской фондовой бирже как начало самого глубокого в истории капитализма системного политико-экономического кризиса, получившего название «Великой депрессии». Затем, уже в 1933 г., опять же вопреки мнению большинства советских экономистов и коминтерновцев, предсказывавших скорый и окончательный крах капитализма, он убедил вождя в том, что экономический кризис мировой буржуазной системы постепенно идёт на убыль и ведущие западные державы вступают в период экономической депрессии.

По архивным документам точно установлено, что перед публикацией своей работы «Изменения в экономике капитализма в итоге Второй мировой войны» Е.С. Варга по уже давно заведённой традиции послал её рукопись лично вождю, надеясь получить от И.В. Сталина не только его традиционное «добро», но и сталинские замечания, в том числе и чисто политического характера. Однако в своём ответном послании вождь написал, что «виду перегруженности работой» он так и не смог прочесть присланную рукопись, однако не видит «никаких препятствий к изданию вашего труда».

Между тем целый ряд авторов (П.П. Черкасов[176]), опираясь исключительно на свою богатую фантазию, заявили, что дальнейшее «развитие событий позволяет предположить, что И.В. Сталин всё же ознакомился с рукописью Е.С. Варги» и «более того, она ему не понравилась по самой концепции и основным выводам», поэтому, «давая санкцию на её публикацию, коварный вождь задумал организовать после издания книги показательное „дело“ академика Е.С. Варги и руководимого им ИМХМП». Конечно, эти сновидения известных антисталинистов очень далеки от реальной картины дальнейших событий, за организацией которых стояли совсем другие лица, в частности новоиспечённый член Политбюро ЦК, глава Госплана СССР известный советский экономист академик Н.А. Вознесенский.

В мае 1947 г. по указанию Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), которое тогда всё ещё возглавлял академик Г.Ф. Александров, под руководством члена-корреспондента АН СССР Константина Васильевича Островитянова было проведено совместное заседание сектора политэкономии Института экономики АН СССР и кафедры политэкономии МГУ, на котором состоялось обсуждение книги академика Е.С. Варги. Весь тон первого дня дискуссии задали три самых именитых учёных-экономиста — сам профессор К.В. Островитянов и два академика С.Г. Струмилин и И.А. Трахтенберг, которые, отметив ряд «спорных страниц» этой книги, заявили, что даже эти страницы «не сужают, а повышают интерес к выдающейся, оригинальной работе», а сама эта работа «будит мысль и даёт большой материал для серьёзной научной дискуссии».

Однако уже через неделю, во время двух новых дискуссий, в адрес академика Е.С. Варги и его книги стали звучать откровенно критические ноты, особенно в выступлениях профессоров К. В. Островитянова, Э.И. Гурвича, В.Е. Мотылёва, И.Н. Дворкина и П.К. Фигурнова, которые довольно резкой критике подвергли ряд откровенно «еретических», немарксистских положений двух глав этой монографии — «Возросшая роль государства в экономике капиталистических стран» и «Регулирование хозяйства и бесплановость в капиталистических странах во время войны». Как «крупная научная и политическая ошибка» маститого учёного-экономиста был расценён целый ряд его откровенно «немарксистских выводов» о сущности госкапитализма, о возможности существования «организованного капитализма», о дальнейшем поступательном прогрессе его производительных сил, об ослаблении классовых противоречий и способности многих буржуазных государств к собственному реформированию, призванному сгладить самые вопиющие социальные антагонизмы буржуазного общества, о неверной оценке государственно-капиталистической природы экономики стран народной демократии и т. д. По итогам этой дискуссии в конце мая 1947 г. К.В. Островитянов направил докладную записку на имя А.А. Жданова, который, сразу ознакомившись с её содержанием, дал прямое указание разослать её для сведения тов. И.В. Сталину, В.М. Молотову, Л.П. Берии, А.И. Микояну, Г.М. Маленкову и Н.А. Вознесенскому.

Вскоре в печати, прежде всего в главном теоретическом журнале «Большевик», была начата направляемая Агитпропом ЦК кампания не столько против самого академика Е.С. Варги, сколько против возглавляемого им Института мирового хозяйства и мировой политики, последние публикации которого, в частности книга профессора Л.Я. Эвентова «Военная экономика Англии» (1946), подверглись довольно жёсткой идеологической проработке. В то же время стало ясно, что сам Е.С. Варга обрёл весьма опасного недоброжелателя в лице члена Политбюро ЦК, первого заместителя председателя Совета Министров СССР и главы Госплана СССР Николая Алексеевича Вознесенского, который почти одновременно опубликовал свой знаменитый труд «Военная экономика СССР в период Отечественной войны» (1947), вскоре отмеченный Сталинской премией. В этой работе тогдашний сталинский любимец и фаворит решительно выступил против самой концепции академика Е.С. Варги о возрастании роли государства в послевоенной экономике буржуазных западных держав, заявив, что «рассуждения некоторых теоретиков, считающих себя марксистами, о „решающей роли государства в военном хозяйстве капиталистических стран“ являются пустяками, не заслуживающими внимания. Эти „марксисты“ наивно думают, что использование хищниками монополистического капитала государственного аппарата США для получения военных сверхприбылей будто бы свидетельствует о решающей роли государства в экономике… Жалкие попытки „планировать“ экономику в США терпят крах, как только они выходят за рамки содействия монополистам в получении прибыли».

По итогам прошедшей дискуссии в сентябре 1947 г. было принято решение Политбюро ЦК ВКП(б) «Об Институте экономики и Институте мирового хозяйства и мировой политики Академии наук СССР», в соответствии с которым: 1) Институт мирового хозяйства и мировой политики был ликвидирован и слит в единый Институт экономики Академии наук СССР, 2) научно-организационное руководство объединённым институтом возлагалось на Госплан СССР, 3) его директором был назначен член-корреспондент АН СССР К.В. Островитянов и 4) за академиком Е.С. Варгой было сохранено право «научной консультации сотрудников института по вопросам экономики зарубежных стран и редактирование журнала „Мировое хозяйство и мировая политика“».

Между тем надо отметить, что известный российский историк, доктор исторических наук П.П. Черкасов, посвятивший в своей монографии «ИМЭМО: портрет на фоне эпохи» (2004) «Делу академика Е.С. Варги» аж целую главу, пишет довольно странный для маститого историка пассаж о том, что «хотя архивы бывшего ЦК КПСС и не дают ответа на вопрос о том, кто именно инициировал закрытие ИМХМП, ответ этот очевиден — сам Сталин», поскольку, дескать, «только он мог решить судьбу института». Хотя тут же, «не отходя от кассы», он вещает уже о том, что якобы сам академик Е.С. Варга «не сразу понял, откуда дует ветер», и «интригу с закрытием ИМХМП он приписал своим давним (А.А. Вышинский, Г.Ф. Александров и др.) и новым (Н.А. Вознесенский) недоброжелателям». Конечно, комментировать подобного рода «научные открытия» довольно трудно, поскольку: 1) безусловно, самому академику Е.С. Варге куда лучше было знать, кто конкретно стоял за его гонениями; 2) его конфликт с Н.А. Вознесенским, который, как известно, в 1943 г. стал действительным членом АН СССР по отделению экономики и права, мог возникнуть сам собой, без участия «вождя всех времён и народов», тем более что всем был очень хорошо известен тяжёлый и временами даже невыносимый характер председателя Госплана СССР, который был крут на расправу со всеми своими оппонентами; 3) и наконец, академика Вышинского, который на тот момент был заместителем министра иностранных дел СССР по общим вопросам, как известно, звали Андрей Януарьевич…

Кстати, ряд современных авторов (Г.В. Костырченко[177]) также утверждают, что послевоенная чистка в ИМХМП, «в том числе её антиеврейская ипостась», была действительно связана «с такой противоречивой и трагической политической фигурой, как председатель Госплана СССР Н.А. Вознесенский», который, став в конце зимы 1947 г. полноправным членом Политбюро, «совместно с Агитпропом ЦК с благословления А.А. Жданова» организовал шумную кампанию по книге академика Е.С. Варги, «уже давно вызывавшего раздражение чиновников со Старой площади», особенно «крамольной проповедью» оппортунистической теории «организованного капитализма».

