Севий-то Никанор, отпущенник Марка, откажет: Севий Постумий зато, такой же Марк, согласится.

Некоторые передают, что из-за какого-то бесчестия он удалился в Сардинию и там кончил свои дни.

(6) Аврелий Опилл, отпущенник некоего эпикурейца, преподавал сперва риторику и, наконец, грамматику; но потом распустил школу и последовал за осужденным Рутилием Руфом в Азию, где жил вместе с ним до старости в Смирне. Он написал несколько разного рода ученых трудов; из них одно сочинение в девяти книгах он, по его словам, разумно разделил и озаглавил в соответствии с числом и именами Муз, так как под их покровительством находятся писатели и поэты. Прозвище его, как я заметил, во многих перечнях и заглавиях пишется с одной буквой Л[1436], но сам он в акростихе книжки под заглавием «Таблица» пишет его через две буквы.

(7) Марк Антоний Гнифон родился в Галлии в свободной семье, но был подкинут; вырастивший его отпустил приемыша на волю и дал ему образование; некоторые передают, что было это в Александрии, у Дионисия Скитобрахиона[1437], но я этому не верю, ибо это не согласуется с последовательностью времени. Говорят, что он обладал большим дарованием, исключительной памятью, знал греческий язык не хуже, чем латинский, а кроме того, душою был добр и мягок, никогда не договаривался о плате, но тем больше получал от щедрости учеников. Преподавал он сперва в доме божественного Юлия, когда тот был еще мальчиком, потом — в своем собственном. Преподавал и риторику, причем уроки красноречия давал ежедневно, а декламировал только раз в неделю[1438]. Говорят, что многие известные люди часто бывали у него в школе, в их числе и Марк Цицерон, даже когда он уже был претором. Написал он много, хотя жил не долее пятидесяти лет. Впрочем, Атей Филолог сообщает, что он оставил только две книги «О латинской речи», остальные же сочинения принадлежат не ему, а его ученикам: кое-где в них встречается и его собственное имя, как например…[1439]

(8) Марк Помпилий Андроник, родом сириец, был приверженцем эпикурейства, и поэтому считалось, что и грамматик он небрежный, и к руководству школой неспособен. Поэтому, когда он увидел, что в Риме его оттесняет не только Антоний Гнифон, но и другие, гораздо худшие грамматики, то он переехал в Кумы и там спокойно жил и много сочинял; но бедность и нищета его была так велика, что ему пришлось продать кому-то свое главное произведение, «Критику “Анналов” Энния», за 16 тысяч сестерциев; Орбилий говорит, что это он выкупил эти книги и позаботился, чтобы они стали известны под именем автора.

(9) Луций Орбилий Пупилл из Беневента, осиротевший, когда козни врагов в один день погубили обоих его родителей, на первых порах был мелким чиновником при магистратах, затем в Македонии дослужился до корникула[1440], а потом и до всаднического звания. По окончании военной службы он вернулся к занятиям, к которым питал немалую склонность еще в детстве; долгое время преподавал на родине, и лишь на пятидесятом году, в консульство Цицерона, переехал в Рим. Преподаванием своим он добился скорее славы, нежели выгоды, судя по тому, что уже глубоким стариком он пишет в одном сочинении, что живет в нищете под самой крышей. Издал он также книгу под заглавием «Страдание»[1441], в которой жалуется на обиды, доставляемые учителям пренебрежением и надменностью родителей. Нрава он был сурового, и не только по отношению к соперникам ученым, которых он поносил при каждом случае, а и по отношению к ученикам: о том свидетельствует и Гораций, называя его «драчливым»[1442], и Домиций Марс, когда пишет:

Те, которых Орбилий бивал и линейкой и плеткой.

Даже выдающихся людей не оставлял он в покое: когда он, еще находясь в неизвестности, давал показания в многолюдном суде, и Варрон Мурена, адвокат противной стороны, спросил его, чем он занимается и каким ремеслом живет, то он ответил: «Переношу горбатых от солнца в тень», — потому что Мурена был горбат[1443]. Жил он почти до ста лет, а перед смертью потерял память, как показывает стих Бибакула:

А где Орбилий, позабывший азбуку?

В Беневенте на капитолии, с левой стороны, показывают мраморную статую, которая изображает его сидящим, в греческом плаще, с двумя книжными ларцами рядом. Он оставил сына Орбилия, который также преподавал грамматику.

(10) Луций Атей Филолог, вольноотпущенник, родился в Афинах. Атей Капитон, известный правовед, говорит, что он был ритор среди грамматиков и грамматик среди риторов. О нем же упоминает Азиний Поллион в той книге, где он порицает сочинения Саллюстия за то, что они испорчены нарочито старинными словами: «В этом ему весьма содействовал Атей Претекстат, знаменитый латинский грамматик, впоследствии — ценитель и наставник декламаторов, за все за это назвавший себя Филологом». А сам он писал Лелию Герме: «Я достиг больших успехов в греческой науке и некоторых в латинской; я слушал Антония Гнифона и его наследника[1444], потом преподавал; был наставником многих знатных молодых людей, в том числе — братьев Клавдиев, Аппия и Пульхра, которых я даже сопровождал в провинцию». Имя Филолога, как кажется, он принял потому, что наподобие Эратосфена, который впервые приобрел это прозвище, он занимался многими и разнообразными науками. Это ясно видно из его сочинений: сохранилось их очень немного, однако об их обилии он свидетельствует в другом письме к тому же Герме: «Не забудь передать остальным нашу “Чащу”[1445], где мы, как тебе известно, собрали в восьмистах книгах материал разного рода». Он находился в лучших отношениях с Гаем Саллюстием и, после его смерти, с Азинием Поллионом: когда они приступали к сочинению истории, он составил для одного краткое изложение событий римской истории, из которых тот отбирал, что хотел, а для другого — руководство, как правильно писать. Тем удивительнее мнение Азиния, что Атей обычно собирал для Саллюстия старинные слова и выражения: ведь Азиний знал, что ему самому Атей советовал пользоваться речью обычной, общепринятой и естественной, особенно же избегать саллюстиевской темноты и смелости образов[1446].

