Воспитание дикости. Как животные создают свою культуру, растят потомство, учат и учатся

Сегодня, опустив за борт гидрофон на 11-й раз, мы слышим чьи-то необычные свисты. Далеко. Они едва различимы за плеском волн. Так, погодите… и еще что-то. Быстрые короткие щелчки.

В полумиле от нас небольшой кит высовывает из воды голову, осматривается. Мы подбираемся ближе. Их здесь десятка три – совсем небольшие существа, меньше трех метров в длину. Окраска темная, головы широкие.

Их я тоже вижу впервые – это бесклювые дельфины. Вышли на охоту погонять рыбью мелочь. Рыба, спасаясь, выпрыгивает из воды, и я различаю черную полоску, бегущую от ее спинки к нижней лопасти хвостового плавника. Это красный каранкс. На нас тут же налетают птицы: они суетливо кружат над дельфинами, то и дело стремительно ныряя в воду. Глупые крачки, бурокрылые и королевские крачки, а еще фрегаты. Миг – и вокруг нас кипит настоящее неистовство.

Совсем недалеко показывается еще один дельфин и принимается прыгать – раз за разом, без передышки. Умопомрачительно высоко. Он взлетает и взлетает крутой дугой, вершина которой оказывается намного выше линии горизонта. Шейн высказывает догадку, что это малайзийский дельфин, потому что «они часто держатся вместе с бесклювыми».

Такое впечатление, что прыгун позвал друзей – вот уже около 30 малайзийских дельфинов внезапно выскакивают словно из ниоткуда, сверкая розовыми животами среди однородно темных бесклювых дельфинов. Что это – игра? Или конкуренция за пищу? Или разные виды дельфинов чем-то полезны друг другу? Каждый новый факт влечет за собой только множество вопросов.

Мы уже направляемся домой после долгого дня, столь насыщенного встречами с морскими млекопитающими, когда нас вновь окружает большое стадо дельфинов с множеством детенышей. Еще один вид – пантропический пятнистый дельфин, «пантроп» на жаргоне морских биологов. Дельфинам хочется прокатиться на волне, которую поднимает рассекающий воду нос нашей лодки, и спрашивать разрешения они не собираются. Собственно, примерно так и выглядит свобода. Я наблюдаю, как они прошивают прозрачную воду, то чуть ускоряясь, то притормаживая. Они прыгают, и ныряют, и ложатся на бок, чтобы посмотреть на нас, а мы смотрим на них. Пятнистый узор на коже каждого очень индивидуален – кто-то усеян пятнами сплошь, а у кого-то их почти нет. Дельфины выдыхают струйки серебристых пузырьков, потом вдруг делают резкий вдох и снова зажимают дыхало, устремляясь вниз, – все это за какую-то секунду, на полной скорости. Вода здесь усеяна плавающими желтыми водорослями, и кое-кто из дельфинов игриво поддевает их плавником, продолжая мчаться рядом с нашей лодкой. Весело, без малейших усилий. Невероятно.

Долгое время кипели совершенно нешуточные и при этом на удивление глупые споры по поводу того, что управляет жизнью животных (включая людей) – инстинкт или обучение. Дебаты эти носили название «природа против воспитания». Под «природой» подразумевались генетически закрепленные инстинкты, а под «воспитанием» – обучение и культура. Одни спорщики были убеждены, что все животные, включая человека, появляются на свет в состоянии tabula rasa, то есть «чистой доски», не имея никаких инстинктов, и им всему приходится учиться с нуля. Другие, напротив, считали, что все поведение является врожденным, то есть инстинктивным. Далекие от реальности утверждения, даже на взгляд профана. И природа, и воспитание играют свою роль, находясь во взаимодействии. Гены могут обеспечить результат – только они не всегда диктуют, какой именно. Их проявление в конституции и поведении корректируется средой обитания; это явление называют эпигенетикой. Скажем, люди генетически наделены способностью овладеть любым человеческим наречием. Но языку все равно нужно учиться. Да, гены упрощают обучение, но вовсе не гарантируют, что вы, допустим, ни с того ни с сего заговорите по-русски. А еще гены определяют, чему вы никак не сумеете научиться. Например, киты способны к обучению, но овладеть французским языком им не под силу. Люди могут петь, но не так, как горбатые киты. Человеческие гены облегчают усвоение человеческой культуры. Социальному существу они дают возможность обучаться социальным путем, то есть через общение. Человеческие гены не наделяют нас способностью охотиться на кальмаров с помощью эхолокации или, подобно слонам, посылать удаленным на многие километры членам своей семьи сигнал об опасности, с силой топая по земле. Природа (гены) определяет, какие формы воспитания (обучения и культуры) нам доступны. Иначе говоря, от генов зависит, чему мы способны научиться и что мы потенциально можем делать. А культура определяет, чему именно мы учимся и каким образом мы что-то делаем. Иначе говоря, в отношении многих аспектов знания или жизненных навыков гены дают нам понять, в чем заключается вопрос, но не отвечают на него. Потому что ответов на один и тот же вопрос бывает множество, и лучшие из них в разных местах и обстоятельствах могут различаться. Разные ответы на один вопрос – это и есть культура.

Философ Иммануил Кант утверждал: «Человек – единственное создание, подлежащее воспитанию». Если бы он сказал «не единственное», в его словах было бы куда больше правоты. Жизнь многих живых существ напрямую зависит от обучения – поэтому столь многие животные способны к нему. Котенок инстинктивно гоняется за всем, что движется, но, чтобы эффективно охотиться, он должен учиться. Котята, имеющие возможность наблюдать за матерью, становятся лучшими охотниками, чем те, кому приходится самостоятельно догадываться, для чего им даны зубы, когти и неуемное любопытство[40]. Полезные навыки детеныши во многом усваивают социальным путем от родителей или от старших особей в своей группе.

Великий смысл обучения, и самостоятельного, и социального, заключается в том, что вы получаете информацию, которая не заложена в ваш мозг при рождении. Обучение дает возможность выхватывать ценнейшие сведения прямо из окружающего мира. Скажем, вы нашли пищу в каком-то определенном месте. В следующий раз, проголодавшись, вы вернетесь туда – значит, вы уже научились чему-то важному, что поможет вам выжить.

Социальное обучение – особая штука. Оно дает вам доступ к информации, которую хранит мозг других особей. Вы рождаетесь с генами, которые достались вам только от двух ваших родителей; зато научиться вы можете всему, что наработало множество поколений. Социальное обучение способно изменять поведение отдельных особей и групповые обычаи и распространять изменения гораздо быстрее, чем это делает эволюция, основанная на мутациях ДНК и распространении их выживших носителей (а вместе с ними и измененных генов).

