Воспитание дикости. Как животные создают свою культуру, растят потомство, учат и учатся

До 1960-х годов многие думали, что дельфины, в сущности, мало чем отличаются от рыб. Но начиная с этого времени Кен Норрис научно доказал, что главное качество дельфинов – гибкая способность к обучению, в результате которой поведение в разных группах начинает заметно различаться. К концу 1980-х годов Норрис и другие исследователи определили межгрупповые различия в поведении дельфинов как «чисто культурные»[12].

Местные привычки или традиции могут удерживать особей вместе – и при этом разделять разные группы. Иногда такие культурные маркеры тех или иных общностей могут даже способствовать враждебным отношениям. Особенно примечательны в этом смысле люди (достаточно вспомнить языки, флаги, военную униформу и т. д.).

Долгое время культурные различия считались «исключительной особенностью» людей. Но сейчас мы уже знаем, что люди – отнюдь не единственные, кто использует разного рода сигналы для обозначения своей групповой принадлежности, подчеркивания межгрупповых различий и поддержания разобщенности групп. Кашалоты, гринды[13], косатки по звукам умеют определять, какое стадо сородичей можно тепло поприветствовать, а с каким лучше не встречаться. Слоны тоже знают, с какой семьей они в дружеских отношениях, а от какой предпочтительнее держаться подальше. Слоны, приматы и некоторые другие виды легко различают, кто принадлежит к их группе, а кто чужак. Тысячи видов птиц узнают своих партнеров и владельцев соседних участков, но жестко изгоняют посторонних. Реакция человекообразных обезьян при встрече с другими группами варьирует от убийственно-жестокой (у шимпанзе) до добродушно-игривой (у бонобо). Волки даже в пылу ожесточенных схваток между семейными стаями без малейших колебаний распознают, кто свой, а кто чужой. Они не носят фуражек с кокардами, но всегда понимают, кто на их стороне (члены их семьи), а кто на стороне противника. Групповая идентичность и сознание принадлежности к определенной группе долгое время рассматривались как определяющий признак человеческой культуры. Но в действительности ничего исключительно человеческого в них нет.

С точки зрения нашего восприятия единственные различия между так называемыми «северными» и «южными» резидентными популяциями косаток, обитающих в северо-восточной части Тихого океана, заключаются в разнице их вокальных диалектов. Оба сообщества питаются преимущественно лососем, и между их представителями нет каких-либо существенных физических или генетических различий. Казалось бы, у них все одинаковое, в том числе и неприязнь к сообществу, которое они считают чужим. Обе эти популяции избегают смешивания в силу исключительно культурных причин. Такое саморазмежевание устойчивых культурных групп до недавнего времени считалось настолько исключительным, что исследователи называли его «не имеющими аналогов, кроме как у людей»[14]. Но сейчас оказывается, что подобная культурная самоидентификация и сегрегация распространены в животном мире гораздо шире, чем мы подозревали раньше.

Помимо уже перечисленных примеров, некоторые летучие мыши, птицы и многие другие животные способны индивидуально различать своих сородичей по щелчкам, вою, трубным звукам, песне – один словом, по голосу. Поскольку голос является опознавательной характеристикой особи, он становится символом ее идентичности[15]. Так, тревожные сигналы обозначают опасность – появление врага. А чтобы символ работал, должно существовать понимание, чтó он означает. У обезьян и птиц существуют отдельные сигналы тревоги для змеи, хищной птицы и кошки. Такие сигналы – это, по сути, слова для обозначения разных типов опасности, чтобы сородичи сразу знали, что делать: смотреть вниз, или смотреть в небо, или лезть на дерево. Другие виды, предположительно, не способны создавать и использовать символы. Но скажите об этом им.

Кашалоты растят своих детей сообща, все вместе. По-видимому, необходимость в надежных няньках и есть основная причина, побуждающая их жить устойчивыми группами[16]. Никакие другие крупные китообразные, будь то горбачи, синие киты, финвалы, серые киты, не образуют стад, в которых одни и те же особи постоянно держались бы бок о бок на протяжении десятилетий. Кашалоты обычно проводят жизнь недалеко от собственных матерей, в окружении родственников, в сообществе, сама структура которого нацелена на заботу о молодняке. Предшественники и наставники Шейна в профессиональном изучении кашалотов, биологи-первопроходцы Хэл Уайтхед и Люк Ренделл, называли это «материнской культурой»[17]. С тем же успехом ее можно было бы назвать «культурой нянек».

Детенышам кашалотов необходимо уметь плавать – иногда им приходится преодолевать 60–80 километров по морю в первый же день жизни. Однако – и это очень важно – детеныши редко способны нырять на большую глубину, так что они не могут следовать за матерью вниз, в великую холодную бездну с ее высоким давлением, где взрослые кашалоты проводят бóльшую часть своей жизни. Детеныши остаются среди волн, частенько следуя поверху за охотящимися внизу взрослыми, ориентируясь на их эхолокационные щелчки, или просто кружат у поверхности моря, дожидаясь, пока старшие наконец всплывут[18]. Оставаясь в одиночестве, они практически беззащитны. Косатки, правда, натыкаются на них довольно редко, но, если оказываются рядом, для малышей-кашалотов это смертельная опасность.

Из непростой ситуации кашалоты нашли такой выход: детеныши живут не только с матерью, но также с бабушкой и тетками, постоянно поддерживающими между собой акустический контакт. В семьях, где есть новорожденные, взрослые особи кормятся поочередно: пока одни ныряют и охотятся на глубине, другие – по крайней мере одна взрослая самка – держатся поблизости от уязвимого детеныша, присматривая за ним. Иногда может показаться, будто малыш предоставлен сам себе. Но при любом сигнале тревоги рядом с ним тут же появляется кто-то из родственников. Если опасность оказывается реальной, на клич о помощи немедленно собирается вся семья.

«Если в окрестностях появляются косатки или на поверхности случается еще какая-то неприятность, кашалоты вдруг начинают появляться словно ниоткуда», – говорит Шейн.