Между тем, как утверждает тот же Г.В. Костырченко,[178] ровно через год Е.С. Варгу обвинили в очередной антимарксистской «ереси», поводом для чего послужили два события сентября 1948 г. Во-первых, выступая на одном из совещаний экономистов, он заявил, что темпы восстановления и преодоления «кризиса недопроизводства» и ограничение инфляции в разрушенной Европе во многом зависят от экспорта американского капитала на «старый континент». И, во-вторых, уже де-факто находясь в опале, он вновь направил в ЦК очередные «экономические рекомендации», где предложил сосредоточить все усилия на восстановлении народного хозяйства СССР, отказавшись от распыления собственных ресурсов «на освоение экономического потенциала Восточной Европы, чреватого, помимо прочего, политическими осложнениями с Западом». Естественно, новый глава Отдела науки ЦК ВКП(б) Юрий Андреевич Жданов тут же доложил об этом Г.М. Маленкову, заявив в своей записке, что опальный академик, не сделав «должных выводов», не только «стоит на позициях оправдания „плана Маршалла“, но и выступает против столь важной и нужной поддержки стран „народной демократии“». Правда, следует сказать, что почему-то тот же Г.В. Костырченко именно с этими событиями ошибочно связал выход известного Постановления ЦК о ликвидации ИМХМП и его слиянии с Институтом экономики АН СССР, которое, как известно, вышло годом раньше, в сентябре 1947 г.

Однако прошло совсем немного времени, и «оппоненты» Е.С. Варги сами превратились в жертвы «политических гонений». Как известно, в марте 1949 г. с властного Олимпа в одночасье рухнул Н.А. Вознесенский, а затем пришёл черёд главы Агитпропа ЦК Дмитрия Трофимовича Шепилова, который стал предпринимать лихорадочные усилия для своего спасения, поскольку ряд ведущих идеологов, в том числе его заместитель Леонид Фёдорович Ильичёв и главный редактор журнала «Большевик» Пётр Николаевич Федосеев, за глаза обвинили своего патрона в принадлежности к «школке Вознесенского». Используя старые аппаратные связи и известные приёмы самовыживания, Д.Т. Шепилов попытался прикрыться от начальственного гнева с помощью «козлов отпущения», в качестве которых он избрал ряд ведущих сотрудников Института экономики. Вскоре после краха Н.А. Вознесенского он стал усиленно «бомбить» Г.М. Маленкова всевозможными записками о «наведения порядка» как в самом Институте экономики, так и в редакции журнала «Вопросы экономики». В частности, в начале июля 1949 г. он представил ему обстоятельный донос на профессора К.В. Островитянова, «неспособного и не желающего ликвидировать» в своём Институте «монопольное» положение группы учёных, «захвативших» ключевые позиции в экономической науке и препятствующих выдвижению новых научных кадров. По этой причине на учёном совете института «не даётся острой критики буржуазно-реформистских и космополитических ошибок» в трудах академика И.А. Трахтенберга и в работах Л.Я. Эвентова, М.Л. Бокшицкого, И.М. Лемина, В.И. Каплана, С.А. Выгодского и других авторов, посвящённых экономике западных держав. Нет адекватной оценки «абстрактно-схоластического подхода» политэкономии социализма, которым буквально пестрят работы Л.М. Гатовского, А.И. Ноткина и Г.А. Козлова. И наконец, «состав научных работников Института политически… засорён выходцами из чуждых и враждебных партий: бывшими троцкистами и бундовцами», к каковым он причислил всех остальных институтских евреев, в том числе И.М. Файнгара и А.С. Мендельсона.

Кстати, очень важную роль в выметании кадрового «сора» из Института экономики сыграл и академик Л.Н. Иванов, только что назначенный заместителем по кадрам академика-секретаря отделения экономики и права АН СССР. Именно он вложил Немало сил в подготовку проекта Постановления ЦК «Об Институте экономики Академии наук СССР», который в середине июля 1949 г. Д.Т. Шепилов провёл через Секретариат ЦК. Однако все эти отвлекающие манёвры не спасли главу Агитпропа ЦК, и в конце того же месяца Г. М. Маленков наконец-то выдавил ждановского ставленника из ЦК. Оказавшись без работы, он провёл полгода в ожидании своей дальнейшей судьбы, пока в начале 1950 г. о нём не вспомнил сам И.В. Сталин, назначив его на должность инспектора ЦК и введя в Комиссию по подготовке нового учебника политэкономии для высших учебных заведений страны.

Ещё один традиционный и любимый сюжет нашей либеральной историографии, посвящённый «сталинской тирании» над «бедной и вечно страдающей» советской наукой и культурой, связан с фигурой знаменитого советского историка-интеллектуала академика Евгения Викторовича Тарле, опубликовавшего в предвоенный и военный периоды несколько крупных научных работ, том числе такие знаменитые монографии, как «Наполеон» (1936), «Нашествие Наполеона на Россию» (1937), «Талейран» (1939), «Крымская война» (1941–1943), «Адмирал Ушаков на Средиземном море» (1943), «Нахимов» (1944) и другие.

По устоявшемуся мнению всех записных антисталинистов (Е.И. Чапкевич, В.А. Дунаевский[179]), сразу после окончания войны резко критическим нападкам и шельмованию подвергся ряд вышеупомянутых работ, в частности знаменитый двухтомник Е.В. Тарле «Крымская война», опубликованный в 1941–1943 гг. Дескать, ретивые партийные функционеры и их «клевреты от науки» по указанию вождя всячески поносили маститого учёного за целый ряд методологических ошибок, в частности идеалистический субъективизм, подмену классового подхода в анализе исторических фактов ревизионистскими установками об особых национально-государственных интересах царской России и иных смертных грехах. Особенно резкой и даже вульгарной критике академик Е.В. Тарле был подвергнут за ошибочное положение о справедливом характере Крымской войны, за оправдание захватнических войн Екатерины II и её стремления вернуть Россию к её естественным этническим и историческим границам, за неверную трактовку Заграничного похода русской армии в период наполеоновских войн, за попытку отрицания жандармской роли царской России при Николае I, за желание создать из ряда царских генералов, в том числе М.Д. Скобелева, М.И. Драгомирова и А.А. Брусилова, героев русского народа и т. д.

Однако, как справедливо отметили их оппоненты (В.С. Брачёв, Б.С. Каганович, И.А. Шеин[180]), все эти уже набившие оскомину либеральные штампы, конечно, были очень далеки от реального положения вещей. Начнём с того, что напряжённая работа академика Е.В. Тарле в годы войны, носившая ярко выраженный патриотический характер, была по достоинству оценена советской властью. Уже в конце 1942 г. за участие в работе над первым томом многотомной «Истории дипломатии» он был удостоен первой Сталинской премии. Затем в ноябре 1943 г. ему вручают очередную Сталинскую премию, на сей раз за первый том его «Крымской войны», над которой он начал трудиться ещё до войны. Наконец, в ноябре 1944 г., когда маститый академик приступил к работе над своим фундаментальным трудом «Внешняя политика России при Екатерине II», который так и остался незавершённым, в связи с 70-летним юбилеем его наградили орденом Ленина.

Так что говорить о каких-то гонениях, а уж тем более травле маститого учёного со стороны властей и лично «тирана» И.В. Сталина, конечно, просто смешно. Между тем эти гонения и травля были налицо, однако их авторы и исполнители — совсем иные персонажи, о которых не очень любят говорить все представители либерального лагеря отечественной историографии. Известный питерский профессор В.С. Брачёв, посвятившей фигуре академика Е.В. Тарле отдельную главу своей знаменитой монографии «Травля русских историков» (2006),[181] совершенно прав в том, что, несмотря на формальное осуждение небезызвест ной школы академика М.Н. Покровского и вполне законные репрессии в отношении ряда её самых одиозных представителей (Н.Н. Ванаг, П.О. Горин, Б.Н. Тихомиров), значительная часть его учеников не только выжила, но и сохранила видное место в советской исторической науке, в том числе А.Л. Сидоров, А.М. Панкратова, Э.Б. Генкина и другие. Понятно, что академик Е.В. Тарле с его демонстративным советско-русским патриотизмом был среди этой когорты коллег белой вороной. Поэтому неудивительно, что ещё в июне-июле 1944 г. на закрытом совещании историков в ЦК ВКП(б), проходившем под руководством трёх секретарей ЦК — Александра Сергеевича Щербакова, Георгия Максимилиановича Маленкова и Андрея Андреевича Андреева, — доклад академика Е.В. Тарле подвергся очень жёсткой критике со стороны известных стражей ортодоксального марксизма и ложно понятой партийности, в том числе В.М. Волгина, Б.М. Волина, Э.Б. Генкиной, А.М. Панкратовой, А.Л. Сидорова, Е.Н. Городецкого и целого ряда других историков-коллег за оправдание «колониальной политики русского царизма», «сильное преувеличение географического фактора в победах русского и советского оружия» и иных крупных методологических ошибок.