(11) Публий Валерий Катон, по некоторым сообщениям, был вольноотпущенником некоего Бурсена из Галлии; но сам он в книжке под названием «Негодование»[1447] утверждает, что родился свободным, в детстве остался сиротой и поэтому во времена произвола при Сулле лишился отцовского наследства. Он учил многих и знатных лиц и считался искуснейшим наставником, особенно для тех, кто имел склонность к поэзии, что можно увидать хотя бы из таких стишков:

Лишь грамматик Катон, сирена римлян, И читает и создает поэтов.

Кроме грамматических сочинений он писал также поэмы, из которых особенно славятся «Лидия» и «Диана». «Лидию» упоминает Тицида:

Кто понимает, для тех «Лидия» — ценная вещь!

«Диану» — Цинна:

Пусть же в долгих веках живет «Диктинна»[1448] Катона!

Прожил он до глубокой старости, но в великой бедности, почти в нищете, и ютился в убогой хижине, после того как уступил свою тускуланскую виллу кредиторам, о чем пишет Бибакул:

Кто увидит у нашего Катона Домик, крытый раскрашенной дранкой, С парой грядок под стражею Приапа, — Подивится, какой такой наукой Он дошел до великого уменья Полуфунтом муки, да кочерыжкой, Да двумя виноградными гроздьями Пропитаться до старости глубокой.

И потом:

Друг мой Галл, а Катоново именье Все с торгов распродал заимодавец! Удивительно, как такой наставник, Знаменитый грамматик, стихотворец, Находивший решенья всех вопросов, Не нашел поручителя себе же, — То-то ум Зенодота, дух Кратеса!

(12) Корнелий Эпикад, вольноотпущенник диктатора Луция Корнелия Суллы и служитель при священнодействиях авгуров, был также любимцем его сына Фавста, и поэтому объявлял себя не иначе как отпущенником их обоих. Последнюю книгу сочинения Суллы о его деяниях, оставшуюся незавершенной, он дополнил сам.

(13) Стаберий Эрот, родом сириец[1449], купленный с торгов и отпущенный благодаря его ученым занятиям, обучал в числе прочих Брута и Кассия. Некоторые сообщают, что он был настолько благороден, что во времена Суллы безвозмездно и без всякого вознаграждения принимал в обучение детей репрессированных.

(14) Курций Никий долго состоял при Гнее Помпее и Гае Меммии; но когда он передал жене Помпея любовную записку Меммия, и она его выдала, Помпей на него рассердился и выгнал из своего дома. Он был близок к Цицерону, в письме которого[1450] к Долабелле вот что читаем о нем: «В Риме не происходит ничего такого, что ты, как я понимаю, желал бы знать, если только тебе не безынтересно, что я стал судьей между нашим Никием и Видием. Один, как я полагаю, предъявляет долговую расписку в двух строчках, другой, как Аристарх, отмечает их обелом[1451]. Мне, словно древнему критику, предстоит судить, подлинные они или подложные». И к Аттику: «Ты пишешь о Никии; если бы я был в состоянии наслаждаться его образованностью, я хотел бы видеть его больше, чем кого бы то ни было другого. Но уединение и бездеятельность — вот мой удел. Кроме того, ты знаешь слабость здоровья, изнеженность, привычный образ жизни нашего Никия. Зачем же мне утомлять его, если он не может меня обрадовать? Тем не менее, его желание приятно мне». Книгу Никия о Луцилии одобрял даже Сантра.

(15) Леней, вольноотпущенник Помпея Великого и спутник его почти во всех походах, после смерти его и его сыновей жил преподаванием; школа его была в Каринах[1452], возле храма Земли, в тех местах, где раньше был дом Помпеев. Он был так предан памяти своего патрона, что историка Саллюстия[1453], написавшего, что с виду Помпей был скромен, а в душе бесстыден, он обругал в жестокой сатире, заявляя, что тот — обжора, развратник, негодяй и бродяга, чудовище в жизни и в сочинениях, а сверх того — невежественный похититель выражений Катона и древних. Передают, что его захватили в рабство еще ребенком, но он бежал из оков на родину, а потом, изучив благородные науки, предложил за себя выкуп, но за дарования и ученость был отпущен на волю безвозмездно.

(16) Квинт Цецилий Эпирот, уроженец Тускула, был отпущенником римского всадника Аттика, с которым переписывался Цицерон, и учителем его дочери, жены Марка Агриппы. Отстраненный по подозрению в недостойных сношениях с ней, он переселился к Корнелию Галлу и жил с ним в большой близости; Август видел в этом одно из тягчайших преступлений Галла. После осуждения и смерти Галла он открыл школу, но брал в обучение лишь немногих, и не подростков, а только юношей[1454], — кроме тех случаев, когда положение отца не позволяло отказать. Говорят, что он первый начал без подготовки спорить по-латыни и первый стал читать с учениками Вергилия и других новых поэтов, о чем свидетельствует и стишок Домиция Марса[1455]:

Ты, Эпирот, кормилица новорожденных поэтов!