Другие крупные китообразные решают проблему безопасности новорожденных довольно разными способами. Большинство китов приносит потомство в мелководных тропических морях. На этих относительно безопасных участках океана матери производят китят на свет и постоянно охраняют их. Но и здесь есть подвох: в теплых водах им нечего есть, и они вынуждены голодать на протяжении нескольких месяцев. Огромные киты питаются по большей части крохотными морскими существами – от веслоногих рачков размером не больше рисового зернышка до мелкой рыбешки, образующей колоссальные плотные косяки. Синий кит, рядом с которым и динозавры покажутся карликами, питается крилем – рачками вроде креветок размером примерно с человеческий мизинец, выцеживая их из океана миллионами. Но криль и мелкая рыбешка, которые служат кормом китам, обитают только в холодных водах. Поэтому каждый год матерям приходится мигрировать, расплачиваясь за возможность безопасно выкормить детеныша собственным длительным воздержанием от пищи. Серые киты, которые проводят кормовой сезон в Беринговом море, мигрируют в теплые лагуны Мексиканского залива, чтобы родить детенышей в безопасности. Гладкие киты для той же цели покидают залив Мэн и отправляются к берегам Флориды. Синие киты проделывают путь от Аляски до морей, омывающих побережья Центральной Америки, и приносят потомство там. Такой образ жизни присущ многим китам. Для горбачей, обитающих у берегов Новой Англии, зима означает миграцию в Карибское море. Некоторые горбачи перемещаются от Антарктического полуострова до Коста-Рики, преодолевая расстояние более чем в 8300 километров[19] и пересекая экватор, прежде чем остановиться вблизи тропических побережий.

Кашалоты действуют иначе. Они приносят потомство там, где в избытке хватает пищи. Основная добыча кашалотов, кальмары, в изобилии населяют и теплые широты. Поэтому самкам кашалотов не нужно ни мигрировать, ни голодать. В чем тут подвох? А подвох в том, что до кальмаров нужно нырять на глубину в 600 метров, а детенышам такое не под силу. Получается, что мать должна проводить 5/6 своего времени вдали от детеныша. Именно эта дилемма больше, чем что-либо другое, побуждает кашалотов придерживаться той же социальной структуры, что и у слонов, – жить семейными группами под предводительством старших самок, где все хорошо друг друга знают и вместе оберегают детенышей.

Кашалоты устойчивы в своих привязанностях и часто проводят всю жизнь в одной и той же компании. Группы таких неразлучных спутников называют «социальными единицами»[20]. Иногда они бывают образованы близкими родственниками, иногда нет. Связывающие их узы прочны и неподвластны ни времени, ни расстоянию. Раньше, когда еще процветал китобойный промысел, некоторые группы меченых самок продолжали держаться вместе и 10 лет спустя, на удалении в сотни километров[21]. Мы знаем об этом, потому что их так и убивали – вместе.

Впервые их стойкие семейные связи были описаны в книге Томаса Била «Естественная история кашалота» (The Natural History of the Sperm Whale), изданной в 1839 году и ставшей в свое время настоящим прорывом в человеческих представлениях об этих китах. Наделенный острой наблюдательностью, Бил, который знакомился с жизнью кашалотов с палубы китобойного судна, писал так: «Самки особо примечательны своею привязанностью к детенышам: нередко видели, как они помогают молодым избегать опасности с неустанной заботой и любовью»[22]. И еще он добавлял:

Не менее примечательны они и своей сильной тягой к общению и привязанностью друг к другу; эта привязанность их настолько велика, что, когда одна самка из стада была атакована и ранена, ее верные товарищи оставались рядом с ней до самой последней минуты или пока их самих не ранили… Эта привязанность выглядит взаимной и со стороны молодых китов, которых замечали неподалеку от кораблей даже по прошествии многих часов с того времени, как их родители были убиты[23].

Поскольку пищевая специализация кашалотов играет определяющую роль в становлении их семейного уклада и, следовательно, культуры, здесь имеет смысл остановиться и внимательнее взглянуть на то, как, в сущности, удивительна и необычна пищевая адаптация этих китов. Мы уже упоминали исключительную глубину, темноту и холод, в которых кормятся кашалоты (главным образом кальмарами), используя свои превосходные сонары. Но давайте посмотрим, как они, собственно, едят. Здесь нам придется полагаться преимущественно на фантазию, поскольку до сих пор ни одному человеку не доводилось видеть, как кашалот ловит кальмара.

Крупнейшее зубастое существо на планете, он способен схватить кальмара длиной с просторную гостиную – эти виды имеют в названии определения вроде «гигантский» или «колоссальный». Затем следует нешуточная схватка. Но все же большинство кальмаров, которые служат добычей кашалотам, – как, например, распространенный здесь, у берегов Доминики, кальмар-ромб – достигают длины примерно в метр[24]. Многие из них и того меньше. У самца кашалота, убитого возле Мадейры в 1959 году, в желудке обнаружили 4000 кальмаровых челюстей. Из них 95 % принадлежали килограммовым кальмарам[25]. Почти непостижимо, как кит длиной в 18 метров способен удовлетворять потребность в калориях, преследуя столь мелкие жертвы по одной. И у многих кальмаров, обнаруженных в желудках кашалотов, не было никаких отметин от зубов.

Чтобы представить себе, как едят кашалоты, давайте взглянем на их удивительно длинные и узкие челюсти. У всех прочих крупных китов, как и вообще у большинства млекопитающих, включая человека, челюсти по ширине примерно соответствуют голове. Встречающиеся исключения, скажем у муравьедов, указывают на чрезвычайно специализированный тип питания. Кашалоты отличаются исключительно тонкой и узкой нижней челюстью. На большей части ее длины обе половины челюсти срастаются в единую кость, усаженную загнутыми зубами длиной с человеческий палец. Зубы эти массивные, круглые в поперечном сечении, с вершинами без режущей кромки, то есть больше похожие на толстые морковки. Если рот кашалота закрыт, они утапливаются в углубления на беззубой верхней челюсти. Необычная узость нижней челюсти подразумевает особую технику охоты. Из всего известного мне в животном мире челюсть кашалота больше всего напоминает похожее на лезвие ножа подклювье морских птиц под названием водорезы, которые выработали поразительный способ охотиться на рыбу: летя над самой поверхностью моря с раскрытым клювом, они словно вспарывают гладкую воду, выхватывая из нее добычу.