Здесь я остановлюсь, чтобы коротко пояснить, что физическая эволюция – процесс медленный и постепенный. Новые виды или новые значительные мутации возникают отнюдь не мгновенно. Как правило, радикальные мутации летальны. Эволюционные изменения обычно происходят за счет медленного накопления незначительных усовершенствований – скажем, конечности чуть длиннее среднего или чуть более короткий и крепкий клюв, который дает возможность обрабатывать чуть более широкий набор твердых семян. В частности, в истории происхождения китов от наземных млекопитающих не было такого, чтобы кто-то из обитателей наземных пастбищ вдруг родился с плавниками вместо ног. Столь грандиозная мутация, скорее, просто погубила бы ее обладателя. Вероятнее предположить, что первым шагом для популяции, обитающей в заболоченной или часто затапливаемой местности, стало развитие перепонки между пальцами, как у лабрадора-ретривера. Переход к преимущественно водному образу жизни способствовал сначала выгодному приобретению перепончатых лап, как у выдры, которые затем превратились в ласты, как у морского льва, потом – как у настоящего тюленя, то есть по-прежнему гибкие, хоть и уплощенные кисти с сохранившимися когтями, которыми при нужде можно, например, почесать зудящую кожу; и только затем эти ласты превратились в жесткие плавники китообразных. Сколько времени на эволюцию? Миллионы лет. Однако даже грудные плавники китов по-прежнему сохраняют в себе те же кости, которые образуют ваше плечо, предплечье и пальцы. Любое, даже крохотное отличие, которое создает преимущество для выживания, приводит к появлению чуть большего числа потомков, чем в среднем по популяции, благодаря чему частота «выгодных» генов в этой популяции постепенно растет. По сути, эволюция – не что иное, как «изменение частоты встречаемости генов». Иногда таким путем эволюционирует весь вид, заметно меняясь со временем. А иногда подобные изменения происходят только в одной популяции или одной группе особей, и нарастающие различия со временем оказываются достаточно велики, чтобы помешать скрещиванию между разными группами. Репродуктивное разобщение между двумя популяциями кладет начало образованию нового вида.

При социальном обучении юная наивная особь, попавшая в сложный и запутанный мир, получает ключи от всех дверей, комодов и шкафчиков коллективного знания. С ним она получает в качестве наследства от всего сообщества навыки, уже скроенные по мерке ее необходимостей и приспособленные к среде обитания. И это, несомненно, существенный качественный скачок по сравнению с самостоятельным обучением методом проб и ошибок, когда нужные умения приходится осваивать за счет больших потерь времени, упущенных возможностей, а иногда и со смертельным риском.

Социальное обучение – великая вещь, потому что благодаря ему кто угодно, будь то дельфин или слон, попугай или шимпанзе, или, скажем, лев, может черпать из источника общих умений или общей мудрости, медленно копившихся поколениями предшественников долгие века. Что важнее всего знать юному киту: «Где среди этих бесконечных километров океанской воды имеет смысл искать пищу?» Или юному слону: «Где найти питьевую воду, когда все известные мне водопои высохли?» Или юному шимпанзе: «Что мне есть, когда плодов уже нигде не осталось?» Или молодому оленю: «Куда мне идти, когда все кругом замерзло и покрылось льдом?» Или молодому волку: «Как нам завалить и съесть это существо, которое весит в десять раз больше меня?» Такого рода умения приобретаются обучением. И у многих живых созданий учиться этому принято у опытных старших членов группы.

Есть множество вещей, которые жизненно необходимо знать и которым научиться самостоятельно никак нельзя. То, чему мы учимся социальным путем, служит ответом на главный вопрос: «Что мы должны делать, чтобы жить там, где мы живем?» Это справедливо для нас, людей, и удивительным образом так же справедливо для множества других видов по всему миру

Таким образом, мы овладеваем нужными знаниями как минимум тремя разными путями. Мы наследуем их генетически (инстинкт), мы постигаем мир методом проб и ошибок (индивидуальное обучение) и учимся у других социальным путем, усваивая обычаи, традиции и культуру нашего сообщества. Социальное обучение дает нам не только навыки для выживания. Благодаря ему мы научаемся распознавать членов своей группы и ощущать принадлежность к ней, мы познаем единство – и разделение. Одним словом, культуру.

Одно из замечательных определений культуры[41] гласит: «это образ наших действий»[42]. Поведение есть то, что мы делаем; а то, как мы это делаем, – культура. Стоит вам потянуться за поводком или взять в руки ключи от машины, как ваша собака тут же приходит в радостное возбуждение, предвкушая совместную прогулку. Она делит с вами культуру, к которой вы принадлежите.

Однако в этом определении не хватает кое-чего очень важного: для возникновения культуры кто-то должен сделать нечто, что не укладывается в привычный образ действий. Мы живем в автомобильной культуре, но лишь потому, что однажды некий новатор изобрел автомобиль. Мы слушаем рок-музыку, но кто-то когда-то первым создал электрическую гитару, которая пришла на смену обычной.

Как бы иронично это ни звучало, культура, то есть процесс обучения и соответствия принятому в сообществе образу действий, зависит от особей, которые сами этому образу действий соответствуют не вполне. Для становления культуры необходимо, с одной стороны, чтобы все поступали так же, как остальные, а с другой – чтобы кто-то поступал иначе, так, как еще никто никогда не делал. Чтобы охватить обе составляющие культуры, то есть и установленный образ действий, и новшества, наше определение должно звучать примерно так: культура – это информация и формы поведения, которые распространяются социальным путем и которые могут быть усвоены, сохранены и переданы другим.

Вероятно, именно поэтому в человеческом обществе люди, создающие культуру, – изобретатели, дизайнеры, экспериментаторы – часто оказываются замкнутыми, чудаковатыми, не склонными к общению интровертами. Как ни крути, культура зиждется одновременно и на массе конформистов, и на редких индивидуалистах-новаторах. Потому что без новатора – никем не обученного, не обтесанного общепринятыми правилами – не возникнет никакое новое знание, умение или традиция, которые могут быть переданы другим; а без этого не появится культура, которую можно было бы скопировать и усвоить. Для культуры инновация – то же самое, что мутация для генов, – единственная возможность прогрессировать, корень любых изменений.

Так что, даже если сегодня молодой кит следует за матерью к одному из традиционных для его вида мест кормежки, эта традиция тоже когда-то началась с того, что некий кит нарушил старую традицию и отправился искать пищу своим путем.