(17) Марк Веррий Флакк, вольноотпущенник, особенно прославился способом своего преподавания. Чтобы развить способности учеников, он имел обыкновение устраивать состязания между ними, подбирая равных по дарованию, причем предлагал не только предмет для сочинения, но и награду для победителя; наградой бывала какая-нибудь древняя книга, прекрасная или редкая. Поэтому Август избрал его наставником для своих внуков, и он со всей школой перебрался на Палатин, но с условием больше не принимать новых учеников; преподавал он там в атрии дома Катулов, который составлял тогда часть дворца, и получал в год сто тысяч сестерциев. Умер он в преклонном возрасте при Тиберии. Статуя его находится в Пренесте в верхней часта форума, невдалеке от полукруглого портика, где он вырезал для обозрения на мраморной доске составленный им календарь.

(18) Луций Крассиций из Тарента, вольноотпущенник, имел прозвище Пасикл, но вскоре переименовал себя в Пансу. Сначала он был близок к сцене и помогал мимографам, затем преподавал в школе[1456] и, наконец, издав комментарий к «Смирне»[1457], прославился настолько, что об этом писали так:

Только Крассицию Смирна доверить судьбу согласилась: Прочь, неученые, прочь — это союз не для вас! Только Крассиция Смирна своим объявит супругом: Тайна ее красоты ведома только ему.

Однако, будучи уже наставником многих знатных особ, в том числе Юла Антония, сына триумвира, и соперничая уже с самим Веррием Флакком, он вдруг распустил школу и примкнул к ученикам философа Квинта Секстия.

(19) Скрибоний Афродисий, раб и ученик Орбилия, впоследствии был выкуплен и отпущен на волю Скрибонией, дочерью Либона, разведенной женой Августа; он преподавал одновременно с Веррием и даже написал возражение на его книги «О правописании», не упустив случая задеть его нрав и научные занятия.

(20) Гай Юлий Гигин, вольноотпущенник Августа, по происхождению испанец (хотя некоторые считают, что он был александрийцем и что его привез ребенком в Рим Цезарь после взятия Александрии), был прилежным слушателем и подражателем греческого грамматика Корнелия Александра, которого многие называют Полигистором за его осведомленность в области древностей, а некоторые — Историей. Он заведовал Палатинской библиотекой[1458], но это не мешало ему иметь много учеников. Был он очень близок с поэтом Овидием и историком Клодием Лицином, консуляром; последний сообщает, что Гигин умер в крайней бедности и что он до последних дней помогал ему своими средствами. Отпущенником его был Юлий Модест, следовавший по стопам патрона в учености и в занятиях.

(21) Гай Мелисс из Сполеция был свободнорожденным, но его родители, поссорившись, подкинули его. Стараниями и заботой воспитателя он приобрел глубокие знания и был подарен Меценату в качестве грамматика. Когда он увидел, что Меценат к нему благоволит и относится дружески, то, хотя мать и признала его, он остался в рабстве, предпочитая настоящее свое положение тому, какое следовало ему по происхождению. За это он вскоре был отпущен на волю и даже вошел в доверие к Августу. По распоряжению Августа он принял на себя приведение к порядок библиотеки в портике Октавии[1459]. На шестидесятом году, по его собственным словам, он решил сочинить книжки «Безделок», которые теперь называются «Шутками», и составил их сто пятьдесят, а впоследствии прибавил к ним и новые, различного содержания. Он создал и новый род тогат, назвав их трабеатами[1460].

(22) Марк Помпоний Марцелл, докучнейший блюститель латинского языка, в одной защитительной речи (ибо иногда он вел и судебные дела) так долго разбирал допущенную противником погрешность в языке, что Кассий Север, обратясь к судьям, попросил отсрочки, чтобы его подзащитный мог нанять себе другого грамматика, так как, по-видимому, предметом дальнейших прений будет не справедливость, а погрешность в языке. Он же сказал, порицая одно выражение в речи Тиберия, тогда как Атей Капитон утверждал, что оно истинно латинское, а если и нет, то благодаря императору станет таковым: «Лжет Капитон; ты можешь, Цезарь, дать право гражданства людям, но не слову». На то, что когда-то он был кулачным бойцом, указывает Азиний Галл в эпиграмме на него:

«Голову влево!»[1461] — учил, а теперь языку обучает: Как хорошо языку в пасти, беззубой от драк!

(23) Квинт Реммий Палемон из Виценции был доморощенным рабом одной женщины; говорят, что сначала он был ткачом, а потом приобрел знания, сопровождая хозяйского сына в школу. Впоследствии, отпущенный на волю, он преподавал в Риме и считался первым среди грамматиков, хотя был запятнан всеми пороками и хотя Тиберий, а затем Клавдий во всеуслышанье предупреждали, что ему меньше, чем кому-нибудь, можно доверить воспитание мальчиков и юношей. Но он привлекал людей как острой памятью, так и легкостью речи; он даже сочинял стихи без подготовки и писал их разными необычными размерами. Был он так заносчив, что Марка Варрона обзывал свиньей; провозглашал, что с ним науки родились и с ним умрут; что имя его упоминается в «Буколиках» не случайно, ибо Вергилий предугадывал, что будет некий Палемон[1462] судьей всех поэтов и поэм; хвастался даже тем, что однажды разбойники не тронули его из уважения к его славе. Он вел настолько роскошную жизнь, что принимал ванну по несколько раз в день, и ему даже не хватало доходов, хотя он и получал четыреста тысяч в год от школы и почти столько же от личного имущества: о последнем он очень заботился, содержал несколько портняжных мастерских и обрабатывал свои поля так, что посаженные его рукой лозы приносили, как известно, по 360 гроздьев[1463]. Он пылал исключительной, вплоть до неприличия[1464] страстью к женщинам; говорят также, что один человек, которого он преследовал поцелуями, когда тот не мог убежать от него в толпе, так съязвил ему в ответ: «Разве ты хочешь, учитель, обсасывать каждого, как только увидишь, что он торопится?»