Все это навело меня на мысль: а не могут ли челюсти кашалотов действовать как грабли для ловли кальмаров? Коренное американское население северо-западного побережья Тихого океана некогда применяло подобную рыболовную снасть, нагребая в каноэ идущую плотными косяками сельдь. Жители северо-восточной части США использовали похожие грабли для массовой ловли угрей. Чтобы мое предположение обрело под собой основу, мне важно было узнать, могут ли кашалоты открывать пасть достаточно широко – близко к прямому углу. Когда я спросил Шейна, сильно ли опускается нижняя челюсть кашалота, он ответил: «Да, очень сильно. Почти перпендикулярно к голове». Исследования подтверждают, что эхолокационные щелчки позволяют кашалоту обнаруживать 30-сантиметрового кальмара на расстоянии порядка 300 метров[26]. Такие мелкие кальмары часто образуют большие стаи. Я представляю, как кашалоты могучими тушами врезаются в эти скопления, широко распахнув пасти, чтобы захватить или поранить как можно больше добычи для одного огромного глотка.

Как оказалось, в начале XIX века Томас Бил уже представлял себе нечто подобное. И хотя он не мог видеть своими глазами, как кормятся кашалоты, писал он весьма уверенно:

Испытывая желание покормиться, этот кит опускается с поверхности океана на изрядную глубину и пребывает там в спокойном состоянии, открывая свою узкую удлиненную пасть так, что его нижняя челюсть свисает вниз перпендикулярно, сиречь под прямым углом к телу… Зубы кашалота скорее пригодны для хватания, нежели для жевания, и потому рыба и прочее, что он порой извергает из себя рвотой, не имеет на себе никаких признаков подобного воздействия.

Впрочем, как бы кашалоты ни охотились, они способны ловить достаточно кальмаров, чтобы прокормить себя.

Вот чего они не едят – так это людей. Более ранние авторы самым нелепым образом описывали кашалотов как прожорливых чудовищ, охочих до человеческой плоти. Бил же справедливо писал о них как о «примечательно робких и легко поддающихся испугу»:

Нас стремятся уверить, что во всем сотворенном мире нет животного чудовищнее и кровожаднее, чем кашалот… [Однако] когда сии огромные, но пугливые создания видят либо слышат приближение судна или лодки, их страх всегда проявляется чрезмерным образом… В действительности же кашалот есть самое робкое и безобидное существо… всегда готовое бежать прочь при малейшем намеке на появление чего-либо, что выглядит необычным… [и] едва ли способное быть виновным в том, что ему с такой уверенностью приписывают.

Бил совершил нечто поистине поразительное для своего времени: подверг кашалота суду по обвинению в убийстве, провел справедливое разбирательство и полностью оправдал обвиняемого, объяснив его действия самообороной:

Удар гарпуна… при его нанесении зачастую парализует даже самых крупных и сильных из них таким ужасом, что в этом состоянии они иной раз остаются недолгое время лежать на поверхности моря, словно бы в обмороке… они редко набрасываются на своих жестоких противников, и хотя порой случается, что при столкновении с ними страдают и лодки, и люди, виной тому скорее несчастные случаи из-за сильных конвульсий китов и их попыток спастись, нежели умышленное нападение.

Среди всех других китов именно Левиафан, он же кашалот, наиболее окружен мифами, в которых его огромные размеры сочетаются с эпической доблестью. Он отнюдь не самый крупный, однако в сознании людей представление о его грандиозности получается преувеличенным, поскольку это самый большой из китов, наделенных зубами, и самый большой из глубоководных ныряльщиков; он крепко привязан к своей семье и безобиден, как слон, однако он же, подобно слонам, способен впадать в бешенство, сокрушая и топя корабли, если ему приходится защищать самок и детенышей. Среди всех китов, которые пишут свою историю в морях и океанах Земли, кашалоты – безусловно величайшие творения.

И вот мы с Шейном здесь, в этом море, разыскиваем монстра-убийцу из старых легенд, который на самом деле пуглив, очень привязан к семье и обращается с детьми «с неустанной заботой и любовью». И размышления об этих существах, которые так же колоссальны телом, как и разумом, для которых очень важны семейные узы и которые живут своей жизнью где-то в другом мире на нашей беспокойной планете, приводят меня в смятение.

* * *

Кашалоты обладают одной особенностью, которую можно назвать ключевой. Как подчеркивает Марк Моффетт в книге «Человеческий рой» (The Human Swarm), в мире нет ни единого вида животных, представитель которого способен опознать в одной совершенно незнакомой особи члена своего сообщества, а другую отнести к чужакам, за двумя исключениями: человек и кашалот. Сообщество – это группа; каждая особь воспринимает других либо как членов своей группы, либо как посторонних. Почти у всех видов такое ограничение приводит к возникновению небольших сообществ, ведь это подразумевает, что каждый в сообществе должен знать и всех остальных его членов. Знакомые особи – свои, незнакомцы – чужаки. (Это же относится и к некоторым общественным насекомым, в частности к муравьям, хотя они обычно распознают условных друзей и врагов не на основании когнитивных суждений, а значительно проще и машинальнее – по реакции на химические раздражители.) Способность уловить, что некоторые из незнакомых особей принадлежат к твоему клану, – а значит, с ними вполне можно общаться – совершенно исключительная особенность культуры кашалотов.

Их семьи (самки и их детеныши), рассеянные по всему обширному Тихому океану, образуют пять больших кланов, каждый из которых включает тысячи китов. То, как эти киты идентифицируют себя и определяют свою принадлежность к конкретному клану, отражено в диалектах их щелчковых код. В Тихом океане каждый клан кашалотов, состоящий из многих сотен семейных групп, распространенных от края и до края океана, может насчитывать до 10 000 особей[27].