Случаи, когда человеку удалось увидеть, осознать и зарегистрировать какие-либо новаторские находки в мире животных, очень редки. И тем не менее в 1980 году был отмечен случай, когда у берегов Новой Англии один из горбатых китов перед нырянием начал по нескольку раз подряд с силой хлопать хвостовым плавником по поверхности воды, но только тогда, когда он охотился на особую разновидность местных рыб – песчанку[43]. По всей видимости, поднимая шум таким способом, он вспугивал песчанок, заставляя их сбиваться в более тесные косяки. Скучивание – хорошая защитная стратегия для мелкой рыбы при нападении более крупного хищника. Безопасность – в многочисленности. Однако от китов она не спасает, напротив, делает рыбу более уязвимой: огромная пасть горбача способна заглотить весь косяк целиком. За 10 лет наблюдений такая техника вспугивания добычи распространилась на половину всей популяции горбачей по мере того, как молодые киты один за другим перенимали ее друг у друга, уже освоивших этот способ охоты. (Интересно, что старшие киты за ними не повторяли.)

В некоторых местах кашалоты научились срывать рыбу с рыболовных ярусов – огромных, длиной в километры, морских переметов[44], оснащенных сотнями отводков с наживленными крючками. Эта недавно возникшая практика впервые в истории позволила людям и отдельным группам кашалотов поменяться ролями: теперь киты, которые раньше всегда оказывались с худшей стороны гарпунной пушки, нашли способ поживиться, отобрав у людей их еду. (Правда, я бы не стал рекомендовать эту стратегию: слишком велика вероятность получить винтовочный залп из корабельной рубки.)

Иногда горбачи кормятся группами, используя координированную стратегию под названием «пузырьковая сеть». Должно быть, какой-то кит, а может несколько, когда-то придумал выдувать воздух из дыхала, плавая по кругу, чтобы этой импровизированной сетью из пузырьков сгонять в одно место косяки рыбы или другой мелкой добычи. Если вам когда-нибудь посчастливится наблюдать китов за такой охотой, вы увидите, как несколько животных – шесть или восемь – вместе заныривают на глубину и принимаются кружить там. Потом на ваших глазах на поверхности появляются большие, размером с кита, кольца из пузырей: плавая кругами, охотники постепенно выдыхают воздух, который поднимается сплошной завесой, пугая рыбу и вынуждая ее сбиваться в плотные косяки в центре этой «сети». Вероятно, вы, как и я в свое время, будете зачарованно следить, как киты одним стремительным движением внезапно выныривают из середины кольца из пузырей с широко раскрытой пастью и как десятки испуганных рыбок бросаются прочь, в последний момент пытаясь спастись от неумолимо захлопывающихся смертоносных челюстей.

Эколог Ари Фридлендер, подробно изучавший это поведение у горбачей, рассказал мне, что на Аляске киты охотятся методом «пузырьковых сетей» группами по 12 и более особей, потому что там основным кормом для них служит быстро идущая сельдь, тогда как у побережья Новой Англии, где горбачи чаще промышляют более медлительную песчанку, китовые «ловчие бригады» обычно меньше. Аляскинские группы более устойчивы и склонны держаться вместе. У новоанглийских китов внутригрупповые связи не так прочны. Но что, пожалуй, еще интереснее, так это то, что у животных появляется своя специализация. В частности, складывается впечатление, что не все киты в одной «бригаде» создают пузырьковые завесы. Тот, кто выдувает пузыри в одной операции, делает то же самое и в следующей. Иными словами, киты имеют целую обойму культурных возможностей и выбирают необходимую на данный момент, чтобы лучше соответствовать обстоятельствам.

Какое-то время назад нашлись ученые, которые решили выяснить, сколько времени нужно косаткам, чтобы научиться имитировать сородичей[45]. Для эксперимента исследователи договорились с тренером, работающим с тремя рожденными в неволе косатками, выступающими в шоу в дельфинарии. (В наши дни разведение китообразных в неволе и представления для публики уже уходят в прошлое, но благодаря им за последние десятилетия люди немало узнали, почему эти существа не должны служить нам забавой.) Тренер просил одну из косаток выполнить какой-нибудь трюк, которому она была специально обучена, скажем похлопать плавником. Затем тренер указывал на нее и с помощью зрительного контакта просил другую косатку, не обученную этому действию, повторить его. Из отчетов исследователей следует, что хватало всего одного-двух подходов, чтобы «все три подопытных особи правильно и полностью скопировали формы поведения, которым их не обучали на тренировках». (Если вам когда-нибудь приходилось учить собаку перекатываться с бока на бок, вы знаете, насколько это непростое дело, требующее множества повторов и вознаграждений.) За время исследования один двухмесячный детеныш без всяких побуждений и вознаграждений мгновенно научился имитировать три трюка, которые выполняла его мать. Способность к социальному обучению позволяет быстро превращать уникальные умения одной особи в обычай и культуру, присущие многим.

Кашалоты, поднимающиеся из глубины океана к воздуху, обычно сопровождают это заявлением о собственной идентичности и групповой принадлежности. Используя коды и клановые диалекты, они демонстрируют себя, сообщая: «Вот он я. Вот те, к кому я принадлежу».

У кашалотов в их неустанных странствиях по морям и океанам есть только морская зыбь, холодные темные воды глубин, бескрайние дикие небеса – и они сами. Усвоив, с кем они, киты знают, кто они такие, и вместе добывают пищу или противостоят неприятелям и иным трудностям.

Когда китовая семья принимается «болтать», как это называет Шейн, процесс протекает очень оживленно. Вот что нам о нем известно: пользуясь выученными кодами, кашалоты способны обозначить себя как конкретную особь, назвать свою семью, а также клан, к которому они принадлежат. Каждый кит издает сигнал-коду примерно раз в пять секунд. Вы слышите, как сигналы разных китов часто перекрываются. «У кашалотов не считается невежливым перебивать друг друга», – объясняет Шейн. Часто беседа начинается с определенной коды, которая означает нечто вроде: «Разрешите привлечь ваше внимание». Первые коды при заныривании на глубину часто звучат как последовательность из пяти щелчков, издаваемых через равные интервалы. Затем киты могут переходить к другим кодам.

Кодовые диалекты служат одновременно и своеобразной социальной смазкой, и, что не менее важно, социальным барьером. Как в человеческом обществе языковые различия могут размечать границы между социальными группами, так и у кашалотов различия в групповых кодах отражают границы между семьями и кланами.

Разобраться в том, как кашалоты пользуются кодами, не так легко. Поэтому давайте начнем с простого. Разные кланы отдают предпочтение разным кодам. По всему миру ученые насчитали более 80 типов код[46]. У карибских кашалотов их всего 23. Некоторые семьи используют почти все известные коды, другие часть из них опускают. Здесь, в Карибском море, обитает два клана. Каждый из них обладает собственным словарным запасом, в котором есть одна кода, используемая исключительно членами клана.