(24) Марк Валерий Проб из Берита долгое время добивался чина центуриона и, наконец, наскуча этим, занялся науками. В провинции у грамматиста он прочитал когда-то несколько старых книг — там до сих пор жива память о древних, еще не совсем исчезнувшая, как в Риме. Теперь он прилежно вернулся к ним, а затем пожелал познакомиться и с другими; и хотя все относились к этому презрительно и считали чтение скорее позором, чем славой и пользой, он остался при своем решении. Собрав много рукописей, он их тщательно исправил, разметил и снабдил примечаниями; занимался он только этой и никакой другой отраслью грамматики. У него было несколько скорее последователей, чем учеников[1465]: он никогда не преподавал так, чтобы слыть учителем, а вместо того обычно беседовал с одним-двумя, самое большее с тремя-четырьмя из них, отдыхая с ними в послеполуденные часы и между долгими и скучными беседами что-нибудь читая, да и то редко. Изданные им работы немногочисленны, невелики и посвящены мелким частным вопросам. Впрочем, он оставил отличный сборник наблюдений над речью древних.

О РИТОРАХ

(25) Риторика у нас вошла в употребление поздно, как и грамматика, и даже с большим трудом, так как известно, что одно время заниматься ею было прямо воспрещено. Чтобы никто не усомнился в этом, приведу старинное постановление сената и далее цензорский эдикт[1466]: «В консульство Гая Фанния Страбона и Марка Валерия Мессалы претор Марк Помпоний внес в сенат предложение; обсудив вопрос о философах и риторах, постановили об этом, чтобы претор Марк Помпоний позаботился и обеспечил, как того требуют интересы государства и его присяга, чтобы их больше не было в Риме». О том же самом спустя некоторое время цензоры Гней Домиций Агенобарб и Луций Лициний Красс издали такой эдикт: «Дошло до нас, что есть люди, которые завели науку нового рода, к ним в школы собирается юношество, они приняли имя латинских риторов, и там-то молодые люди бездельничают целыми днями. Предками нашими установлено, чему детей учить и в какие школы ходить; новшества же, творимые вопреки обычаю и нраву предков, представляются неправильными и нежелательными. Поэтому считаем необходимым высказать наше мнение для тех, кто содержит школы, и для тех, кто привык посещать их, что нам это не угодно».

Постепенно риторика оказалась полезной и честной наукой, и многие стали искать в ней опоры и славы. Цицерон декламировал по-гречески до самого своего преторства[1467], а по-латыни — даже в более пожилом возрасте, вместе с консулами Гирцием и Пансой, которых он называл своими учениками и взрослыми детьми. Гней Помпей, как передают некоторые историки, перед самой гражданской войной повторял декламационные приемы, чтобы ему легче было выступать против Гая Куриона, дерзкого юноши, защищавшего дело Цезаря; и Марк Антоний и Август[1468] не отказывались от этого даже во время Мутинской войны. Император Нерон декламировал перед народом в первый же год своего правления и еще два раза до того. Многие ораторы даже издавали свои декламации. Все это возбудило у людей немалое усердие, явилось огромное множество ученых и преподавателей, и они имели такой успех, что иные за низменного состояния достигали сенатского сословия и высших должностей.

Но способ преподавания не был одинаковым у всех и неизменным у каждого, потому что всякий упражнял учеников на разные лады. Был обычай каждый раз по-разному украшать речения образами, примерами[1469] и притчами, а повествование вести то вкратце и сжато, то многословно и обильно; иногда перелагали греческие сочинения и восхваляли или порицали великих мужей: даже указывали на некоторые порядки общественной жизни как на полезные и необходимые или как ненужные и пагубные; часто обосновывали или опровергали достоверность сказаний — греки называют упражнения такого рода «анаскевами» и «катаскевами»; наконец, все это постепенно вышло из употребления, будучи вытеснено контроверсиями[1470].

Темы старинных контроверсий извлекались или из истории, как иногда делается до сих пор, или из действительных событий недавней современности; обычно, предлагая их, сохраняли даже называния местностей. По крайней мере, таковы те из них, которые были собраны и изданы; из их числа не лишним будет привести один-два примера дословно.

«Однажды летом молодые люди пришли из Рима в Остию, вышли на берег, встретили рыбаков, вытягивавших сеть, и договорились, что купят улов за столько-то. Заплатили деньги, долго ждали, пока вытянут сеть; когда вытянули, в сети оказалась не рыба, а зашитая корзина с золотом. Покупатели утверждают, что улов принадлежит им, рыбаки — что им».

«Работорговец, сгоняя с корабля в Брундизии партию рабов, из страха перед сборщиками пошлины надел на красивого и дорого стоившего мальчика буллу и претексту[1471]; обман легко удалось скрыть. Пришли в Рим, дело раскрылось, мальчик требует свободы, так как он-де получил ее по воле господина».

В старину такие упражнения назывались по-гречески «синтесы», потом стали называться контроверсиями. Темы их или выдумывались, или заимствовались из судебной практики.

Знаменитые преподаватели, о которых сохранилась память, были, как кажется, только следующие.

(26) Луций Плотий Галл. О нем так сообщает Цицерон в письме к Марку Титиннию[1472]: «Помню, когда мы были детьми, некий Плотий впервые начал обучать по-латыни. К нему стекались ученики, потому что все, кто отличался прилежанием, занимались у него, и я жалел, что для меня это невозможно. Впрочем, утешало меня мнение виднейших ученых, что греческие упражнения могут развить дарование еще лучше». На него же — ибо жил он очень долго — указывает Марк Целий в той речи, где он защищался от обвинения в насилии; он заявляет, что Плотий составил для Атратина, Целиева обвинителя, но не упоминает его имени, а обзывает его ячменным ритором и издевается над его напыщенностью, пустотой и убожеством.