При такой численности популяций большинство китов, входящих в состав клана, не связаны между собой близким родством и не знают друг друга лично. Однако все члены клана могут вступать в общение. При этом члены одного клана никогда не общаются с членами другого клана. Поскольку пути, которыми кочуют разные кланы, иногда пересекаются, киты во время странствий могут встречать как своих, так и чужаков. Случайно столкнувшиеся в океане киты – не родственники и не знакомые друг с другом особи – могут вступить в общение, если обнаружат, что пользуются одним и тем же диалектом. Если же диалекты у них разные, то общаться они не станут, а, напротив, будут стремиться избежать контакта. Представления о групповой идентичности распространяются так далеко за пределы родственного круга только у людей и у кашалотов. Можно сказать, что у кашалотов кланы соответствуют национальной или племенной идентичности, причем в куда большем масштабе, чем у любого другого вида на Земле, за исключением человека[28].

Когда нечто вроде вокального диалекта кашалотов или их щелчковых код служит для дифференциации, то есть потенциального разделения или объединения групп, это называют «символической маркировкой». До сих пор часто считается, что такое свойство присуще исключительно людям, но нам с вами, а также китам, конечно, виднее.

Культурная группа – это объединение особей, которые научились друг у друга делать то или иное определенным способом. В культуре, как несколько замысловато объяснил мне Шейн, «ты – тот, кто ты есть, потому что ты с теми, с кем ты есть. И потому, что ты с ними, ты делаешь то, что ты делаешь, именно так, как ты это делаешь». Культурные различия между кланами кашалотов включают принятые в разных кланах различные способы перемещаться, нырять, охотиться и т. д. Каждый клан нашел свой, особый ответ на вопрос: «Как мы можем жить там, где мы живем?» И, как говорит Шейн, «отличительная черта клана – это то, как принадлежащие к нему возводят принятую ими практику в закон».

Генетика от группы к группе практически не меняется. «То, что порождает отличительную черту каждого клана, его особый способ делать то или другое, – объясняет мне Шейн, – есть социальное обучение. Каждый кит должен усвоить социальные традиции окружения. Поведение – это то, что ты делаешь. А культура – то, как ты научился». Социальное обучение иногда называют второй наследственностью[29]. Первая – это, разумеется, наши гены, которые мы физически перенимаем от наших предков. Обычаи и традиции тоже передаются от старших поколений к младшим, но им необходимо учиться. Гены и культура – две формы наследственности, и обе они эволюционируют[30].

В Тихом океане исследователям довелось увидеть два разных клана в один день лишь однажды. По словам Шейна, саморазмежевание между ними почти абсолютно. Мы, люди, способны понять, как это – видеть сходства и различия, которые не имеют никакого отношения к генам. Распознавание «своих» и «чужих» основано на том, чему вы научились у своей семьи и своих друзей, когда росли среди них. Если бы вы росли в другом месте и в другом окружении, вы бы стали частью другой культуры. В этом смысле главная особенность культуры в том, что она условна.

Культурные общности кашалотов – единственные группировки такого рода, существующие в трансокеаническом масштабе. Везде, где только изучали этих китов – на Галапагосах, в Индийском океане, в Мексиканском заливе, на Канарских и Азорских островах, в Саргассовом и Средиземном морях, в Бразилии, на Гавайях и на Маврикии, исследователи отмечали взаимное притяжение внутри кланов и отторжение между ними. Члены клана объединяются – а кланы, соответственно, разъединяются – признаками клановой идентичности. И Шейн особо это подчеркивает: «Все их существование подчинено делению на "мы" и "они"».

В значительной мере то же самое можно сказать и о нас. Подобное осознание себя как личности среди других знакомых личностей, такое многоуровневое восприятие идентичности считается большой редкостью в животном мире, если не брать в расчет человека. Правда, не так уж многих животных мы изучали достаточно глубоко. Например, нам известно, что все это есть у разных китов. И у летучих мышей тоже существуют похожие способы идентифицировать себя и сородичей и сообщать о своей принадлежности к определенной локальной группе. Но раз это явление встречается у столь разных существ, как кашалоты и летучие мыши, то мы вправе задаться вопросом: «Так, может, оно присуще и всем, кто между ними?» Скорее всего, нет, не всем. Но вполне вероятно, что между китами и летучими мышами есть немало других животных, способных индивидуально распознавать сородичей. И я надеюсь, что скоро мы о них узнаем.

На самом деле в какой-то степени это есть и у собак. Они хорошо знают, кто есть кто и кто входит в их социальную единицу. Когда мы с женой отправляемся на прогулку по пляжу, спустив наших собак, Чулу и Джуда, с поводков, они общаются с другими собаками и подбегают поздороваться к дружественно настроенным к ним людям. Время от времени они затевают игру с другими псами или позволяют погладить себя кому-нибудь из прохожих. Но если я просто продолжаю идти, они держатся вместе, ждут друг друга, а потом догоняют меня. Они никогда не делают попыток уйти с кем-то другим, будь то собаки или люди. То есть они понимают разницу даже между новыми для них и знакомыми собаками. Вот, скажем, простой пример: на пляже Чула останавливается, чтобы понюхаться с незнакомой беленькой собачкой, потом бежит ко мне, и мы идем дальше. Дойдя до конечной точки нашего маршрута, мы разворачиваемся и идем по пляжу обратно, туда, откуда начали. Через сотню метров мы снова видим ту же беленькую собачку, но Чула больше не проявляет к ней интереса. Она знает, что уже встречалась с ней. Но стоит в нескольких шагах от беленькой собачки появиться рыжеватому боксеру, как Чула тут же направляется к нему. Она знает, что он новенький, а значит, его нужно понюхать. Недавно мы взяли семимесячного щенка австралийской овчарки по кличке Кэди. На второй день мы с Чулой, Джудом и Кэди пошли на наш пляж, где разрешено гулять с собаками, и решили спустить с поводков всех троих. Кэди держалась рядом с нами и подходила, когда ее звали. Многократно общаясь по пути с другими собаками и людьми, она всегда возвращалась к нам. Проведя всего лишь сутки в нашем доме, Кэди уже осознала свою принадлежность именно к нашей группе.

Как мы еще рассмотрим далее и гораздо подробнее, сам тот факт, что культура объединяет особей в группы и разделяет группы между собой, имеет важнейшие следствия для эволюционных путей многих видов и в целом для всей истории жизни на Земле.