Эта атака на Е.В. Тарле воочию показала, что даже видимое благоволение вождя не даст ему спокойной жизни в старости. И действительно, не прошло и года с момента этого «досадного инцидента», как совершенно неожиданно резкой критике со стороны Н.М. Дружинина и Н.Н. Яковлева подвергся второй том его «Крымской войны», вышедший из печати в 1943 г. Два известных советских историка, первый из которых был профессором АОН при ЦК ВКП(б), а второй — заведующим Отделом школ ЦК ВКП(б), практически одновременно опубликовали свои разгромные рецензии в «Историческом журнале» и в журнале «Большевик», где набросились на маститого коллегу за идеализацию внешнеполитического курса николаевской России и её участия в Крымской войне, воспевание российского «великодержавия» и отождествление русского народа с царским режимом в «нераздельном понятии российской государственности».

В этой щекотливой ситуации академик Е.В. Тарле обратился с личным посланием к Г.М. Маленкову, где попросил ближайшего сталинского соратника прояснить ситуацию на «историческом фронте», поскольку его личная позиции ничем не отличалась от позиции вождя, ясно выраженная им в одном из личных писем к самому Е.В. Тарле. Конечно, для Секретариата ЦК не являлось особым секретом, чьи взгляды развивал маститый академик, поэтому критика Е.В. Тарле естественным образом била рикошетом по самому И.В. Сталину. Такое положение вещей, конечно, поставило ретивых партийных аппаратчиков в определённый тупик, поэтому разработанные Ю.А. Ждановым тезисы ЦК ВКП(б) «О недостатках и ошибках в научной работе в области истории СССР» находились в производстве Отдела науки Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) вплоть до мая 1946 г., после чего их тихо сдали в архив. Как считают ряд историков (Б.С. Каганович, И.А. Шеин, О.В. Гришаев[182]), вероятнее всего, руководство Агитпропа ЦК, так и не рискнув публиковать свои тезисы, решило мнение «высшей партийной инстанции» выразить посредством частной точки зрения в форме критической статьи профессора Н.Н. Яковлева в журнале «Большевик». Прожжённые партаппаратчики на свой личный страх и риск решили «поправить» академика Е.В. Тарле, а заодно таким «оригинальным» способом сориентировать всех историков в нужном направлении. Иными словами, критическая статья в журнале «Большевик» преследовала цель не столько разоблачить «ошибки» самого Е.В. Тарле, «сколько определить общую тенденцию в развитии советской историографии послевоенного периода». Однако, чтобы не дискредитировать вождя, открыто выступившего против самого Ф. Энгельса, которого он давно недолюбливал за клиническую русофобию, новую линию стали проводить подспудно, без прямых ссылок на ЦК ВКП(б). Кстати, эта критика ничуть не помешала академику Е.В. Тарле получить в 1946 г. уже третью Сталинскую премию, на сей раз за участие в подготовке третьего тома «Истории дипломатии».

Затем в 1948 г. маститый академик получил от И.В. Сталина очередное поручение — подготовить трилогию «Русский народ в борьбе против иностранной агрессии в XVIII–XX веках». Первая книга этой серии «Северная война и шведское нашествие на Россию» была им написана уже в 1950 г., хотя увидела свет только после смерти автора. Что касается двух других работ — об Отечественной войне 1812 г. и Великой Отечественной войне 1941–1945 гг., то к их написанию престарелый академик приступить так и не успел. Но в том же 1950 г. последовало награждение Е.В. Тарле ещё одним орденом Ленина, что, однако, не спасло академика-орденоносца и трижды лауреата Сталинской премии от нелицеприятной критики со стороны своих коллег.

В 1951 г. в самый разгар борьбы с «безродными космополитами» в журнале «Большевик» появилась статья директора Бородинского музея С.И. Кожухова «К вопросу об оценке роли М.И. Кутузова в Отечественной войне 1812 г.», автор которой конъюнктурно обвинил Е.В. Тарле в том, что в своей давней работе «Нашествие Наполеона на Россию» (1937) он якобы намеренно преувеличил роль М.Б. Барклая де Толли и Наполеона Бонапарта и, напротив, сознательно недооценил полководческий гений фельдмаршала М.И. Кутузова. Фактически эта статья-донос была сродни обвинению в антипатриотизме, что в тогдашних исторических условиях таило в себе немалую опасность для Е.В. Тарле. Но его спасло очередное вмешательство И.В. Сталина, с разрешения которого журнал вынужден был напечатать ответ Е.В. Тарле своему провокатору-критику.

Кстати, именно в послевоенный период якобы затравленный «сталинской тиранией» Е.В. Тарле, несмотря на преклонный возраст и неважное состояние здоровья, продолжал читать лекции студентам МГУ, ЛГУ и МГИМО и опубликовал целый ряд новых интересных работ, в том числе «Чесменский бой и первая русская экспедиция в Архипелаг (1769–1774 гг.)» (1945), «Адмирал Ушаков на Средиземном море (1798–1800 гг.)» (1948), «Русский флот и внешняя политика Петра I» (1949), «Экспедиция адмирала Д.Н. Сенявина в Средиземное море (1805–1807 гг.)» (1954) и ряд других.

Между тем борьба на историческом фронте не ограничилась лишь фигурой Е.В. Тарле. Например, с тех же идейных позиций «праведных марксистов» и радетелей «партийности» в советской исторической науке представители школы М.Н. Покровского поносили на все лады старейшего советского историка профессора Алексея Ивановича Яковлева и его знаменитую монографию «Холопство и холопы в Московском государстве XVII в.» (1942), которая также была удостоена Сталинской премии в годы войны. Правда, на сей раз они обвиняли маститого учёного в «возрождении буржуазной школы» академика В.О. Ключевского и клеймили его за отход от классовых позиций в оценке сословного строя и социальных движений Средневековой Руси.

Одновременно, но уже с совершенно иных идейных позиций, «штатные патриоты» во всю чихвостили и критиковали работы других советских историков, в частности академика Роберта Юрьевича Виппера за его книгу «Иван Грозный» (1944), академика Евгения Алексеевича Косминского за его монографию «Исследования по аграрной истории Англии XIII века» (1947), академика Исаака Израилевича Минца за брошюру «Великий Октябрь в Москве» (1947) и профессора Аркадия Самсоновича Ерусалимского за его монографию «Внешняя политика и дипломатия германского империализма в конце XIX в.» (1948). Этих маститых советских учёных, кстати, также удостоенных за свои труды Сталинских премий разных степеней, напротив, обвиняли в «низкопоклонстве перед Западом», в умалении идей советского и русского патриотизма и принижении роли русского народа в истории всей человеческой цивилизации и иных тяжких грехах.

По оценкам многих современных авторов либерального толка (Е.Г. Плимак, Г.В. Костырченко, Б.С. Илизаров, М.Р. Зенина, Е.Ю. Зубкова[183]), дискуссии на гуманитарном фронте в эпоху «позднего сталинизма» стали предвестниками ужесточения идеологического контроля и в других областях научных знаний, а также тщетности любых надежд на расширение научных контактов с зарубежными коллегами, свободы научных дискуссий и мнений, общей послевоенной либерализации режима и т. д. Однако подобного рода оценки и выводы: 1) во многом лживы и абсурдны сами по себе, поскольку многие научные дискуссии в то время, напротив, очень активно пропагандировались и велись, причём не чисто формально, а по существу, 2) по большей части все эти оценки продиктованы исключительно конъюнктурой момента и совершенно очевидной политической ангажированностью данных либеральных авторов, хорошо известных своим пещерным антисоветизмом, 3) наконец, они просто не учитывают общего контекста нового витка острейшей идеологической борьбы на идейно-политическом фронте, которая резко обострилась с началом холодной войны и возрождением старых махровых идей мондиализма (глобализма) в головах многих западных (и не только) политиков и идеологов космополитизма.