(27) Луций Вольтацилий Пилут, как рассказывают, был рабом-привратником и даже, по древнему обычаю, был прикован на цепь; потом, освобожденный за дарования и любовь к наукам, он помогал своему патрону составлять судебные обвинения. Затем, занявшись риторикой, он учил Гнея Помпея Великого, и во многих книгах изложил деяния его отца и его собственные. По мнению Корнелия Непота, он первый из всех вольноотпущенников взялся за сочинение истории, а до того времени этим обычно занимались только высокопоставленные лица.

(28) Марк Эпидий, слывший клеветником, открыл риторическую школу и обучал в числе прочих Марка Антония и Августа; однажды, когда последние упрекали Гая Каннуция в том, что в государственных делах он был ревностным приверженцем консуляра Исаврика, Каннуций ответил: «Предпочитаю быть учеником Исаврика, чем клеветника Эпидия». Этот Эпидий хвастался происхождением от Гая Эпидия Нуцерина[1473], который, по древнему преданию, бросился в реку Сарн и исчез, а потом вдруг явился с золотыми рогами и был причислен к богам.

(29) Секст Клодий из Сицилии, преподаватель как латинского, так и греческого красноречия, подслеповатый и острый на язык, утверждал, что испортил себе глаза[1474] из-за дружбы с триумвиром Марком Антонием; он же говорил, что Фульвия, жена Антония, одна щека которой была припухлой, искушает его испытать остроту своего стиля[1475]. Но Антоний от этого любил его не меньше, если не больше. Когда он стал вскоре консулом, Клодий получил от него богатый подарок, судя по тому, что говорит против него Цицерон в Филиппиках[1476]: «Шутки ради ты призываешь учителя, которого ты и твои собутыльники считают ритором и которому ты дозволил говорить против тебя что угодно, — бесспорно, человека ядовитого, хотя не так уж трудно говорить речи против тебя и твоих, — и какая же этому ритору дана награда? Слушайте, слушайте, отцы сенаторы, узнавайте о язвах государства! Две тысячи югеров леонтинского поля[1477] назначил ты ритору Сексту Клодию, да еще свободного от податей, так что даже за такую цену не научился ты здравому смыслу».

(30) Гай Альбуций Сил[1478] из Новарии, будучи в родном городе эдилом, однажды правил суд; но те, против кого он вынес решение, согнали его с судейского места пинками. Возмущенный этим, он тотчас отправился за ворота и далее в Рим. Там он был принят в кружке оратора Планка, который имел обыкновение перед своей декламацией выпускать какого-нибудь другого оратора; взяв эту роль на себя, Альбуций так ее выполнил, что Планк вынужден был молчать, не смея с ним соперничать. Прославившись этим, он завел собственную школу и обычно, объявив тему контроверсии, приступал к ней сидя, а затем постепенно разгорячался и заканчивал стоя. Декламировал он на разный лад — то пышно и с блеском, то сжато, неизменно и чуть ли не площадными словами, чтобы не показаться педантом. Вел он и судебные дела, но очень редко, выступая только в важнейших процессах и только с заключительными речами. Потом он покинул форум, отчасти из стыда, отчасти из боязни. Дело в том, что однажды перед центумвирами, браня противника за нечестие по отношению к родителям, он воскликнул фигурально, как бы предлагая ему возможность поклясться[1479]: «Клянись останками отца твоего и матери, которые лежат без погребения!» — и так далее в этом духе. Тот принял предложение, судьи не возражали, и Альбуций проиграл дело, за что и подвергся жестоким нападкам. В другой раз в Медиолане, перед проконсулом Луцием Пизоном, защищая обвиняемого в убийстве с таким успехом, что ликторам приходилась сдерживать восторг присутствующих, он разгорячился до того, что стал оплакивать участь Италии, как бы снова обращенной в провинцию, и воззвал к Марку Бруту, статуя которого стояла тут же, именуя его «законов и свободы зиждителем и блюстителем», за что едва не поплатился. Уже в старости, страдая язвою, он вернулся в Новарию; созвав народ и объяснив ему в длинной и нелепой речи, почему он решил умереть, он уморил себя голодом.

Из книги «О поэтах»

ГОРАЦИЙ[1480]

(1) Квинт Гораций Флакк из Венузии был сыном вольноотпущенника, собиравшего деньги на аукционах, как сообщает сам Гораций; впрочем, многие считают его торговцем соленою рыбою, и кто-то даже попрекал Горация в перебранке: «сколько раз видел я, как твой отец рукавом нос утирал!»[1481] Будучи вызван во время филиппийской войны командующим Марком Брутом, Гораций дослужился в ней до звания военного трибуна; а когда его сторона была побеждена, он, добившись помилования, устроился на должность писца в казначействе. И войдя в доверие сперва к Меценату, а вскоре — и к Августу, он стал не последним другом обоих.

(2) Как любил его Меценат, достаточно свидетельствует такая эпиграмма:

Если пуще я собственного брюха Не люблю тебя, друг Гораций, — пусть я Окажусь худощавее, чем Нинний[1482], —

а еще больше — такой последний его завет, обращенный к Августу: «О Горации Флакке помни, как обо мне».