Хэл Уайтхед и Люк Ренделл, изучавшие социальное обучение у китов и дельфинов на протяжении десятилетий, обнаружили значительное сходство между человеческой культурой и культурой других животных. Впрочем, увидели они и глубокие различия между ними. Однако их не слишком заботило, подходят ли ответы китов к вопросам, которыми задаются люди. Они просто написали: «Культура, на наш взгляд, – важнейшая часть того, что представляют собой киты»[31].

Так ли это в действительности? Вопросу «Обладают ли другие животные культурой?» посвящены тысячи страниц – и большей частью впустую. Ни вопрос, ни само это слово не могут считаться реальными. Ведь тут все зависит от определения, а определений, что такое «культура», существует много. Слишком много. Дело в том, что специалисты по культурной антропологии и гуманитарным наукам – люди; их работа заключается в изучении людей, и в научных статьях, которые публикуются в академических журналах, они дают определения вроде такого: «Культура – это формы поведения и идеи, которые люди приобретают как члены человеческого социума». Но если мы в своих определениях будем рассматривать лишь то, что является культурой для человека, то мы никогда не сможем даже задаться следующими вопросами: «Откуда происходит способность человека к культуре?» или: «Обладает ли признаками культуры кто-то, кроме людей?» И если в один прекрасный день к нам из космоса прилетит неведомый корабль и по трапу из него сойдут зеленые человечки, будем ли мы по-прежнему настаивать, что у них нет культуры, просто потому, что их нельзя отнести к человеческим существам? Определение, которое исходно приписывает обладание культурой исключительно человеку, не дает нам ровным счетом ничего.

Как и мы, киты состоят из плоти и крови, из костей и нервов; они тоже, как и мы, теплокровные позвоночные, выкармливающие детенышей молоком. Мы с ними дышим одним и тем же воздухом – только, в отличие от нас, они играют, общаются и живут целиком и полностью в море. Все это и делает китов тем, что они есть. Культура же в форме различий в поведении разных групп и вокальной идентификации делает китов тем, кто они есть.

Если как следует задуматься об этом, разве не становится очевидно, что другие животные не обладают культурой в человеческом понимании? У китов – своя, китовая культура. У слонов – слоновья. Вопрос не в том, насколько их культура близка к нашей. Скорее, он звучит так: «Каковы культуры у разных видов?» Или, если взять еще шире: «С кем мы здесь? В чем заключается образ жизни, который ведут разные существа, населяющие нашу планету? И что на самом деле мы теряем, стирая тот или иной вид с лица Земли?»

Семьи

Глава третья

Сегодня утром, надев наушники, я слышу, правда едва различимо, отдаленное пение горбатого кита. Это пение предназначено не для кого-то конкретно – оно безадресно, для всех и для каждого.

Напротив, кашалоты, поисками которых мы сейчас заняты, чрезвычайно избирательны в том, к кому они обращаются. Задача Шейна – разобраться, почему кашалоты объединяются в своего рода племена, именуемые кланами, и как решают, кто они и с кем – кто для них свой, а кого нужно остерегаться.

Я сканирую горизонт, высматривая какие-нибудь признаки присутствия горбача. Горбатых китов больше всего прославили многочисленные фотографии того, как они высоко выпрыгивают из воды. Они нередко ходят вдоль берега, так что в определенный сезон мы часто видим их фонтаны или выставленные из воды хвосты, когда выходим с собаками на пробежку на пляжи нью-йоркского Лонг-Айленда.

После того как самки горбатых китов принесут потомство в тропических морях и поголодают целых семь месяцев, они направляются в более холодные воды, где их ждет обильная пища. Китята следуют за ними. Всю дальнейшую жизнь они будут странствовать тем же традиционным маршрутом, который они усвоили от матерей. А их детеныши станут учиться уже у них. Некоторые горбатые киты, появившиеся на свет на противоположных краях Тихого океана – у Филиппин или у Мексики, мигрируют затем в одни кормовые угодья у Алеутских островов, следуя путями, которым их предки учились у матерей на протяжении столетий. Тем временем другая часть мексиканских горбачей или киты, родившиеся у берегов Гавайских островов, следуют ежегодным путем своих матерей к богатым кормовым угодьям у берегов юго-восточной оконечности Аляски и Британской Колумбии[32]. Столь большие различия в маршрутах их путешествий, усвоенных от матерей, составляют ключевые особенности их культуры.

Обычно мы не особенно задумываемся о конечных точках миграционных путей китов. И в целом, рассуждая о миграциях, мы считаем их «инстинктивными». Действительно, для многих видов бывает непросто определить, какой аспект миграционного поведения определяется инстинктом, а какой – обучением.

Но не все нынешние миграции остаются такими же, какими они были прежде. Столетия назад коренные жители Гавайских островов, внимательные наблюдатели за морем и его обитателями, даже не упоминали горбатых китов. Это весьма странно, потому что в наши дни, стоит вам выйти на любой гавайский пляж в зимнее время и хоть немного понаблюдать за морем, вы почти наверняка увидите хотя бы одного, а то и нескольких горбачей, выпрыгивающих из воды и с грохотом падающих обратно. Когда киты есть, их трудно не заметить.

Тогда почему же их не видели раньше? Где они были? По всей видимости, горбатые киты начали собираться у берегов Гавайев только пару сотен лет назад[33]. А начиная с 1970-х годов их плотность здесь стала расти очень резко – заметно быстрее, чем можно было бы объяснить естественными темпами размножения. Как же это получилось?

Когда в XIX веке капитан китобойного судна Чарльз Скаммон открыл возле Мексики мелководные лагуны, где собирались для спаривания и размножения серые киты, он истребил их почти полностью. Возможно, некоторые из угодивших в эту бойню горбатых китов каким-то образом решили избегать столь опасный район и открыли для себя Гавайи. Их песни, предположительно свидетельствующие о покое и умиротворении, допустим, своей полнотой, были услышаны издалека другими китами, и те повернули в их сторону, словно уловив слухи о некоей обетованной земле, и новое место им понравилось. Так или иначе, но можно почти с уверенностью утверждать, что еще в начале XIX века китов там не было. А теперь они приплывают тысячами.