Эти специфические для клана коды представляют собой нечто вроде кода доступа, который вы набираете, а потом нажимаете #, чтобы присоединиться к общей беседе в чате. Я напомню: семьи, составляющие один клан, общаются друг с другом, а вот представители разных кланов – нет. Основной клан, обитающий в водах вокруг Доминики, насчитывает почти две дюжины семей. Второй клан состоит из горстки семей, которые показываются здесь лишь время от времени. Другие атлантические кланы населяют Мексиканский залив, Саргассово море, океан вокруг Азорских островов и прочие места. Ареалы их распространения кое-где перекрываются, но, как уже сказано, разные кланы друг с другом, во-видимому, не общаются.

Как выяснилось, в клане китов, с которыми уже больше 10 лет работает Шейн, чаще всего используемая кода – та, что идентифицирует клан. Вторая по частоте использования – та, что идентифицирует особь, вроде как ее собственное имя, допустим Бонни. Но чтобы обозначить свою принадлежность к семье, вы должны назвать и свою фамилию, например Бонни Томпсон. Третья по частоте кода – та, что идентифицирует семью.

Что ж, давайте попробуем немного поговорить по-кашалотски. Крупнейший из двух здешних кланов издает коду из пяти щелчков, которую никто и никогда больше не слышал ни от одного другого кашалота в мире. Она звучит как: «Раз, два, ча-ча-ча». Шейн называет ее 1 + 1 + 3. Этот сигнал – своего рода опознавательный знак: «Я из Восточного Карибского клана. А ты?» Киты, которые обмениваются кодами 1 + 1 + 3, проводят время вместе. Те, которые этого не делают, с ними общаться не будут.

Опознавательная кода второго клана – более длинный и медленный сигнал, «более вдумчивый», как говорит о нем Шейн. Он звучит так: «Раз, два, три, четыре, пять». По продолжительности он раза в три дольше, чем быстрый сигнал первого клана: «Раз, два, ча-ча-ча». Поэтому в наборе код, которые издают местные киты, вы можете услышать либо «Раз, два, ча-ча-ча», либо более длинный, размеренный сигнал из пяти щелчков. «Услышав одну из этих код, мы сразу можем сказать, с каким кланом имеем дело», – говорит Шейн.

«Все киты во всех семьях одного клана учат детенышей этим кодам, чтобы они звучали именно так», – объясняет Шейн. Они не менялись с тех пор, как их впервые услышали 30 лет назад.

Вторая самая используемая кода состоит из пяти быстро следующих друг за другом щелчков. Шейн называет ее 5Р. «Именно по этой коде, – говорит он, – мы можем достоверно различать особей в одной семье. Скажем, мы слышим двух китов и тут же понимаем: "Это Фингерс, а та, вторая, – Пинчи"». Каким же образом? «В пределах семьи у каждого кита есть какое-то свое, едва заметное, но устойчивое отличие в интервалах между щелчками, – говорит Шейн. – Например, у Пинчи первый щелчок звучит чуть дольше остальных, а у Фингерс последний щелчок чуть короче». Можно записать коду 5Р в исполнении двух разных китов, наложить ее на временну́ю шкалу и увидеть, что они издают щелчки с регулярными интервалами, но у одного эти интервалы чуть длиннее, а у другого – короче. Тип коды тот же самый, но при сравнении их у разных китов оказывается, что ни одна из них в точности не совпадает по временны́м параметрам. Вполне возможно, что киты умеют распознавать друг друга просто по звуку – совсем как мы узнаем знакомых нам людей по голосу, достаточно им сказать: «Здравствуйте». Но если с нами поздоровается незнакомец, мы не сумеем его опознать.

«После того как мы провели целую кучу времени с группой под названием "Семерка", – говорит Шейн, – нам стало ясно, что Фингерс звучит не так, как остальные мамаши в этой семье. В частности, одну определенную коду она издает гораздо чаще, чем другие киты. Именно она обычно выступает зачинщицей в обмене сигналами, она первая принимает решение, что пора нырять, и в целом выглядит более общительной. На наш взгляд, это означает, что именно она здесь вожак».

Как бы кашалоты ни воспринимали друг друга, в их семье все знакомы лично, точно так же, как и мы знаем всех, кто живет с нами в одном доме. Из этого не следует, что семейные отношения китов ничем не отличаются от наших. Но они узнают друг друга так же мгновенно и безошибочно, как мы – своих домочадцев или как собаки узнают хозяев. Мы не можем спутать близкого с кем-то посторонним, и кашалоты не могут. Но есть и отличие: киты никогда по-настоящему не расстаются. Даже уплывая за тысячи километров, они не теряют контакта. Они всегда слышат друг друга. Всегда остаются на расстоянии оклика. Это ли не близость?

Третья по распространенности кода в клане, который мы наблюдаем, – та, что обозначает семью, или «социальную единицу». Она всегда состоит из четырех щелчков, только их ритм в разных семьях немного разный. Скажем, у «N» это более быстрый сигнал 1 + 3. У «V» – тот же 1 + 3, но несколько более долгий, а у «F» – промежуточный между ними по длительности. Семья «U» издает относительно долгий сигнал 4Р с равномерными интервалами. Сигналы разных семей различаются, но рисунок везде устойчиво повторяется. По этой коде можно распознать любую семью в клане.

«Обычно мы слышим их только тогда, когда где-то рядом держатся и другие семьи», – объясняет Шейн.

То есть в переводе на английский киты как бы говорят: «Я принадлежу к Восточному Карибскому клану. Я Пинчи из семьи "F"».

«Так у них работают самоидентификация и распознавание. Это сообщество семей и индивидуальных личностей. Кашалоты, – заявляет Шейн, – очень культурные существа».

Растолковав самые простые вещи, Шейн начинает посвящать меня в более сложные. Как уже говорилось, каждый из здешних карибских кланов имеет одну опознавательную коду, которую никакой другой клан не использует. Однако в большинстве других регионов мира это не так. На самом деле общение кашалотов с помощью код устроено значительно сложнее.

Мне понадобилось немало времени (а Шейну – немало труда), чтобы я уяснил то, что поначалу выглядело очень запутанным. Но, кажется, в конце концов я все же разобрался. Хотя киты, наверное, вообще не видят в этом сложностей. В общем, получается примерно следующим образом.