б) Дискуссии по вопросам биологии, кибернетики и физики

Хорошо известно, что в первые послевоенные годы довольно непростая, а местами очень острая ситуация сложилась в советской биологической науке, где в смертельной схватке вновь сошлись две непримиримые и уже давно враждовавшие между собой научные группировки — группа академика Т.Д. Лысенко (мичуринцы) и группа академиков И.И. Шмальгаузена — А.Р. Жебрака (вейсманисты-морганисты). По давно устоявшемуся мнению, которое сложилось ещё в эпоху горбачёвской перестройки и ельцинского лихолетья под влиянием огромного количества работ многих зарубежных и отечественных авторов (И.Т. Фролов, В.А. Струнников, А.Н. Шамин, Н.П. Дубинин, Л.Р. Грэхэм, В.Н. Сойфер, Ж.А. Медведев, В.Д. Есаков С.Э. Шноль[184]), незадолго до начала Великой Отечественной войны группировка академика Трофима Денисовича Лысенко, который в 1938 г. занял должность президента ВАСХНИЛ, при самой активной поддержке со стороны И.В. Сталина и других членов Политбюро де-факто получила монопольное положение в советской агробиологии, что в итоге привело к самым трагическим последствиям для целых направлений научного поиска. Был не только уничтожен цвет советской биологической науки в лице академиков Н.И. Вавилова, Г.А. Надсона, Г.К. Мейстера, А.И. Муралова, Н.К. Кольцова и других учёных, но и уничтожено целое, самое перспективное направление в советской биологии — генетика.

Между тем это далеко не так, и послевоенные события, которые предшествовали знаменитой августовской 1948 г. сессии ВАСХНИЛ, яркое тому свидетельство. Однако хорошо известным либеральным авторам уже далеко не впервой сочинять подобного рода байки. Например, ещё в начале постсоветской эпохи господа В.Н. Сойфер и В.Д. Есаков[185] убеждённо утверждали, что «к концу войны позиции академика Т.Д. Лысенко были сильно поколеблены» по причине целого ряда важных причин, в том числе потому: 1) что его младший брат Павел Трофимович Лысенко в годы войны, оставшись в оккупированном Харькове, стал предателем-коллаборационистом, а затем невозвращенцем, взятым в оборот ЦРУ; 2) что в 1945 г. к руководству Академией наук СССР пришёл выдающийся советский физик академик Сергей Иванович Вавилов, который, как известно, приходился родным (младшим) братом Николаю Ивановичу Вавилову; 3) и, наконец, потому, что «в условиях упрочения международного научного сотрудничества, как закономерного продолжения военного и политического взаимодействия великих держав в рамках антигитлеровской коалиции… Лысенко напрочь отвергал достижения буржуазной науки».

Конечно, комментировать подобный бред не имеет никакого смыла. Достаточно привести всего два хорошо известных факта биографии академика Т.Д. Лысенко, чтобы убедиться в том, что позиции президента ВАСХНИЛ не были никоим образом поколеблены в конце войны: во-первых, в июне 1945 г. Указом Президиума Верховного Совета СССР «за выдающиеся заслуги в деле развития сельскохозяйственной науки и поднятия урожайности сельскохозяйственных культур, особенно картофеля и проса» ему было присвоено звание Героя Социалистического труда с вручением ордена Ленина и золотой медали «Серп и Молот», и, во-вторых, уже в сентябре 1945 г. опять же Указом Президиума Верховного Совета СССР «за успешное выполнение задания правительства в трудных условиях войны по обеспечению фронта и населения страны продовольствием, а промышленности сельскохозяйственным сырьём» он был награждён орденом Ленина.

Вместе с тем те же В.Н. Сойфер и В.Д. Есаков намеренно скрывают, что задача не просто каким-то образом «поколебать позиции» Т.Д. Лысенко, а уничтожить на корню всё «мичуринское направление» в биологической науке действительно была поставлена в определённых научно-политических кругах, а ударным кулаком в решении этой важной задачи стали несколько самых ярых представителей «неодарвинизма» и «евгеники», в том числе А.Р. Жебрак, Н.П. Дубинин и И.А. Рапопорт.

Естественно, И.В. Сталин, который давно и упорно искал различные, а главное реальные способы решения острейшей зерновой проблемы в стране, поддерживал академика Т.Д. Лысенко, который долгие годы проводил разнообразные и вполне успешные опыты, в том числе по селекции ветвистой пшеницы и гибридизации картофеля, что, по его мнению, в ближайшие годы должно было совершить настоящую революцию в мировой селекции. Однако голословно утверждать, что, дескать, И.В. Сталин, слепо уверовавший в особую гениальность «народного академика», который, кстати, в годы войны де-факто накормил своим гибридными картофелем и просом полстраны, дал отмашку на окончательный разгром всех его научных оппонентов, как минимум нелепо.

Более того, уже хорошо известно, что всевозможные кляузы на президента ВАСХНИЛ стали строчить в ЦК ВКП(б) ещё в период войны, что вряд ли было бы возможным при монопольном положении Д.Т. Лысенко в биологической науке. Более того, сами антисталинисты (В.Д. Есаков[186]), не очень согласуясь с логикой, пишут о том, что «организатором и лидером выступлений против лысенковщины» стал академик А.Р. Жебрак, считавший себя учеником Т.Х. Моргана, у которого он целый год стажировался в Калифорнийском технологическом институте, а затем по возвращении в Москву возглавил кафедру генетики растений Московской сельскохозяйственной академии им. К.А. Тимирязева, которую уже возглавлял более десяти лет.

Как утверждает В.Д. Есаков,[187] ещё в конце 1944 г. Антон Романович Жебрак пишет на имя Г.М. Маленкова большое письмо, в котором «для поднятия международного престижа советской науки пытается убедить секретаря ЦК» в необходимости восстановить генетико-цитологические исследования в ВАСХНИЛ, изменить руководство Института генетики АН СССР во главе с Т.Д. Лысенко, командировать советских генетиков в США и Англию для обмена опытом и ознакомления с успехами тамошних учёных в области теоретических проблем генетики и их практического приложения к сельскому хозяйству и т. д. Однако, не дождавшись ответа на своё послание, А.Р. Жебрак уже в начале февраля 1945 г. вновь обращается к Г.М. Маленкову с очередным письмом и «просит принять его лично для ознакомления с положением генетической науки». Состоялась ли эта встреча, установить пока не удалось, но доподлинно известно, что в середине апреля 1945 г. А.Р. Жебрак был принят В.М. Молотовым, а уже в сентябре того же года был утверждён в должности заведующего Отделом агитации Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), где он, правда, проработал только до апреля 1946 г., то есть до новой реорганизации всего аппарата ЦК и ликвидации всех его отраслевых отделов.

Между тем именно в этот период он активно лоббирует интересы противников Д.Т. Лысенко, настаивает на создании в системе Академии наук СССР ещё одного Института генетики и цитологии и на введении двух вакансий член-корреспондентов АН СССР по специальности генетика и цитология культурных растений, на которые уже в декабре 1946 г. были избраны Н.П. Дубинин и А.А. Авакян. Правда, во время этих выборов случился непредвиденный казус, поскольку один из них — профессор А.А. Авакян — был как раз активным сторонником Т.Д. Лысенко.

Кроме того, острую критику научных воззрений Т.Д. Лысенко в послевоенный период вели и многие другие биологи, в том числе его бывший соратник академик Б.М. Завадовский, который ещё в 1945 г. подготовил для печати две большие статьи «О наследственности и её изменчивости и других ошибках Т.Д. Лысенко» и «Дарвинизм и внутривидовая конкуренция». Однако все его попытки опубликовать эти статьи в двух научных журналах — «Под знаменем марксизма» и «Журнале общей биологии» — не увенчались успехом, и он решил прибегнуть к давно и хорошо испытанному методу — обратиться за содействием в ЦК ВКП(б) к самому А.А. Жданову. Причём, как явствуют архивные бумаги, он сразу получил серьёзную поддержку со стороны многолетнего заведующего Отделом науки ЦК ВКП(б) Сергея Георгиевича Суворова, который в своей служебной записке на имя А. А. Жданова отдельно указал на этот факт.