Никто не знает наверняка, почему горбачи облюбовали Гавайи – то ли спасаясь от истребления, то ли по какой-то другой причине, но в любом случае момент они подгадали очень удачно. Возникновение этой диаспоры может считаться самым значительным и успешным достижением нечеловеческой культуры за весь последний период истории жизни на Земле.

По-видимому, процесс передачи знаний о миграционных путях от матерей к детям существует у всех китов. Ученые выяснили, что белухи ежегодно преодолевают расстояние почти в 6500 километров по древним миграционным путям, используя все ту же «культурную передачу поведения»[34]. Североатлантические гладкие киты некогда регулярно посещали воды у побережья острова Лонг-Айленд в Нью-Йорке, обширные шельфовые отмели в Канаде и залив реки Святого Лаврентия, а также воды у южной оконечности Гренландии[35]. Но китобои полностью выбили их из этих мест. Вы же помните: киты всегда отправляются туда, куда их водили матери. Уцелевшие до наших дней остатки североатлантических гладких китов – всего-то пара сотен особей – теперь привязаны к южной части залива Фанди. К сожалению, запасы пищи здесь не очень велики. Киты утратили те элементы их миграционной культуры, которые давали им возможность достигать других кормовых угодий. Недавно, правда, исследователи проследили за одной меченой самкой, водившей детеныша кормиться в некоторые другие районы. Возможно, она просто находится в поиске мест, где им хватало бы пищи. Это пробуждает надежду. Но для выживания вида одного кита все же недостаточно.

Как известно, самое постоянное в мире – это изменения. Однако слишком быстрые изменения обесценивают адаптации, что иной раз обрывает самые длинные родословные. Об этом нашептывают нам многие вымершие виды, которые когда-то процветали, но не сумели приспособиться к переменам, слишком быстрым и слишком крутым.

Факт, что горбатые киты способны петь, как тот горбач, который поет сегодня утром, был абсолютно неведом людям вплоть до 1950-х годов. Американские военные, в задачу которых входило обнаружение русских подводных лодок, изумились, когда выяснили, что те странные звуки, которые они слышат под водой, издают киты. Об этом стало известно биологам, специалистам по китам – Роджеру Пейну и Скотту Маквэю.

Песни горбатых китов, записанные Пейном в 1970 году на виниловую пластинку, мгновенно стали сенсацией. Когда в 1971 году он и Маквэй опубликовали в журнале Science статью под названием «Песни горбатых китов»[36], обложку выпуска украсила сонограмма – визуальное изображение структуры такой песни. В первом же абзаце авторы указали: «Горбатые киты издают серии очень красивых и разнообразных звуков с периодом от 7 до 30 минут и затем повторяют ту же серию с высокой степенью точности… Функция этих песен остается неизвестной».

Песня горбача содержит элементы, которые складываются в своего рода мелодии, повторяемые китами в определенном порядке. Пейн говорил мне: «Песни горбачей рифмованы – а почему нет? Люди же используют рифму по крайней мере со времен Гомера, а может быть, и гораздо дольше. Это помогает запоминанию». Самец горбатого кита обычно допевает песню до конца, а потом повторяет ее раз за разом; иногда его пение длится несколько часов подряд. По словам Пейна, поющие горбачи обычно делают вдох, когда доводят песню до конца. Время от времени они могут вдыхать и посередине песни, но никогда не обрывают ее. «Они набирают воздуха в легкие, а потом продолжают песню дальше».

Нам известно, что причудливое, будоражащее чувства пение самцов горбатых китов – очень изменчивый аспект культуры этого вида. Ежегодно все взрослые горбачи-самцы поют одну и ту же песню. Но в каждом океане она своя – не такая, как в других океанах. Есть тихоокеанская песня, есть атлантическая и т. д. И каждый год в каждом океане песня меняется. Новые песни распространяются волнообразно, постепенно захватывая голубые океанические просторы, переходя от одного кита к другому, пока все они не подхватят один и тот же новый, изменившийся элемент песни. Как он изменится, насколько сильно и как быстро, никто из людей предугадать не может. Каким-то удивительным образом киты все вместе создают новую песню. Для нас, людей, в этом видится необычайно красивая метафора. Когда песня, которую поют киты у берегов Гавайев или мексиканского острова Сокорро, вдруг одновременно меняется, несмотря на разделяющие их 5000 километров океана, исследователь китов Эллен Гарленд и ее коллеги называют это явление «не имеющим аналогов среди любых других животных, кроме человека… по масштабности культурных изменений»[37].

Планета Земля постоянно полнится посланиями, которые шлют и получают живые существа. Жизнь движется, клокочет, вибрирует, и порожденные ею вибрации распространяются всюду – в воздухе, воде и земле. Но звуки, издаваемые китами, обладают особым чарующим действием. Впервые услышав пение горбачей, Роджер Пейн написал: «Обычно вы не можете слышать размер океана… но той ночью я услышал его… Вот что делают киты: они дают океану голос, голос неземного, божественного звучания»[38]. Позднее он сказал мне: «Услышав пение китов, люди начинают обливаться слезами. Я видел такую реакцию множество раз».

Каково назначение этой песни у самих китов, никто не знает. Ни самки, ни другие самцы к поющему киту не приближаются. Проще описать ее воздействие на людей: она пробуждает в человеческой душе сильнейшие эмоции, и миг, когда человек слышит ее, становится поворотной точкой в его отношении к жизни на планете – и за ее пределами. Горбачи поют о себе и своей культуре, но эта песня отзывается в каждом человеке, который ее слышит. В 1979 году издательство National Geographic напечатало номер своего флагманского журнала десятимиллионным тиражом и вложило в каждый экземпляр диск с записью песен горбатых китов, что стало самым масштабным выпуском аудиозаписи в истории. Это событие изменило не только жизнь Пейна, оно изменило жизнь китов – и всего человечества.