(3) Август также предлагал ему место своего письмоводителя, как это видно из следующего письма его к Меценату: «До сих пор я сам мог писать своим друзьям; но так как теперь я очень занят, а здоровье мое некрепко, то я хочу отнять у тебя нашего Горация. Поэтому пусть он перейдет от стола твоих нахлебников к нашему царскому столу и пусть поможет нам в сочинении писем». И даже когда Гораций отказался, он ничуть на него не рассердился и по-прежнему навязывал ему свою дружбу. (4) Сохранились письма, из которых я приведу в доказательство небольшие отрывки: «Располагай в моем доме всеми правами, как если бы это был твой дом: это будет не случайно, а только справедливо, потому что я хотел, чтобы между нами были именно такие отношения, если бы это допустило твое здоровье». И в другом месте: «Как я о тебе помню, можешь услышать и от нашего Септимия, ибо мне случилось при нем высказывать мое о тебе мнение. И хотя ты, гордец, относишься к нашей дружбе с презрением, мы со своей стороны не отплатим тебе надменностью». Кроме того, среди прочих шуток он часто называл Горация чистоплотнейшим распутником и милейшим человечком и не раз осыпал его своими щедротами.

(5) Сочинения же Горация так ему нравились, и он настолько был уверен в том, что они останутся в веках, что поручил ему не только сочинение столетнего гимна, но и прославление победы его пасынков Тиберия и Друза[1483] над винделиками, и для этого заставил его к трем книгам стихотворений после долгого перерыва прибавить четвертую. А прочитав некоторые его «Беседы»[1484], он таким образом жаловался на то, что он в них не упомянут: «Знай, что я на тебя сердит за то, что в стольких произведениях такого рода ты не беседуешь прежде всего со мной. Или ты боишься, что потомки, увидев твою к нам близость, сочтут ее позором для тебя?» И добился послания к себе, которое начинается так:

Множество, Цезарь, трудов тяжелых выносишь один ты: Рима державу оружьем хранишь, добронравием красишь, Лечишь законами ты: я принес бы народному благу Вред, у тебя если б время я отнял беседою долгой[1485].

(6) С виду Гораций был невысок и тучен: таким он описывается в его собственных сатирах[1486] и в следующем письме от Августа: «Принес мне Онисий твою книжечку, которая словно сама извиняется, что так мала; но я ее принимаю с удовольствием. Кажется мне, что ты боишься, как бы твои книжки не оказались больше тебя самого. Но если рост у тебя и малый, то полнота немалая. Так что ты бы мог писать и по целому секстарию[1487], чтобы книжечка твоя была кругленькая, как и твое брюшко». В делах любовных, судя по рассказам, был он неумерен, и говорят, что со своими любовницами он располагался в спальне, разубранной зеркалами, с таким расчетом, чтобы везде, куда ни взглянуть, отражалось бы их соитие. (7) Жил он, главным образом, в уединении, в своей сабинской или тибуртинской деревне: дом его до сих пор показывают около тибуртинской рощи[1488].

В мои руки попали также и элегии под именем Горация, и послание в прозе[1489], где он как бы представляется Меценату, но и то и другое я считаю неподлинным, потому что слог в элегиях груб, а в послании даже темен; а этот недостаток меньше всего свойствен Горацию.

(8) Родился[1490] он в шестой день до декабрьских ид, в консульство Луция Котты и Луция Торквата; умер[1491] в пятый день до декабрьских календ, в консульство Гая Марция Цензорина и Гая Азиния Галла, в Риме через пятьдесят девять дней после смерти Мецената[1492], на пятьдесят седьмом году жизни. Наследником своим он вслух объявил Августа, так как, мучимый приступом болезни, был не в силах подписать таблички завещания. Погребен и зарыт на окраине Эсквилина, подле гробницы Мецената.

ТЕРЕНЦИЙ[1493]

(1) Публий Теренций Афр, уроженец Карфагена, был в Риме рабом у сенатора Теренция Лукана; за одаренность и красоту он получил у него образование как свободный человек, а вскоре и вовсе был отпущен на волю. Некоторые думают, что он был пленником, но Фенестелла указывает, что это невозможно, ибо он и родился и умер в промежутке между концом Второй пунической войны и началом Третьей[1494]; не мог он также быть захвачен у нумидов или гетулов и попасть к римскому полководцу, потому что торговые сношения между италийцами и африканцами начались только после разрушения Карфагена.

Он был в дружбе со многими знатными людьми, особенно же со Сципионом Африканским и Гаем Лелием. Думают, что он привлек их своей красотой; впрочем, Фенестелла и это оспаривает, утверждая, что Теренций был старше их обоих, хотя и Непот считал их всех сверстниками, и Порций подозревал их в любовной связи, говоря об этом так:

Он, похвал развратной знати лживых домогавшийся, Он, впивавший жадным слухом мненья Сципионовы, Он, обедавший у Фила и красавца Лелия, Он, чьей на Альбанской вилле наслаждались юностью, — С высоты блаженства снова пав в пучину бедности, С глаз долой скорее скрылся в Грецию далекую И в Стимфале аркадийском умер, не дождавшися Помощи от Сципиона, Лелия иль Фурия, Между тем как эти трое жизнь вели привольную. Даже домика не нажил он у них, куда бы раб Принести бы мог известье о конце хозяина[1495].

(2) Он написал шесть комедий. Когда он предложил эдилам первую из них, «Девушку с Андроса»[1496], ему велели прочесть ее Цецилию. Говорят, что он явился к нему во время обеда, бедно одетый, и сидя на скамейке возле обеденного ложа, прочел ему начало пьесы; но после первых же строк Цецилий пригласил его возлечь и обедать с ним вместе, а потом выслушал все остальное с великим восторгом. Как эта, так и пять последующих комедий понравились также и публике, хотя Волкаций, перечисляя их, и пишет:

«Свекровь»[1497], шестая пьеса — исключение.