Тем временем в марте 1947 г. на 2-й генетической конференции в МГУ, в которой приняли участие академики Н.В. Цицин и А.Р. Жебрак, член-корреспондент Н.П. Дубинин, профессора Я.Л. Глембоцкий, М.С. Навашин и другие активные противники мичуринского направления в советской биологии, академик Д.Т. Лысенко и его сторонники были вновь подвергнуты крайне грубым нападкам и уничижительной критике.

Причём уже тогда в личном аппарате А.А. Жданова противники мичуринцев вновь получили мощную поддержку со стороны С.Г. Суворова, который в апреле 1947 г. в своей служебной записке на имя А.А. Жданова прямо написал, что поскольку в ЦК ВКП(б) постоянно поступают жалобы от Н.В. Цицина, А.Р. Жебрака, Б.М. Завадовского, П.М. Жуковского и других крупных учёных, «что их статьи с критикой научных взглядов Т.Д. Лысенко не печатаются в журналах и газетах», то он полагает, что «обсуждение спорных биологических вопросов в специальной печати было бы полезно для развития науки», ибо здесь «существуют различные взгляды на природу и механизм наследственности», а также роль внутривидовой борьбы в процессе эволюции.

Между тем тов. С.Г. Суворов беспардонно лгал собственному шефу, как лгут теперь и многие разоблачители «мичуринцев» из несметной когорты современных авторов либерального толка. Например, те же В.А. Струнников и А.Н. Шамин в своей статье «Лысенко и лысенковщина: особенности развития отечественной генетики»,[188] опубликованной в журнале «Скепсис», сами написали вот такой пассаж, больше похожий на сеанс саморазоблачения: «Новая смелая критика в адрес Т.Д. Лысенко и его „мичуринской агробиологии“ была начата в 1946 г. в журнале „Селекция и семеноводство“ статьёй „Дарвинизм в кривом зеркале“, написанной известным ботаником и селекционером академиком ВАСХНИЛ П.М. Жуковским», который «был авторитетным учёным, прекрасным специалистом», отмеченным Сталинской премией «за открытие новых видов пшеницы и ржи», а посему «его критика лысенковской „версии“ теории эволюции, отвергавшей внутривидовую борьбу, была очень весомой».

Между тем сразу после этой конференции её организаторы академик А.Р. Жебрак и доцент С.И. Алиханян направили очередной донос на имя А.А. Жданова, в котором утверждали, что их разногласия с Т.Д. Лысенко «носят государственный характер», поскольку в зависимости от того, какая «научная теория будет руководить практикой», в данном случае сельским хозяйством, «таковы и будут её результаты». Они вновь обвинили академика Д.Т. Лысенко в том, что в полемике с ними он «непрерывно извращает взгляды генетиков, искажает учение Ч. Дарвина и теорию И.В. Мичурина, замалчивает взгляды К.А. Тимирязева, фальсифицирует диалектический материализм, ведёт устную полемику в угрожающем тоне политического шантажа» и т. д.

Понятно, что подобная активность противников Д.Т. Лысенко не могла остаться незамеченной, и уже в начале сентября 1947 г. в «Литературной газете», а затем и в самой «Правде» были опубликованы две статьи — «На суд общественности», за подписью трёх известных советских поэтов и публицистов А.А. Суркова, А.Т. Твардовского и Г.С. Фиша, и «Антипатриотические поступки под флагом „научной критики“», автором которой был академик ВАСХНИЛ И.Д. Лаптев. В этих громких публикациях два самых активных участника разгоревшейся среди биологов склоки, — А.Р. Жебрак и Н.П. Дубинин, — кстати говоря, стоявшие у истоков всей этой грязной кампании, были вполне правомерно обвинены в том, что именно они вынесли «сор из избы» на суд западной публики, опубликовав за рубежом свои лживые статьи, и не защитили академика Т.Д. Лысенко от резких нападок буржуазной прессы. Понятно, что целый ряд современных либеральных авторов (В.Д. Есаков, Е.С. Левина[189]) сразу усмотрели в этих публикациях «коварную руку» академика М.Б. Митина, который «за неделю до этой кампании в печати» стал редактором отдела науки и культуры «Литературной газеты», а посему, на их «проницательный» взгляд, «его роль в организации клеветнических статей против генетиков несомненна». Более того, многие представители либеральной историографии (В.А. Струнников, А.Н. Шамин, В.Д. Есаков, Е.С. Левина, В.Н. Сойфер[190]) утверждают, что прямым следствием этих разгромных статей в двух центральных органах партийной печати стала организация «суда чести» над академиком А.Р. Жебраком, который состоялся в конце ноября 1947 г.

Между тем ещё в январе 1947 г. в ответ на разнузданный шабаш, устроенный в адрес президента ВАСХНИЛ, его давние и влиятельные покровители, в частности тогдашние министр земледелия СССР Иван Александрович Бенедиктов, министр зерновых и животноводческих совхозов СССР Павел Павлович Лобанов и министр животноводства СССР Алексей Иванович Козлов, на практике знавшие реальные заслуги академика Д.Т. Лысенко в решении самых острых и застарелых народнохозяйственных проблем, тоже обратились в ЦК ВКП(б) с письмом на имя трёх секретарей ЦК — А.А. Жданова, А.А. Кузнецова и Г.М. Попова, в котором встали на защиту «мичуринского направления» в биологической науке и обрушились с ответной и не менее резкой критикой на оппонентов «народного академика» и его коллег.

Однако самые активные противники «мичуринцев» и не думали сдавать своих позиций и тогда же в сентябре 1947 г., словно по команде, на имя А.А. Жданова посыпался новый ворох писем-доносов от Е.Н. Радаевой, А.Р. Жебрака, С.И. Алиханяна, И.А. Рапопорта, Д.А. Сабинина и других вейсманистов. Более того, их активность стала только нарастать, и уже в ноябре-декабре 1947 г. на биофаке МГУ и в отделении биологических наук АН СССР состоялись очередные заседания, посвящённые проблемам внутривидовой борьбы, а в феврале 1948 г. на том же биофаке МГУ была проведена аж целая научная конференция, посвящённая проблемам дарвинизма. На всех этих собраниях вновь неслись стрелы разгромной критики в адрес «теоретических воззрений» и «агрономических приёмов» академика Т.Д. Лысенко, «наносивших большой ущерб сельскому хозяйству страны».

Между тем в самом аппарате ЦК уже порядком подустали от «внутривидовых» разборок и склок, спровоцированных вейсманистами, и интерес к ним стал заметно затухать. Однако уже в начале 1948 г. всё вернулось на круги своя, и многие связали это с приходом в центральный партийный аппарат нового начальника Отдела науки ЦК ВКП(б) — Юрия Андреевича Жданова, назначенного на этот пост в начале декабря 1947 г.

Как считают ряд историков (В.Д. Есаков, Е.С. Левина, В.Н. Сойфер[191]), собственный высокий пост, а также поддержка со стороны влиятельного отца позволили Ю.А. Жданову на первых порах занимать относительно самостоятельную линию в руководстве советской наукой. Он, конечно, знал о критическом настрое в отношении Т.Д. Лысенко со стороны многих «маститых» академиков и профессоров и поэтому в начале апреля 1948 г. на Общесоюзном семинаре лекторов крайкомов и обкомов партии, проходившем в Политехническом музее, в своём докладе «Спорные вопросы современного дарвинизма», по сути, встал на сторону «классических» генетиков и обрушил град критики в адрес Д.Т. Лысенко и его учения.

А между тем противники Д.Т. Лысенко, получив столь мощную поддержку в ЦК ВКП(б), всё не унимались. Только в начале июля 1948 г. в аппарат Г.М. Маленкова поступило несколько новых доносов от И.И. Шмальгаузена, А.Р. Жебрака, Г.И. Алиханяна, Е.В. Бобко, И.М. Полякова и других биологов. Наконец, в середине июля 1948 г. большое письмо, больше похожее на обывательскую кляузу, на имя И.В. Сталина направил академик П.Н. Константинов, где вновь поставил вопрос о снятии Т.Д. Лысенко с постов президента ВАСХНИЛ и директора Института генетики АН СССР.