Главное, что сделал этот диск, – спас китов от полного истребления. Красота, которую люди услышали в тех песнях, придала огромную силу движению «Спасите китов». Люди вдруг поняли, что киты – не вещи, а скорее наши соседи, с которыми мы делим мир. Осознание это пришло столь внезапно и так всех потрясло, что киты, которых в 1960-х годах больше воспринимали как сырье для маргарина, в 1970-х превратились в духовный символ зарождающегося природоохранного движения[39].

После выхода этих первых записей многие музыканты, в том числе Пол Уинтер, Джуди Коллинз и Дэвид Ротенберг, начали создавать музыку на основе китовых песен. И чем громче она звучала, тем меньше становились слышны выстрелы гарпунных пушек. Всего за несколько лет китобойный промысел почти прекратился.

Музыка китов настолько глубоко тронула людей, что оказалась в числе тех немногих звуков, чьи записи унес с собой космический аппарат «Вояджер». Эта своего рода визитная карточка, которую человечество вручило галактике, понесла песни горбачей за пределы нашей Солнечной системы. Чем не письмо в бутылке от человека, надеющегося, что его сумеет понять какая-нибудь наделенная великим интеллектом и культурой инопланетная форма жизни? Но послание китов незамысловато, и даже нам самим под силу понять его: «Мы, живущие, празднуем нашу жизнь». Песенная культура китов изменила культуру нашего межвидового взаимодействия. А почему? Тут все очень просто: мы ненадолго уделили внимание чему-то прекрасному, что существует на Земле. Всего лишь прислушались – на мгновение. А киты продолжают вызывать нас, задавая, в сущности, один-единственный вопрос: «Вы нас слышите?»

После некоторого перерыва, когда я не следил внимательно за происходящим, наша лодка трогается в путь, покачиваясь на длинных покатых волнах. Мы то и дело проходим через стайки летучих рыб. И еще крачек. Море перед нами вспыхивает и перекатывается, как ковер из язычков синего пламени. А мы плывем вперед – в этих кратких блаженных проблесках времени.

Из морской зыби прямо впереди показывается большая стая дельфинов: короткая морда, небольшой спинной плавник, пастельно-розовое брюхо и горло. Размер средний, чуть длиннее человеческого тела. Я таких никогда раньше не видел.

Шейн определяет их с ходу: малайзийский дельфин, или дельфин Фрейзера, – вид, о котором люди узнали лишь в 1970-х годах. Мы замедляем ход, почти останавливаясь, чтобы зарегистрировать состав и численность стаи. Несколько групп, около 80 особей. Много маленьких детенышей. Они не проявляют страха, не стремятся скрыться от нас. Они вместе взмывают над водой и вместе ныряют, то появляясь вереницей у нас на глазах, то снова скрываясь из виду – опять же вереницей, отчего при взгляде с нашей стороны волн создается впечатление, будто дельфины дружно катаются на подводном колесе обозрения. Их потребность в пище можно рассчитать. Но вот что не поддается расчетам, так это совершенство нервов и мышц, которое история жизни оттачивала с далеких времен, чтобы создать невероятную силу, огромную скорость, которой мы сейчас любуемся, и способность – общую, и нашу и их – видеть и ощущать красоту и грацию этих буйных, отвергающих тяготение прыжков, эти вращения в воздухе, этот блеск солнца на мокрых боках и спинах, этот восторг существования.

Гидрофон погружается в воду, и теперь мы можем слышать их. Наушники переносят наш разум в другой мир – жидкий, текучий. Визги и свисты этих дельфинов кажутся более чистыми, не такими электронными, как звуки малых косаток, которые мы слышали накануне.

Передача информации не требует осознанного намерения: это может делать и компьютер. В живой природе даже растения сообщают вовне много разнообразной информации, хотя, возможно, делают это без особой целенаправленности и не испытывая особых ощущений. Цветки – информация: в них закодированы сведения о наличии пыльцы и нектара. Цветки помогают растению приманить пчел или других насекомых, птиц или летучих мышей, чтобы те опылили их. В сущности, яркий венчик и сладкий запах – это рекламный плакат: заходите, посетите наши цветки; мы угощаем нектаром и пыльцой (растения, взывающие исключительно к нуждам своих клиентов-опылителей, не обязаны сообщать, что их самих интересует только секс). Позже яркие плоды будут сообщать о своей спелости и питательности фруктоядным животным, чтобы побудить их поработать разносчиками семян. Кроме того, растения посылают множество химических сигналов другим растениям и насекомым, поедающим других насекомых, чтобы те помогли им отбиться от нападений разнообразных вредителей.

Животные тоже подают сигналы, закодированные в звуках, запахах, песнях, танцах, ритуалах… и в языке. Мы, люди, так сильно полагаемся на нашу речь и так много ею пользуемся, что почти утратили способность различать тонкие, а иногда и вполне явные невербальные сигналы, которые все время подаем другим и на которые реагируем сами. Многие животные тоже пользуются жестами, исполненными смысла. Другие обладают небольшим запасом слов и даже простейшим синтаксисом. У многих видов есть языковые диалекты; у кашалотов, например, – их замечательно красивые коды. Весь мир пронизан волнами и слоями непрестанного общения.

Чем больше мы отдаляемся от тающих вдалеке зеленых склонов, тем более синим становится море.

И вот в воде опять виднеется чей-то черный плавник. Это кит, только совсем небольшой – размером с дельфина. Он один. Еле двигается. Я не могу опознать его и впадаю в полное замешательство.

Шейну достаточно одного взгляда. «Кювьеров клюворыл?.. Нет, не он. Тогда кто-то из ремнезубов. Но не Блэнвиля. Возможно, антильский или ремнезуб Тру…»

Парящая над нами с опущенной головой королевская крачка внезапно резко снижается, описав крутой полукруг, ныряет и тут же взмывает снова, оранжевым клювом выдернув из моря саргана; она держит его за голову, и он извивается всем серебристым телом, широко раскрыв длинные челюсти.

«…Только вот детеныши ремнезубов всегда ныряют вместе с родителями».

Значит, с этим малышом случилось что-то плохое? Но гидрофон не улавливает сигналов бедствия.

«Видишь его дыхало? Оно большое, направленное вперед?» – спрашивает меня Шейн.