На большей части земного шара различия в диалектах заключаются в том, как часто те или иные кланы кашалотов используют определенные коды. Представьте себе, что одной музыкальной группе нравится определенный набор аккордов, которые она и использует больше всего. А другая группа предпочитает другой набор аккордов. То есть аккорды у них одни и те же, но каждая использует некоторые из них чаще, чем другая. В итоге обе группы звучат по-разному и распознать их не составляет труда. Примерно так же устроены и диалекты кашалотов. Коды, которые каждый клан склонен издавать чаще других, придают ему то, что Шейн называет «тематическим» отличием.

Например, все три клана, живущие у Галапагосских островов, издают коду 5Р, состоящую из пяти щелчков, разделенных равными интервалами. «Регулярный» клан пользуется ею очень часто, а кланы «Плюс-один» и «Короткий» – лишь изредка. Клан «Плюс-один» чаще всего добавляет длинный «пробел» перед финальным щелчком любой коды, так что принадлежащие к нему киты издают четыре, пять или шесть щелчков, затем делают паузу и, наконец, последний щелчок. «Короткий» клан чаще любых других издает краткие трех– или четырехщелчковые коды. И так далее, каждый клан имеет свои особенности.

* * *

Этим утром мы снова выходим в море, не собираясь упускать ни единого погожего дня, и засекаем кашалотов, едва начав слушать. Сейчас большинство китов, голоса которых мы улавливаем, находятся на поверхности, широко рассеявшись по морю, и ведут себя довольно тихо.

Их совместное пребывание здесь, наверху, вовсе не совпадение. Они всегда знают, где каждый из них находится по отношению к другим и кто эти «другие». Сами киты сейчас ощущают себя в тесной компании. Для нас же они почти незаметны. Все, что мы можем видеть, – чуть выступающие из воды темно-серые горбы, хребты от дыхала до спинного плавника. Гладкие, широкие головы, такие огромные, что они даже выступают над линией спины; морщинистая кожа почти сливается с рябой поверхностью океана. Кто кого трогает под столом, кто кому заглядывает в глаза – это знают только сами киты.

Но вот ленивый досуг подходит к концу: пора добывать свой морской хлеб насущный. Самый большой из ближайших к нам китов горбит спину и начинает погружение, вздымая хвостовой плавник к небу, так что вся тяжесть массивной кормы загоняет его все глубже в водную толщу. Вот второй кит воздевает широкий черный флаг хвоста и так же грациозно уходит в глубину; его движение не менее величественно, чем медленные перекаты вечной океанской зыби. «Ни в одном живом существе, – писал Герман Мелвилл, – не найти вам линий столь совершенной красоты, как в изогнутых внутренних гранях этих лопастей»[47]. Вскоре чуть дальше от нас среди волн выгибается еще одна темная спина, поднимается хвостовой плавник, и вот уже все киты скрываются под покровом океана.

Волны смыкаются над разрывами его поверхности, мигом скрывая все следы китов, их появлений и исчезновений. Шейн рассматривает только что сделанные нами фотоснимки их хвостов. Это семья «J», члены которой поименованы большей частью в честь героев трагедии «Царь Эдип». «Из тех двух взрослых, которых мы видели первыми, одна – мамаша по имени Софокл. Ее детеныша назвали Иона – несмотря на мужское имя, это самка. Пока бóльшая часть семьи занята охотой, за Ионой будет присматривать Лай – у нее две характерные зарубки на хвосте, и вот здесь такая выемка, – Шейн опирается на борт и негромко бормочет, скорее себе, чем кому-то еще: – Иона обязательно должна справиться».

Чтобы добраться до богатого кормом слоя океана, кашалотам нужно минут десять. Попав туда, они оказываются в царстве темноты и холода, где им понадобятся все их исключительные умения и суперспособности. До сих пор рекордная глубина, зарегистрированная у меченого датчиком кашалота, составляет 1,2 километра. Кювьеров клюворыл, тоже судя по датчику, ныряет больше чем на два километра. И однако же в желудке крупного кашалота-самца, убитого на участке с глубиной 3190 метров, была обнаружена свеженькая донная акула[48] – пусть косвенное, но веское доказательство того, что эти киты способны кормиться на глубинах в три километра. Для млекопитающих, которые дышат воздухом, как вы и я, многие возможности ограничены. Но кашалоты не такие, как мы с вами.

Для этих животных характерен следующий распорядок: они ныряют на 40–60 минут, охотятся и едят там, куда никогда не проникает солнечный свет, проходят в глубине километра три, а потом снова всплывают на поверхность где-то в другом месте.

Мы тем временем тоже съедаем прихваченный с собой обед – он вегетарианский, однако претензия на здоровое питание тут же сводится на нет неуемным пристрастием нашей команды к сахарному печенью.

Над нами – голубеющее сквозь дымку небо, под нами – темная вода. Ветер понемногу свежеет. Мы засекли направление, в котором заныривали киты, и теперь, заведя мотор, неторопливо движемся туда, где они, скорее всего, вынырнут примерно через час или немного раньше.

Иногда они всплывают тоже синхронно: пф-ф-ф, пф-ф-ф, пф-ф-ф, пф-ф-ф. А иногда собираются на поверхности в тесные группы, касаясь друг друга, кувыркаясь вместе, лаская один другого короткими грудными плавниками или проводя вдоль бока ртами, обмениваясь множеством код или ощупывая друг друга звуком своих сонаров. Иногда они кормят детенышей, своих или чужих. Иногда даже ныряют вместе, соприкасаясь. Что это говорит нам о них? Что они ищут физической близости? Что они любят трогать друг друга?

Семьи

Глава пятая

Остается лишь недоумевать, отчего повадки столь занимательного, а с точки зрения торговли и столь важного животного до сих пор оставались так мало известны и пробуждали так мало любопытства.

ТОМАС БИЛ, 1839

Ничто не могло подготовить людей к осознанию поразительной способности кашалотов охотиться в полной темноте, используя только звук. Собственно, осознание этого появилось лишь очень недавно.

Не имея гидрофонов, которыми мы вооружены сегодня, китобои прежних времен и не догадывались, что кашалоты вообще издают какие-либо звуки. Бил писал в 1839 году: «Кашалот – одно из самых бесшумных морских животных».

Но китобои все же понимали, что они способны слышать, причем очень хорошо. Хотя кашалотов считали немыми, промысловики знали, что эти киты каким-то образом могут мгновенно передавать друг другу сообщения даже на большие расстояния.

Тот же Бил осведомляет нас, что «китобою надобно приближаться к ним с крайней осторожностью… ибо у них есть некое средство оповещать друг друга, причем все стадо сразу и за немыслимо краткий промежуток времени».