В этой ситуации, когда напор вейсманистов и неодарвинистов буквально приобрёл реально угрожающий характер и масштаб, академик Т.Д. Лысенко впервые за все эти годы вынужден был написать на имя И.В. Сталина и А.А. Жданова личное послание. По вполне понятным причинам в отечественной историографии это письмо практически всегда преподносили как неприкрытый донос на несчастных советских генетиков, стонущих не первый год под игом чудовищной лысенковщины. Между тем достаточно просто прочить это письмо, чтобы понять, что все эти побасёнки — чистой воды ложь. Во-первых, академик Т.Д. Лысенко, подтвердив тот факт, что в советской агробиологической науке «идёт борьба между старым метафизическим и новым мичуринским направлениями», констатировал, что это не только общеизвестно, но и вполне нормально. Во-вторых, именно сейчас ему как президенту ВАСХНИЛ и «даже как научному работнику» «стало очень тяжело работать», поскольку в агробиологической науке «создалось крайне ненормальное положение» из-за постоянных склок, перманентно возникающих по вине вейсманистов и неодарвинистов, которые «не столько занимались творческой работой, сколько схоластической критикой, наговорами и прямой клеветой». В-третьих, в принципе такая ситуация была бы ещё терпима, но только до тех пор, пока «не случилось то, в результате чего у меня действительно опустились руки», то есть пока противники мичуринского направления не получили открытую поддержку со стороны нового главы отдела науки ЦК тов. Ю.А. Жданова в его докладе на известном апрельском семинаре в Политехническом музее.

В конце июля 1948 г. академик Т.Д. Лысенко был принят И.В. Сталиным в его кремлёвском кабинете сначала только в присутствии Г.М. Маленкова, а затем и других членов Политбюро ЦК ВКП(б) — Л.П. Берии, Н.А. Вознесенского, А.И. Микояна, Н.А. Булганина и Л.М. Кагановича. Ход этой встречи доподлинно неизвестен, но буквально через пару дней была созвана знаменитая августовская сессия ВАСХНИЛ, на которой выступили член Политбюро, секретарь ЦК ВКП(б) Г.М. Маленков и сам академик Д.Т. Лысенко, прочитавший большой доклад «О положении в биологической науке», в котором жёстко, но во многом справедливо заклеймил хромосомную теорию наследственности и «классическую» генетику как враждебную теорию и буржуазную лженауку, основанную на пресловутом вейсманизме-морганизме-менделизме, не имеющую марксистской, то есть научной, методологической основы.

Как считает фантазёр С.Э. Шноль,[192] «непосредственно разгромом всей генетики» руководил сам И.В. Сталин, который накануне сессии ВАСХНИЛ прочитал текст этого доклада, реальным автором которого был якобы академик И.И. Презент и «другие злодеи» от науки, и сделал к нему «несколько гениальных и мудрых исправлений и замечаний». Правда, этот сказочник почему-то так и не дал ссылок на источник своей информации, что в общем-то совсем не удивительно…

По сути, то же самое сделал и его коллега В.Д. Есаков,[193] который, правда, лишь предположил, что решение о подготовке специального Постановления ЦК ВКП(б) по вопросам биологии было принято с подачи И. В. Сталина. Первоначальный текст проекта данного Постановления под названием «О мичуринском направлении в биологии» был подготовлен Д.Т. Шепиловым и М.Б. Митиным. Затем этот проект редактировал сам А.А. Жданов, который, изменив его название на иное — «О положении в советской биологической науке», внёс туда значительные правки и дополнил заключительную часть критикой доклада собственного сына. И лишь потом А.А. Жданов и Г.М. Маленков направили этот проект И.В. Сталину, В.М. Молотову, Л. П. Берии, Л.М. Кагановичу, Н.А. Вознесенскому, А.И. Микояну и Н.А. Булганину. Причём в результате проведённой работы получилось не традиционное, краткое по форме Постановление ЦК, а довольно приличный по объёму документ на два десятка машинописных страниц под названием «ЦК ВКП(б) о положении в советской биологической науке».

В преамбуле этого Постановления прямо говорилось, что «за последние годы среди биологов развернулась широкая дискуссия по коренным вопросам биологической науки. Ознакомившись с материалами, научными трудами и практическими результатами… представителей борющихся направлений, ЦК ВКП(б) считает, что в биологической науке сформировались два диаметрально противоположных направления: одно из них „прогрессивное, материалистическое, мичуринское, названное по имени его основателя… и возглавляемое ныне академиком Т.Д. Лысенко; а другое направление — реакционно-идеалистическое“, основанное буржуазными биологами А. Вейсманом, Г.И. Менделем и Т.Х. Морганом, последователями которых в советской биологической науке являются „академик И.И. Шмальгаузен и профессора А.Р. Жебрак, Н.П. Дубинин, Н.К. Кольцов, А.С. Серебровский, М.С. Навашин и другие“».

После этой преамбулы шёл большой раздел о менделизме-морганизме как о буржуазном течении в современной биологической науке, нацеленном против учения Ч. Дарвина и его представителей в нашей стране, а также критика И.И. Шмальгаузена, А.Р. Жебрака, Н.П. Дубинина и других «классических» генетиков. Наконец, в заключительной части этого документа говорилось о том, что «всякие попытки примирить эти направления в науке, занять некую среднюю позицию, смешать или объединить противоположные принципы, неизбежно обречены на провал, поскольку в науке, как и в политике, все противоречия разрешаются не путём примирения, а путём открытой борьбы». «Поэтому попытка тов. Ю.А. Жданова в его лекции на тему „Спорные вопросы современного дарвинизма“ эклектически примирить два противоположных направления в биологии является ошибочной. Ошибочным является и утверждение тов. Ю.А. Жданова о том, что среди биологов нашей страны не существует двух ясно определившихся направлений, а имеется несколько научных „школ“, каждая из которых имеет свои положительные и отрицательные стороны». Поэтому докладчик призывал к созданию некой «синтетической биологии», включающей все направления и «школы», что противоречит позиции ЦК ВКП(б). Вместо того чтобы вскрыть принципиальные различия двух направлений в биологии и подвернуть критике консервативное антимичуринское направление, «тов. Ю.А. Жданов встал на неправильный путь, пытаясь примирить и объединить это реакционное направление в биологии с передовым и прогрессивным мичуринским направлением, развиваемым академиком Лысенко».

Как известно, по итогам августовской сессии ВАСХНИЛ в середине августа 1948 г. было принято ещё одно Постановление ЦК ВКП(б) — «О мерах укрепления биологических учреждений Академии Наук СССР», в котором было прямо отмечено «неудовлетворительное руководство со стороны Президиума Академии Наук биологическими учреждениями академии» и указано на то, что в «целом ряде биологических институтов и лабораторий Академии Наук СССР при поддержке Бюро отделения биологических наук третировалось передовое мичуринское направление и поддерживались метафизические концепции последователей реакционных теорий Вейсмана, Менделя и Моргана».