«Евнух» был даже поставлен два раза в один день и получил такую награду, какой никогда не получала ничья комедия — 8000 сестерциев, так что об этом сообщается и в подзаголовке[1498]. А начало «Братьев» Варрон даже предпочитает началу Менандра.

(3) Небезызвестно мнение, будто Теренцию помогали писать Лелий и Сципион. Теренций и сам содействовал такой молве, почти не пытаясь этого отрицать, — например, в прологе «Братьев»[1499] он пишет:

…А что твердят Завистники о том, что люди знатные Являются помощниками автору И разделяют труд его писательский, — Им это бранью самой сильной кажется, А автору — хвалою величайшею: Для тех людей он, значит, привлекателен Которые и вам всем привлекательны, И городу всему, — ведь к их-то помощи В войне ли, в мире, в важных ли делах каких, Забывши гордость, всяк прибегнул в свой черед.

По-видимому, сам он защищался столь нерешительно только потому, что знал, что такая молва приятна Лелию и Сципиону; однако она распространялась все шире, и дошла до позднейшего времени. Гай Меммий в речи, произнесенной в свою защиту, говорит: «Публий Африканский, пользуясь личиной Теренция, ставил на сцене под его именем пьесы, которые писал дома для развлечения». Непот передает, ссылаясь на достоверный источник, рассказ о том, как однажды в Путеоланском поместье в мартовские календы[1500] жена Лелия попросила мужа не опаздывать к обеду, но он велел не мешать ему; а потом, войдя в столовую позже обычного, заявил, что редко случалось ему так хорошо писать; его попросили прочесть написанное, и он произнес стихи из «Самоистязателя»[1501]:

Сир, обещав мне десять мин, завлек довольно дерзко Меня сюда…

(4) Сантра полагает, что если бы Теренций и нуждался в помощниках при сочинении, то он обращался бы не к Сципиону и Лелию, которые были еще юношами, а скорее к Гаю Сульпицию Галлу, человеку ученому, в чье консульство он впервые выступил с комедией на Мегалесийских играх[1502], или к Квинту Фабию Лабеону или Марку Попилию, которые оба были консулярами и поэтами; потому-то он и указывает, что ему, по слухам, помогали не юноши, а зрелые люди, чью помощь народ испытал «в войне ли, в мире, в важных ли делах каких».

Издав эти комедии, в возрасте не более двадцати пяти лет, он уехал из Рима — то ли для развлечения, то ли избегая сплетен, будто он выдает чужие сочинения за свои, то ли для ознакомления с бытом и нравами греков, которые он описывал слишком неточно, — и более туда не воротился. Волкаций так сообщает о его кончине:

Поставив шесть комедий, Афр покинул Рим, И с той поры, как он отчалил в Азию, Его никто не видел: вот конец его.

(5) Квинт Косконий говорит, что он погиб в море[1503], возвращаясь из Греции со ста восемью комедиями[1504], переделанными из менандровых. Остальные сообщают, что он умер в аркадийском Стимфале или на Левкаде, в консульство Гнея Корнелия Долабеллы и Марка Фульвия Нобилиора, заболев от горя и уныния, когда погибли его вещи, посланные вперед с кораблем, и среди них его новые пьесы.

Был он, говорят, среднего роста, стройный и смуглый. После него осталась дочь, которая потом вышла замуж за римского всадника, а также двадцать югеров сада по Аппиевой дороге возле храма Марса. Тем удивительней, что Порций пишет:

…не дождавшися Помощи от Сципиона, Лелия иль Фурия, — Даже домика не нажил он у них, куда бы раб Принести бы мог известье о конце хозяина.

Афраний ставит Теренция выше всех остальных комиков, заявляя в комедии «Компиталии»:

Теренцию не назову подобного.

Волкаций[1505], напротив, считает его ниже не только Невия, Плавта и Цецилия, но и Лициния с Атилием. Цицерон в сочинении «Луг»[1506] так восхваляет Теренция:

Также и ты, о Теренций, который изысканным слогом Преобразив и латинскою выразив речью, Менандра К нам, сидящим вокруг, сдержав дыханье, выводишь, Ты, который так часто изящен и всюду приятен.

А Гай Цезарь так:

Также и ты, о полу-Менандр, стоишь по заслугам Выше всех остальных, любитель чистейшего слога. Если бы к нежным твоим стихам прибавилась сила, Чтобы полны они были таким же комическим духом, Как и у греков, и ты не терялся бы, с ними равняясь! Этого ты и лишен, и об этом я плачу, Теренций.

ВЕРГИЛИЙ[1507]

(1) Публий Вергилий Марон, мантуанец, происходил от самых скромных родителей. В частности, отца его некоторые считают ремесленником-горшечником; по мнению же большинства, он служил сперва поденщиком у рассыльного Магия, благодаря усердию вскоре стал его зятем и потом, скупая добротные леса и разводя пчел, сильно приумножил небольшое состояние.

(2) Вергилий родился в октябрьские иды[1508], в первое консульство Гнея Помпея Великого и Марка Лициния Красса, в деревне, называемой Анды[1509], неподалеку от Мантуи. (3) Матери его во время беременности приснилось, будто она родила лавровую ветвь, которая, коснувшись земли, тут же пустила корни и выросла в зрелое дерево со множеством разных плодов и цветов. На следующий день, направляясь с мужем в ближнюю деревню, она свернула с пути и в придорожной канаве[1510] разрешилась от бремени. (4) Говорят что ребенок, родившись, не плакал, и лицо его было спокойным и кротким: уже это было несомненным указанием на его счастливую судьбу. (5) Другим предзнаменованием было то, что ветка тополя, по местному обычаю сразу посаженная на месте рождения ребенка, разрослась так быстро, что сравнялась с тополями, посаженными намного раньше; это дерево было названо «деревом Вергилия» и чтилось как священное беременными и роженицами, благоговейно дававшими перед ним и выполнявшими свои обеты.