Герман Мелвилл тоже подхватил идею, что у кашалотов есть «некий инстинкт», объединяющий их для совместного противостояния опасности. В своем романе он, бросая на стадо кашалотов три китобойных судна, пишет так: «Как только киты по какому-то удивительному инстинкту, присущему, как полагают, кашалотам, учуяли приближение трех лодок – хотя еще добрые полтора километра разделяли их, – они тотчас же вновь сплотили свои ряды, выстроившись шеренгами и батальонами, так что фонтаны их казались сверкающими на солнце примкнутыми штыками, и с удвоенной скоростью устремились вперед»[49].

Жак-Ив Кусто в книге «В мире безмолвия» (кажется, так и не осознав всей иронии ее названия) высказывает догадку, что дельфины могут использовать для навигации звук[50]. В начале 1960-х годов существование эхолокации у дельфинов было окончательно подтверждено: новаторские эксперименты Кена Норриса показали, что прирученные дельфины, временно ослепленные специальными присасывающимися «очками» на глазах, без малейших затруднений подбирают брошенные в воду игрушки, хватают рыбу и обходят прозрачные препятствия.

Эхолокация работает следующим образом: животное генерирует волновую энергию, то есть звук, а затем улавливает и распознает эхо звуковых волн, отражающихся от объектов. Принцип, как мы видим, довольно прост. Но у любого ум заходит за разум, стоит только представить себе, что животные, ориентирующиеся с помощью сонара, способны одновременно генерировать звуковые сигналы, анализировать эхо от них, преследовать на большой скорости быструю и юркую добычу и хватать ее челюстями.

Разумеется, наземные животные в ходе эволюции приобрели изощренные, высокоспециализированные структуры для дыхания и управления токами воздуха. Киты, а также настоящие и ушастые тюлени унесли эти сформировавшиеся на суше устройства для воздушной генерации звуков с собой в море. Контролируемые потоки воздуха прекрасно годятся для звукопродукции под водой. Скажем, некоторые рыбы с помощью наполненного газом плавательного пузыря тоже могут посылать друг другу сигналы (рыбы из семейства ворчунов получили свое название как раз за способность общаться звуками, напоминающими рокот тамтама).

Примерно 35 миллионов лет назад предок нынешних китов начал использовать звуки и эхо от них для охоты в море[51]. (Эхолокационный аппарат летучих мышей эволюционировал отдельно.) По всей вероятности, этот зачаточный сонар помогал им промышлять в ночное время мелкую рыбу, полагавшуюся в основном на зрение и особенно активную днем. Тот древний кит наверняка удивился, обнаружив, какое множество кальмаров всплывает ночью на поверхность из глубины моря. Когда же система эхолокации усовершенствовалась настолько, что киты могли свободно охотиться по ночам в подповерхностных слоях морской толщи, они постепенно научились следовать за кальмарами в темные глубины, где те прятались днем от солнечного света. И на мелководье, и в глубине океана эхолокация оказалась необычайно выгодным приобретением. Обладавшие ею существа эволюционировали, становясь все разнообразнее. Так в результате получились известные нам сегодня дельфины и наделенные сонаром зубатые киты.

Порой кальмары скрываются очень, очень глубоко. Чтобы добраться до них, одно существо – кашалот – со временем приобрело единственный в своем роде биологический эхолот, не имеющий себе равных по совершенству. Способность Левиафана охотиться в темноте морских глубин на слух исключительно эффективна – Томас Бил в свое время писал, что кашалот вполне в силах прокормить себя, даже если он слеп. Крайне развитые акустические способности Левиафана делают его самым странным на вид крупным хищником на планете. Взгляните сами на его гигантскую голову. Ее вес достигает 10 тонн, а длина, на которую приходится около трети всей длины тела, у крупных самцов может составлять порядка 6 метров от ноздри до глаза. Исполинская голова кашалота, несомненно, самый причудливый, самый удивительный и самый прекрасный генератор звука в живой природе. Кашалота знают все: он популярен и как литературный герой, и как игрушка для ванны, и как карикатурный кит, и как элемент декора. Необычная голова делает его безошибочно узнаваемым. Попросите ребенка нарисовать кита – и вы почти наверняка по голове узнаете в нем кашалота. Она настолько необычна, что ее назначение не одно десятилетие служило основанием для всяческих спекуляций. Каких только догадок о ней не высказывали! Может, она служит для управления плавучестью. А может, она возникла как «признак специализации к агрессивному взаимодействию самцов… для нанесения травм сопернику»[52]. Это цитата из публикации 2002 года, хотя к тому времени ученые уже могли бы заметить, что у самок голова ничуть не меньше.

Сейчас-то мы знаем, что столь высокая «носовая часть» головы кашалота на самом деле представляет собой величайшее в животном мире акустическое устройство – своего рода живой бумбокс. Практически вся голова кашалота – это генератор колебаний и усилитель. Отчасти он напоминает эхолокационное «оборудование» дельфинов, только в исполинском масштабе. Даже в пересчете на массу тела он примерно в 20 раз больше, чем сравнительно скромное оснащение дельфина в его выпуклом лбу, занятом специальной жировой подушкой[53].

В отличие от нашего черепа, передняя часть которого выпукла и округла, у зубатых китов эта часть чашеобразно вогнута и образует звукоотражатель. Эта костная чаша расположена сразу над глазами кашалота – точно так же у нас лобные кости находятся выше глаз. Но самая большая часть головы кашалота, тот самый высокий рострум, рассекающий океанскую толщу, выступает далеко за пределы черепа и вообще не содержит костей. Голова кашалота, как сообщает нам Мелвилл, «настолько плотна, что в это трудно поверить, не убедившись на опыте. Самый твердый и закаленный стальной гарпун, самая острая острога, запущенные самой могучей рукой, бессильно отскакивают от нее, будто кашалотова голова вымощена спереди лошадиными копытами».

Издавая локационные сигналы, кашалоты с силой прогоняют воздух через особые структуры под названием «фонические губы», расположенные внутри дыхала[54]. Дыхало кашалота – это причудливым образом трансформированная левая ноздря. Вот почему фонтан, который они выпускают из конца морды, всегда заметно наклонен влево. Правый носовой проход не имеет наружного отверстия, его единственное назначение – проталкивать воздух через фонические губы. Возникающая при этом вибрация и есть то, из чего рождается эхолокационный щелчок.