Во исполнение этого Постановления министр высшего образования СССР Сергей Васильевич Кафтанов в конце августа 1948 г. издал приказ № 1208 «О состоянии преподавания биологических дисциплин в университетах и о мерах по укреплению биологических факультетов квалифицированными кадрами биологов-мичуринцев», который, в частности, гласил:

«В ряде университетов и особенно в Московском и Ленинградском руководящие позиции были заняты морганистами (вейсманистами) или же людьми, активно поддерживавшими это реакционное направление в биологической науке, проводившими агрессивную политику в отношении мичуринцев. Биологический факультет Московского университета… предпринял попытку организации антимичуринских сил путём проведения антидарвинистских по своему направлению и содержанию всесоюзных конференций со специально подобранным составом участников этих конференций. В Ленинградском университете менделисты-морганисты предпринимали активные меры к устранению профессоров-мичуринцев с занимаемых ими постов…

Многие кафедры биологических факультетов в своей научной работе оторвались от решения насущных задач социалистического строительства и разрабатывают темы формально-генетического направления, не имеющие ни практического, ни теоретического значения, а иногда служащие для обоснования лженаучных концепций в биологии…

В целях устранения перечисленных крупных недостатков в работе биологических факультетов университетов и обеспечения безраздельного господства во всей учебной и научной работе кафедр передового мичуринского учения приказываю: …

2) Освободить от работы проводивших активную борьбу против мичуринцев и мичуринского учения и не обеспечивших воспитания советской молодёжи в духе передовой мичуринской биологии:

— в Московском университете — заведующего кафедрой дарвинизма академика И.И. Шмальгаузена, заведующего кафедрой динамики развития организма профессора М.М. Завадовского, заведующего кафедрой физиологии растений профессора Т.Д. Сабинина, декана биологического факультета доцента С.Д. Юдинцева, доцентов биологического факультета С.И.Алиханяна, А.Л. Зеликмана, З.И. Бермана, М.И. Шапиро;

— в Ленинградском университете — проректора университета и профессора кафедры зоологии беспозвоночных Ю. И. Полянского, декана биологического факультета М.Е. Лобашова, заведующего кафедрой экспериментальной зоологии и генетики животных профессора П.Г. Светлова, доцентов биологического факультета Д.А. Новикова, Э.Ш. Арапетянца;

— в Харьковском университете — заведующего кафедрой дарвинизма и генетики профессора И.М. Полякова; в Горьковском университете — заведующего кафедрой генетики и селекции профессора С.С. Четверикова; в Воронежском университете заведующего кафедрой генетики профессора Д.Ф. Петрова и профессора той же кафедры чл. — корр. АН СССР Н.П. Дубинина; в Киевском университете — заведующего кафедрой генетики животных и дарвинизма профессора С.М. Гершензона; в Саратовском университете — заведующего кафедрой генетики и дарвинизма профессора В.Е. Альтшуллера; в Тбилисском университете — заведующего кафедрой генетики и дарвинизма доцента Д.М. Папалашвили…

4) Назначить деканом биологического факультета Московского университета профессора Презента И.И. и деканом биологического факультета Ленинградского университета профессора Турбина Н.В.

5) Назначить заведующим кафедрой дарвинизма Московского университета профессора Презента И.И., профессором этой же кафедры и заведующим лабораторией биологии развития животных профессора Маховко В.В., заведующим кафедрой генетики Воронежского университета профессора Козо-Полянского Б.М., заведующим кафедрой дарвинизма и генетики Харьковского университета доцента Шестакова В.А., заведующим кафедрой дарвинизма Горьковского университета профессора Мельниченко А.Н., заведующим кафедрой дарвинизма Казахского университета профессора Мынбаева К.М….

8) пересмотреть учебные планы биологических факультетов университетов. Организовать на биологических факультетах университетов специальность „Дарвинизм и генетика“. Увеличить число часов на курс генетики с основами селекции, сделав его обязательным для всех биологических специальностей…»

Как говорится, за что боролись, на то и напоролись, или, иными словами, посеяв ветер, вейсманисты, морганисты и неодарвинисты пожали бурю. А что касается преамбулы этого приказа, где речь шла о том, что в отношении мичуринцев проводилась «агрессивная политика», а на биофаке МГУ была предпринята «попытка организации антимичуринских сил» путём организации и проведения «всесоюзных конференций со специально подобранным составом участников», то это медицинский факт.

Естественно, что это Постановление ЦК ВКП(б) дало старт аналогичной кампании и в других отраслях биологической науки, где «жертвами гонений» стали многие известные учёные, в том числе академики Л.А. Орбели, А.Д. Сперанский, П.К. Анохин, И.С. Бериташвили и другие, которые лишись своих руководящих постов в академических институтах системы Академии наук СССР и возможности работать по специальности.

В заключение не лишним будет напомнить вполне справедливый вывод нынешнего украинского философа В.Д. Пихоровича,[194] который в одной из своих известных работ по истории советской кибернетики писал, что на самом деле, как и в кибернетике, в той же биологии имела место банальная «борьба научных школ и сформировавшихся на этой почве околонаучных группировок», в которой не только мичуринцы, «но и генетики далеко не всегда пользовались исключительно академическими средствами…» Во времена И.В. Сталина генетики «не всегда были гонимы», более того, «они долгие годы занимали руководящие посты в советской биологической науке, и не только до 1940 года», но и в послевоенный период, «на который приходится очередной подъём генетики… Даже после печально знаменитой августовской сессии ВАСХНИЛ», на которой Т.Д. Лысенко «объявил формальную генетику лженаукой, положение генетиков было не таким уж отчаянным… а торжество Т.Д. Лысенко не столь уж прочным. Уже летом 1952 года И. В. Сталин распорядился создать комиссию по подготовке предложения ЦК о создании коллегиального президиума ВАСХНИЛ с введением в его состав противников Т.Д. Лысенко». Однако ему и на этот раз удалось «спустить дело на тормозах и отвести угрозу, но сам этот факт говорит о многом».

Хорошо известно, что уже после смерти И.В. Сталина и печально знаменитого доноса, известного как «Письмо трёхсот», направленного в адрес ЦК КПСС в октябре 1955 г., а особенно в период горбачёвской перестройки и ельцинского лихолетья, стараниями таких «историков науки», как С.Э. Шноль, С.И. Романовский, В.Н. Сойфер, В.Д. Есаков, Е.С. Левина, И.А. Захаров и других,[195] в широкое общественное мнение была вполне сознательно вбита абсолютно ложная матрица, что, дескать, сам академик Т.Д. Лысенко и все мичуринцы были отпетыми ретроградами и коварными злодеями, погубившими цвет советской биологической науки и уничтожившими всю советскую генетику.

Однако, как совершенно справедливо указали целый ряд современных авторов (Н.В. Овчинников, П.Ф. Конанков, В.И. Пыженков[196]), на самом деле ни академик Д.Т. Лысенко, ни все остальные мичуринцы отнюдь не отрицали самих законов «классической» генетики, а лишь выступали против их абсолютизации и утверждали, что: 1) условия жизни растений и животных влияют на их наследственность; 2) изменения жизненных условий животных и растений могут вызывать вполне определённые изменения в их наследственности; 3) путём сознательного изменения этих условий, то есть «воспитания» растений и животных, можно получать направленные изменения их наследуемых признаков; 4) ряд приобретённых признаков наследуются, а значит, вполне возможна внехромосомная передача наследственных признаков и т. д. Все эти положения учения Т.Д. Лысенко были детально обоснованы как конкретными экспериментальными данными его личной многолетней практики и работой других известных селекционеров, так и теоретическими аргументами, взятыми из работ выдающихся русских учёных, в том числе профессора К.А. Тимирязева.

Естественно, что основные положения «мичуринской биологии» находились в существенном противоречии с теориями А. Вейсмана, Т.Х. Моргана и их наследников. Причём эти расхождения носили не просто научный, а именно методологический и мировоззренческий характер, поэтому совершенно неслучайно многие вейсманисты и неодарвинисты были сторонниками печально знаменитой евгеники — англосаксонской расовой теории Ф. Гальтона, основанной на открытиях его кузена Ч. Дарвина, взятой затем на вооружение германскими и европейскими нацистами.

Надо признать, что в постсоветский период в либеральных научных кругах, как и практически во всей современной учебной литературе, вновь стали довольно активно навязывать уже порядком подзабытый постулат о том, что, дескать, в позднесталинскую эпоху аналогичной реакционной лженаукой была объявлена и кибернетика, становление и развитие которой в послевоенный период традиционно связывают с именем известного американского философа и математика Норберта Винера, ставшего автором нашумевшей книги «Кибернетика, или управление и связь в животном и машине» (1948).