(6) Детство до самого совершеннолетия провел он в Кремоне. Мужскую тогу он надел пятнадцати лет от роду[1511], в год, когда вторично были консулами те, в чье первое консульство он родился; и случилось так, что в тот же самый день умер поэт Лукреций. (7) Из Кремоны Вергилий переехал в Медиолан, а вскоре затем в Рим.

(8) Он был большого роста, крупного телосложения, лицом смуглый, походил на крестьянина и не отличался крепким здоровьем; особенно страдал он животом, горлом, головной болью и часто пускал себе кровь. (9) Умеренный в пище и вине, он питал любовь к мальчикам, и особенно любил Цебета и Александра, которого ему подарил Азиний Поллион и который во второй эклоге «Буколик» назван Алексидом; оба были хорошо образованны, а Цебет даже писал стихи. Распространено мнение, что он был также в связи с Плотией Гиерией[1512]. (10) Но Асконий Педиан утверждает, что она сама часто рассказывала, как Варий прямо предлагал Вергилию сожительство с нею, но тот решительно отказался. (11) В остальном он был всю жизнь так чист и речью и мыслью, что в Неаполе его обычно называли Парфением[1513]; а когда он, приезжая изредка в Рим, показывался там на улице и люди начинали ходить за ним по пятам и показывать на него, он укрывался от них в ближайшем доме. (12) Он не решился даже принять по предложению Августа имущество одного изгнанника.

(13) Благодаря щедротам друзей его состояние достигало десяти миллионов сестерциев; кроме того, у него был дом на Эсквилине, около садов Мецената, хотя он и предпочитал проводить время в Кампании и Сицилии. (14) Уже в зрелом возрасте он лишился родных, и среди них — ослепшего отца и двух единокровных братьев, маленького Силона и взрослого Флакка, которого он оплакивает под именем Дафниса[1514]. (15) В своих занятиях он уделял внимание медицине и, особенно, математике. Вел он также и судебное дело, но только одно и только один раз, (16) потому что, по словам Мелисса, речь его была слишком медлительна, и он даже казался невеждою.

(17) Обратился к поэзии он еще в детстве, когда сочинил двустишие про школьного учителя Баллисту, побитого камнями за то, что он слыл разбойником:

Здесь, под грудой камней, лежит погребенный Баллиста, Путник, и ночью и днем стал безопасен твой путь.

Затем он сочинил «Смесь», «Приапеи», эпиграммы, «Проклятия»[1515] и, в возрасте шестнадцати лет[1516], «Скопу» и «Комара». (18) Содержание «Комара» таково. Пастух, утомленный зноем, заснул, и к нему подползла змея; но с болота прилетел комар и ужалил пастуха между висков. Пастух тут же раздавил комара, убил змею и поставил комару могильный памятник, написав на нем такое двустишие[1517]:

Малый комар, по заслугам тебе воздает погребенье Пастырь, блюдущий стада, тебе обязанный жизнью.

(19) Написал он также «Этну», о чем, впрочем, существуют различные мнения.

Вскоре затем он начал описывать римские деяния[1518], но, не решившись посягнуть на такой предмет, обратился к «Буколикам», желая, главным образом, прославить Азиния Поллиона, Альфена Вара и Корнелия Галла, которые спасли его от разорения, когда после битвы при Филиппах по приказу триумвиров производился раздел полей за Падом между ветеранами. (20) Затем он сочинил «Георгики» в честь Мецената, за то, что тот, еще мало его зная, помог ему защититься от насилий одного ветерана, который чуть не убил его, сражаясь за поле. (21) Наконец, он приступил к «Энеиде», которая по богатству и разнообразию содержания не уступает обеим поэмам Гомера, а кроме того, повествует о героях и делах как греческих, так и римских и, в частности, о начале города Рима и рода Августа, к чему он особенно стремился.

(22) Говорят, что когда он писал «Георгики», то обычно каждое утро сочинял по многу стихов и диктовал их, а потом в течение дня переделками сокращал их до очень немногих, остроумно говоря, что он рождает свою поэму, как медведица, облизывая строчки, пока они не примут должного вида[1519]. (23) «Энеиду» он сперва изложил прозой и разделил на двенадцать книг, а затем стал сочинять ее по частям, когда что хотелось, не соблюдая никакого порядка. (24) А чтобы не мешать вдохновению, он иное оставлял недоделанным, иное лишь как бы намечал легко набросанными стихами, шутливо говоря, что ставит их вместо подпорок, чтобы поддержать свое произведение, пока не будут воздвигнуты крепкие колонны. (25) «Буколики»[1520] он сочинял три года, «Георгики»[1521] — семь, «Энеиду»[1522] — одиннадцать лет. (26) «Буколики», явившись в свет, имели такой успех, что даже певцы нередко исполняли их со сцены. (27) «Георгики» он читал Августу четыре дня подряд, когда тот, возвращаясь после победы при Акции, задержался в Ателле, чтобы полечить горло; а когда у него уставал голос, его сменял Меценат. (28) Читал Вергилий приятно и с удивительным изяществом. (29) По словам Сенеки, поэт Юлий Монтан не раз говорил, что охотно похитил бы кое-что у Вергилия, если бы мог при этом похитить его голос, облик и жесты: ибо одни и те же стихи в его собственном произношении звучали прекрасно, а без него были пустыми и вялыми.