Затем колебательные волны попадают в жировой орган, который придает владеющим эхолокацией китам и дельфинам характерный облик – узнаваемый высокий лоб. Этот орган содержит в себе липиды разной плотности, которые работают как акустические линзы. Энергия пропускается через жировой «спермацетовый орган», занимающий больший объем верхней части головы кашалота. Она отражается от воздушного мешка, расположенного непосредственно перед большой костной чашей в переднем отделе черепа кита. Затем звук проходит через последовательность акустических линз в нижней половине головы – гигантский звукоусилитель. Каскадное отражение и фокусирование колебательной энергии усиливает щелчок и делает его более резким. (Китобои, не имевшие обо всем этом ни малейшего понятия, не видели особой пользы в системе линз, усиливающей звуковую вибрацию, и называли ее просто «мусор»[55]). Итоговая звуковая волна, направляемая через кожу головы кашалота вперед, представляет собой настоящее акустическое оружие. Это резкие щелчки с широким диапазоном частот от 5 до 25 килогерц.

Выкрик Ахава: «Лоб в лоб встречаю я тебя сегодня… Моби Дик!» – безусловно, утратил бы свою символическую симметрию и звучность, если бы Мелвилл выразился с большей анатомической точностью: «лбом к концу рыла». Морской биолог и писатель Ричард Эллис выразился так: «Если бы Мелвилл хоть немного представлял себе, что происходит внутри этой грандиозной морды, "Моби Дик" был бы совсем другим романом – более бурным и, возможно, более глубоким, но уж точно куда более шумным»[56]. Киты обменивались бы паническими сообщениями, детеныши кричали бы от боли, приводя в неистовство матерей, а раненые кашалоты обстреливали бы китобоев своим подобным рентгену сонаром. Все это так и было на самом деле. Только не в романе Мелвилла, а в реальности – всякий раз, когда шла охота на китов.

Звук отражается эхом от потенциальной добычи кашалота и любых других исследуемых им предметов. Но звук он издает отнюдь не ртом, и эхо доходит до уха не через слуховой проход. Вместо этого он улавливает отраженную волну своей нижней челюстью. Ее кости устроены у кашалотов особым образом: они заполнены жировой тканью, чуткой к малейшим вибрациям. Можно сказать, эта челюсть играет роль чувствительной антенны. Отраженные колебания проходят через так называемую «акустическую воронку»[57], которая действительно представляет собой подобие воронки – конической формы костную структуру, непосредственно контактирующую со специальными жировыми образованиями в полости челюсти. Воронки проводят звуковые колебания к заполненному жидкостью внутреннему уху.

Я говорю, что киты издают звук, но это не совсем верно. Киты испускают сфокусированный, направленный пучок колебаний; часть их отражается от объектов, и некоторые из этих отраженных колебаний улавливаются нижней челюстью. Нейроны преобразуют колебания в нервные импульсы, поступающие в головной мозг. Так что звук скорее не явление, а восприятие. Иначе говоря, это то, как мозг интерпретирует нервные импульсы. Подобным же образом аудиоколонка или монитор компьютера создают музыку и изображение на основе цифровых или аналоговых импульсов. (В сущности, для субъективных ощущений мозгу даже не всегда нужны новые импульсы – именно поэтому вы иногда «слышите» в голове свои любимые мелодии или не можете избавиться от привязавшейся назойливой песни.) Собственно говоря, точно так же мозг порождает и прочие виды чувственного опыта, например цвета или зрительные образы.

Глаза и уши воспринимают свою часть волн и колебаний. Связанные с ними нервы преобразуют их в импульсы. Мозг расшифровывает и анализирует их. До сих пор процесс этот можно считать более или менее механическим: технические устройства вроде камер или эхолотов способны делать то же самое. Чудо происходит, когда мозг предъявляет итог своего анализа, и мы испытываем осознанные ощущения от видения мира или – как я в данный момент, пока пишу эти строки, – от слушания Седьмой симфонии Бетховена на компьютере, без труда различая звучание струнных, духовых и ударных инструментов и наслаждаясь психологическим воздействием величественной музыки. Никто не понимает, каким образом нейронные процессы в нашем мозгу преобразуются в чувственный опыт, то есть в наши реальные ощущения.

Обширная голова, в которой спрятан могучий локатор кашалота, таит в себе и еще кое-что – крупнейший в мире мозг. Его вес 9 килограммов (для сравнения, братья-человеки: вес нашего составляет в среднем 1,5 килограмма). То есть он весит больше, чем мозг любого другого кита, даже того, чье тело в два раза крупнее. Возможно, мозг кашалота так велик даже для китообразных, потому что этому в высшей степени социальному животному он нужен, чтобы отслеживать множество своих сородичей. Или же мозг так велик потому, что в нем происходит обработка большого числа слабых отраженных сигналов, поступающих из холодной черноты океанских глубин. И все это подводит нас к весьма интересному вопросу: могут ли киты (а также летучие мыши) с помощью эхолокации видеть? Подумайте вот о чем: и слух, и зрение основаны на улавливании отраженных волн. То, что мы видим, – это, по сути, эхо света, отраженного от предметов. Так почему же нельзя видеть эхо звука? Эхолоты, которые можно купить в любом рыболовном или лодочном магазине, посылают сигнал и улавливают отразившееся от подводных объектов эхо в виде электрических импульсов; эти импульсы они передают на дисплей, где отраженный «звук» преобразуется в цветную картинку. Тот факт, что человеческий мозг интерпретирует эхо электромагнитных волн определенного диапазона (так называемого видимого света) как зрительные образы, а другие колебания – как звуки, можно считать, скорее, частным случаем. Что запрещает мозгу визуализировать и то и другое? Некоторые незрячие люди, по-видимому, приобретают исключительное умение использовать эхо от собственных постукиваний тростью для ориентации с помощью той же эхолокации; при этом, по их словам, звук позволяет им формировать зрительные образы[58]. Новые научные данные показывают, что та часть мозга, которую раньше полагали ответственной за зрение, на самом деле отвечает за пространственное восприятие и для нее не имеет принципиального значения, откуда поступают данные – от глаз или от ушей. Ученые все чаще приходят к убеждению, что «в основе организации мозга лежат скорее выполняемые задачи, а не сенсорная модальность… у людей, лишенных зрения, первичная „зрительная“ кора может адаптироваться к отображению пространственного распределения звуков», и что «у хорошо владеющих эхолокацией слепых карты звуковой стимуляции вполне сопоставимы с картами зрительной стимуляции у зрячих».

Могут ли обладающие сонаром киты, дельфины и летучие мыши преобразовывать уловленное эхо в зрительные образы? Едва ли для нас постижимо, каким образом воспринимает мир, скажем, дельфин, мчащийся по ночному морю в погоне за рыбой, или выписывающая петли в воздухе летучая мышь во время охоты за мотыльком, или кашалот, выискивающий кальмара в непроницаемой глубоководной тьме. Но что нам известно наверняка, так это то, что они поразительно хорошо находят искомое – с абсолютной точностью, причем на большой скорости.