Между тем вопреки очень зыбкому утверждению господина В.В. Шилова,[197] заклеймившего своих старших коллег (Г.Н. Поваров, А.В. Шилейко, В.А. Торгашев[198]) ярлыком «мифотворцев», эта работа Н. Винера отнюдь не была сразу засекречена и отправлена в спецхран, и все, кто пожелал, смогли с ней спокойно ознакомиться и в оригинале, и в переводе на русский язык. Однако, как утверждает известный украинский философ В.Д. Пихорович,[199] «Кибернетика» Н. Винера на многих советских специалистов, реально занимавшихся проблемами вычислительной техники ещё с начала 1930-х гг., «произвела, скорее, отрицательное впечатление, поскольку в ней они увидели беспочвенные фантазии и оторванное от реалий тогдашней науки и техники философствование и необоснованные претензии на всеобщность методов частных наук». Но при этом совершенно неожиданно эта книга Н. Винера заинтересовала ряд советских учёных, которые к самой вычислительной технике никакого отношения не имели и потому были «склонны весьма преувеличивать её возможности» в области научного познания и практического применения. Именно они и сгруппировались вокруг учебного семинара старшего научного сотрудника Математического института АН СССР Алексея Андреевича Ляпунова и выступали самыми горячими защитниками кибернетики. Более того, как полагает тот же В.Д. Пихорович,[200] в самих буржуазных странах кибернетика, напротив, по сути, не успев появиться на свет, уже де-факто исчезла, превратившись в информатику или computer science. Кстати говоря, даже сам «отец кибернетики» господин Н. Винер с определённого времени стал выступать с серьёзными опасениями по поводу высказанных им же самим идей о возможности применения электронно-вычислительных машин для управления общественными процессами. Не говоря уж о том, что вопросами кибернетики как особой науки об управлении общественными процессами он к концу своей жизни просто перестал заниматься совсем.

Ни для кого не является большим секретом, что уже довольно давно целая когорта либеральных авторов (С.Э. Шноль, Д.А. Поспелов, В.В. Шилов, Л. Грэхэм[201]), не очень разбираясь в сути самой кибернетики, неустанно продолжают талдычить о том, что, дескать, все тогдашние партийные пропагандисты и их научная обслуга по прямой указке безмозглых партийных вождей, прежде всего самого И.В. Сталина, стали всячески гнобить одну из самых передовых научных дисциплин и отрицать наличие неких общих законов получения, хранения, переработки и передачи информации, утверждая, что эта лженаука была создана коварными империалистами с целью разжигания пожара новой мировой войны, маскировки неразрешимых классовых антагонизмов западных буржуазных государств, дезинформации мирового общественного мнения и т. д. Между тем хорошо известно, что И.В. Сталин был энциклопедически образованным человеком и, в отличие от сонма нынешних полуграмотных либералов, изучал труды многих выдающихся мыслителей прошлого и настоящего, в том числе знаменитые «Законы» Платона, работы А. Ампера, Дж. Максвелла и других великих европейских и русских учёных, и изначально всю систему управления страной строил на основе научного подхода, прежде всего марксистской диалектики, поэтому утверждать, что он преследовал эту научную дисциплину, просто абсурд.

Также хорошо известно, что уже после смерти И.В. Сталина, в августе 1955 г. в ведущем научном журнале «Вопросы философии» была опубликована статья «Основные черты кибернетики», написанная С.Л. Соболевым, А.И. Китовым и А.А. Ляпуновым. В начале этой статьи, реальным автором которой был руководитель Вычислительного центра (ВЦ-1) Министерства обороны СССР Анатолий Иванович Китов, говоря об общенаучном значении кибернетики, три учёных-математика отметили, что как новое научное направление, представлявшее собой совокупность разных точек зрения, теорий и гипотез, относящихся к общим вопросам управления и связи в автоматических машинах и живых организмах, кибернетика до сих пор, увы, не представляет достаточно стройной и отдельной научной дисциплины. Хотя в тот период уже определились три основных раздела кибернетики, каждый из которых имел самостоятельное значение: 1) теория информации, то есть в основном чисто статистическая теория обработки и передачи сообщений; 2) теория автоматических быстродействующих электронных счётных машин, выраженная как некая теория самоорганизующихся логических процессов, подобных процессам человеческого мышления и 3) теория систем автоматического управления, главным образом теория обратной связи, включающая в себя изучение с функциональной точки зрения процессов работы нервной системы, органов чувств и других органов живых организмов. То есть, иными словами, эти учёные мужи признали две непреложные истины: во-первых, кибернетика всё ещё не стала «отдельной научной дисциплиной» и, во-вторых, она составляет совокупность нескольких теорий, вобравших в себя элементы философии, логики, психологии, биологии, математики и других давно известных научных дисциплин.

Все современные антисталинисты, традиционно утверждая, что против кибернетики выступали в основном «придворные» философы и партийные пропагандисты, подтверждают этот тезис тем, что в «Философском словаре», вышедшем в 1954 г., была опубликована отдельная статья под названием «Кибернетика», в которой её назвали «лженаукой». Однако, как установил профессор В.Д. Пихорович,[202] из «достоверных источников, пожелавших остаться неизвестными», ему стало известно, что эта статья была написана Екатериной Алексеевной Шкабарой — заместителем директора Института точной механики и вычислительной техники, главой которого в то время был один из главных разработчиков первых советских электронно-вычислительных машин академик Сергей Алексеевич Лебедев, то есть чистый технарь, а не философ и пропагандист.

При этом заметим, что сам И.В. Сталин по проблемам кибернетики не высказывался вообще, так же как не выходило никаких Постановлений ЦК ВКП(б) и не проходило никаких общесоюзных конференций или дискуссий по данной проблематике, организованных аппаратом ЦК. Более того, как признают ряд либеральных авторов (Л. Грэхэм[203]), в 1950–1953 гг. по этой проблеме был опубликован всего ряд небольших статей, в том числе две статьи в «Литературной газете», принадлежавшие перу известного писателя Б.Н. Агапова («Марк III, калькулятор»), а также лингвопсихолога М.Г. Ярошевского («Кибернетика — „наука“ мракобесов»), и две статьи в журнале «Техника — молодёжи», автором которых был известный популяризатор науки К.А. Гладков («В джунглях американской науки» и «Кибернетика, или тоска по механическим солдатам»). Правда, господин В.В. Шилов,[204] традиционно заряженный особо буйным антисталинским пафосом и сознательным нагнетанием страстей на пустом месте, нещадно критикует старину Л. Грэхэма и уверяет, что: «во-первых, число только публикаций, целиком направленных против кибернетики, было в два раза большим — не менее девяти»; во-вторых, «любая публикация в печати, а уж тем более в центральных идеологических органах, рассматривалась как неукоснительное руководство к действию» и, наконец, «в-третьих, крайне наивно выглядит безапелляционное утверждение Л. Грэхэма, будто бы в начале 1950-х годов „худшие времена идеологического вторжения в советскую науку прошли“».

Между тем самой заметной публикацией, которая вышла уже после смерти И.В. Сталина, в мае 1953 г., стала статья «Кому служит кибернетика» в журнале «Вопросы философии», которая, по мнению того же В.Д. Пихоровича,[205] вероятнее всего, как раз и стала фактической основой для той самой статьи в «Философском словаре», о которой говорилось выше. Причём часть этой статьи, посвящённая собственно самой кибернетике, имеет следующую структуру: 1) описание огромного значения, которое имеет применение вычислительных машин для науки, техники и промышленного производства; 2) сетования (со ссылками на американских учёных) на то, что в США эти машины используются в основном только тамошним военным ведомством, и 3) критика претензий кибернетиков на то, что вычислительная машина де-факто представляет собой аналог человеческого мозга и что разница между мозгом человека и машиной носит исключительно количественный характер. Причём самое любопытное состояло в том, что критика Н. Винера и его коллег шла не с позиций марксистской философии, а исключительно с позиций павловского учения о высшей нервной деятельности человека.

Характерно также и то, что автор этой статьи не подписался собственным именем, а скрылся под псевдонимом Материалист. Профессор Д.А. Поспелов[206] объяснил это тем, что автор статьи «по-видимому, чувствовал некоторый страх», однако это объяснение лишено всякой логики, поскольку «придворные философы», как их именует сам Д.А. Поспелов, вряд ли могли кого-то испугаться, кроме своих кураторов из аппарата ЦК. Более разумно предположить, что автор этой статьи просто не хотел портить отношения с коллегами, поскольку даже самый поверхностный сравнительный анализ этой статьи и статьи из «Философского словаря» показывает, что вторая публикация представляла собой сжатую копию первой статьи, а посему можно предположить, что обе эти статьи принадлежат перу одного и того же автора, то есть не философа, а технаря.