Кашалоты определенно нуждаются в самом совершенном эхолокационном «приборе», какой только существует в животном мире. В противном случае эволюция едва ли выделила бы на его создание такую массу, разработала бы такие сложные структуры и пошла бы ради всего этого на такие ограничения подвижности, а также пожертвовала бы на его работу столько энергии, нервных сплетений, поведенческого инстинкта, способности к обучению и времени. Примерно 80 % своей жизни кашалоты проводят, используя это свое приобретение в морской глубине, то есть каждые полсекунды посылая в холодную темноту щелчки, более миллиарда щелчков за всю жизнь[59].

В «Питере Пэне» приближающегося коварного крокодила выдает тиканье часов, которые он проглотил вместе с рукой капитана Крюка. В реальном мире куда более крупное существо «тикает» во мраке без всяких шуток. Что бы мы ни делали в нашей жизни – любили и расставались, печалились или радовались, работали или наслаждались досугом, – тысячи кашалотов в это время ощупывают своими щелчками безграничный мрак скрытого от нас глубоководного мира, странствуя в нем вместе с сородичами.

Я уже упоминал, что кашалоты-самцы покидают семьи в подростковом возрасте. Самцы и самки очень различаются и образом жизни, и размерами. Взрослые самцы нередко превосходят взрослых же самок в два раза по длине и в три раза – по массе. Для самок эти максимальные параметры составляют соответственно около 11–12 метров и примерно 15 тонн. Самцы намного крупнее – около 20 метров в длину и весят порядка 45 тонн. Впрочем, море видело особей и крупнее. Кит, протаранивший корпус «Эссекса», имел, по сохранившимся свидетельствам, длину около 24 метров. Самым крупным из когда-либо измеренных кашалотов был убитый в начале XIX века у берегов Японии самец длиной 25,6 метра. О нем есть упоминание у Томаса Била (я чуть поправил его пунктуацию для большей ясности):

Для крупнейших экземпляров длиной около восьмидесяти четырех футов можно привести и другие измерения: высота головы от восьми до девяти футов; ширина от пяти до шести футов; высота тела редко превышает двенадцать – четырнадцать футов, так что длина окружности крупнейшего кита общей протяженностью в восемьдесят – восемьдесят четыре фута редко оказывается больше тридцати шести футов. Грудные ласты, они же плавники, около шести футов в длину и трех в ширину… Хвост: у самых крупных самцов от шести до восьми футов в длину и от двенадцати до четырнадцати в ширину… Если же мы задумаемся, каково при этом кровообращение в такой туше, и вообразим себе десять, а то и пятнадцать бочонков крови, несущейся с колоссальной скоростью по трубам диаметром в добрый фут, наш разум неизбежно преисполнится оторопи и изумления.

Самцы живут со своими матерями около 10 лет. Как и у слонов, отлучение от семьи, в которой родился кашалот-самец, происходит постепенно, и обычно проходит еще не меньше полудюжины лет, прежде чем молодой кит окончательно скроется в морской синеве.

По словам Шейна, раньше ученые полагали, что самцы-подростки расстаются с семьями из-за возрастающего при половом созревании уровня тестостерона, который побуждает их переходить к самостоятельной жизни. «Но на самом деле все оказалось немного печальнее», – говорит Шейн. Когда у матери снова появляется новорожденный, она больше не хочет видеть рядом подросшего сына. Другие самки тоже не желают больше общаться со своим внуком или племянником. В возрасте 10–14 лет молодые самцы оказываются в полной социальной изоляции в собственной семье.

Шейн и его команда оказались первыми, кто вел индивидуальные наблюдения за кашалотами достаточно долго, чтобы проследить весь этот процесс. «У Пинчи был молодой сын, Скар. Но после того, как Пинчи родила Твик, никто из взрослых больше не проявлял к Скару интереса. Маленькая Твик оказалась единственным членом семьи, который еще хотел общаться со Скаром. Но, когда Пинчи замечала, что Твик играет с ним, она тут же уводила ее прочь».

Бывает, что самцы-подростки еще пару лет держатся возле родной семьи, прежде чем приходят к окончательному решению: «Что ж, если никто больше не хочет иметь со мной дела, наверное, мне лучше попрощаться».

Возможно, окончательный разрыв происходит, когда самок в семье посещает взрослый самец и подросток решает уйти вместе с ним. Группы самцов, куда бы они ни направлялись, преодолевают действительно большие расстояния. Иногда они даже переходят из одного океана в другой. В водах умеренных широт подростки объединятся с другими самцами, образуя нечто вроде кочевых холостяцких общежитий. Со временем возмужавшие самцы отказываются от всякой компании и удаляются от прежних спутников, отдавая предпочтение все более и более высоким широтам, все более и более холодному одиночеству. Вероятно, они не приступают к размножению еще 10–15 лет после расставания с семьей, то есть пока им не исполнится 30, и это опять же сближает их со слонами. Почувствовав же тягу к спариванию, они покидают холодные края и отправляются на поиски невест в более теплые воды.

Так и получается, что самки и молодняк держатся в тропических и субтропических морях, а взрослые самцы, особенно до того, как они приступят к размножению, проводят время по большей части в холодноводных районах океана.

Когда же самцы, ищущие любви, являются в тропики, они тут же становятся магнитами для самок. Самцы способны издавать громкие лязгающие сигналы, которые, по-видимому, играют роль любовного призыва. Эти сигналы намного громче обычных щелчков и резонируют заметно сильнее; брачный зов самцы повторяют каждые 5–8 секунд. Ученые полагают, что кашалоты способны слышать их на расстоянии вплоть до 60 километров[60]. Самцы привлекают к себе десятки самок. И, в отличие от самок, строго соблюдающих клановое разделение, они свободно взаимодействуют с любыми представительницами своего племени, невзирая на их клановую принадлежность. Таким образом странствующие самцы непрестанно перемешивают генофонд.

Джонатан Гордон так описал свои первые впечатления от наблюдения за взаимодействиями самцов и самок: «Я ожидал, что эти огромные самцы будут навязывать внимание не расположенным к ним самкам; но то, что я увидел, не имело ничего общего с моими ожиданиями. Напротив, самец сам оказался в центре пристального внимания со стороны всех членов группы». Зрелые самки, молодые киты и совсем детеныши норовили прикоснуться к телу самца и потереться о него. «Складывалось впечатление, что его присутствие доставляет им большое удовольствие, – продолжает Гордон. – Самец же, со своей стороны, оставался воплощением невозмутимого спокойствия и добросердечной мягкости»[61]. Так, наблюдатели не раз видели, как самец мягко удерживает детеныша своей пастью, как бы с любовью лаская его.