Нет, не вижу. Я только и могу, что просто таращиться на китенка. И даже толком не знаю, на какие отличительные признаки нужно смотреть.

«Да еще плавник… Знаешь, я думаю, что это может быть Kogia».

К роду Kogia, или карликовых кашалотов, относятся два вида, которые долгое время считали одним: собственно карликовый кашалот, он же кашалот-пигмей, и малый карликовый кашалот. Различить их по внешним признакам почти невозможно. Они действительно намного меньше настоящих кашалотов и, в сущности, совсем на них не похожи. Я видел однажды живого кашалота-пигмея, который выбросился на берег неподалеку от моего дома на Лонг-Айленде. Это поразительное создание меньше трех метров длиной выглядело каким-то причудливым искажением, словно недоработанная модель, ранний прототип кашалота – с маленькой головой, маленьким ртом и совсем уж маленьким телом. А теперь – вот он, передо мной, этот результат миллионов лет преобразования в другой, отдельный вид. Здесь мы и оставим его.

Меня поражает странность некоторых названий. «Карликовый». «Пигмей». «Малая косатка». В них есть что-то уничижительное. Складывается впечатление, что такие названия отражают путаницу, неуверенность. Незнание. Это реальные виды, но их называют как нечто несуществующее. Среди множества бед, что люди принесли китам, не последнее место занимают нелепые названия, которые этим несчастным приходится влачить на себе по всем морям и океанам, как унизительные ярлыки. Китобои когда-то наградили китов такими кошмарными именами, а ученые взяли и увековечили их. То, что исследователи морских млекопитающих упорно отказываются обновлять видовые названия, идет вразрез с практикой, принятой среди орнитологов; те, наоборот, обладают раздражающей склонностью постоянно менять латинские и общеупотребимые названия птиц, то объединяя родственные виды, то дробя. (Например, обитающую в Америке птицу из рода Gallinula в 1980-х годах объединили в один вид с близкой ей европейской формой и тоже стали называть камышницей, или болотной курочкой, хотя любой бы вам сказал, что она совсем не обязательно живет в камышах и не имеет никакого отношения к курам; в 2011 году эти виды опять разделили. В самой птице все осталось прежним – менялось только ее название.) Ну а те, кто занимается китами, упрямо держатся за привычные названия, и неважно, что они давно устарели или просто звучат глупо.

Вот, скажем, финвал, он же настоящий полосатик. Можно подумать, что другие полосатики – ненастоящие. Или горбатый кит – его главная особенность заключается не в какой-то горбатой спине, а в том, что у него самые длинные среди всех китов грудные плавники. Время от времени горбач пользуется этими «крыльями», чтобы проталкивать себя под водой и маневрировать, подобно пингвину. Горбатого кита просто необходимо назвать длиннокрылым китом. Собственно, его латинское название переводится как «длиннокрылый обитатель Новой Англии», что тоже не лишено смысла, хотя на самом деле горбачи живут повсюду: в Атлантическом, Тихом и Индийском океанах, в Арктике и вокруг Антарктики. Так почему же только «Новая Англия»?

Гладкого кита по-английски называют right whale – «правильный кит». Правильный – в смысле подходящий для промысла, потому что тело убитого гладкого кита не тонет, а остается плавать на поверхности. Это название родилось до того, как быстрые моторы и гарпунные пушки сделали «правильным» любого кита. Так, может быть, нам все-таки выбрать название получше для этого создания, вопреки всему дожившего до наших дней? (Разве название «имеющий-право-жить» кит не лучше, чем «правильный-для-промысла»?)

И на закуску – самое замечательное: кашалота мы по-прежнему называем спермацетовым китом, потому что часть его удивительной головы заполнена особым веществом – спермацетом, на вид напоминающим семенную жидкость. Разумеется, китобои не имели ни малейшего представления о звукопроводящей функции спермацета. А откуда же взялось название «кашалот»? Португальское слово cachola относится к голове этого кита. Занятно, но то ли случайно, то ли сознательно англоязычные китобои исказили его, так что для них оно стало звучать как catch-a-lot – «лови побольше». Так что теперь у нас есть «правильный для промысла» гладкий кит и кашалот, которого нужно «ловить побольше». Согласитесь, такие названия куда лучше характеризуют нас самих, нежели китов.

Семьи

Глава четвертая

Киты, которых мы ищем, ничем не скованы в своей свободе и неукротимы в своей погоне. И они обитают в мире, лишенном границ. Толща воды, на поверхности которой мы сейчас зависли, достигает глубины в добрых пять километров. Даже здесь, снаружи, она выглядит темной. Она густо населена самыми необычайными созданиями, но для человека этот мир недосягаем. Впрочем, таков он и есть.

Поверхность внезапно покрывается рябью: подошел косяк, вероятно, испанской пятнистой макрели, и стайка летучих рыб спасается от внезапно нагрянувшего хищника, срываясь в полет на своих прозрачных, словно целлофановых крыльях. Может показаться, будто они возникли из пены, разбегающейся от носа нашей лодки. Здесь, в этой Стране Чудес, рыбы способны парить над морем, стремительно переносясь по воздуху на большое расстояние. Почти коснувшись поверхности воды, они взрезают ее нижней лопастью хвостового плавника и быстро-быстро бьют ею из стороны в сторону, снова отталкиваясь, чтобы продлить свой полет. Их гладкие брюшки отражают танцующие на водной ряби блики света, скрывая рыб от глаз хищников. Длинные стрекозиные крылья-плавники прозрачны, как воздух, так что и при взгляде сверху они почти незаметны. Но при всем этом летучие рыбы не могут чувствовать себя в безопасности ни там ни тут. В глубине рыщет смерть. И в воздухе ждет погибель.

Разводы на воде отмечают места, где макрель промахнулась, упустив рванувшихся вверх летучих рыб. Стремительная тень в небе – и они разом ныряют в море. Эта суета тут же привлекает внимание голодных фрегатов, за ними с неба пикируют несколько олуш. Фрегаты хватают летучих рыб прямо на лету, а олушам ничего не стоит нырнуть за ними в воду. К счастью для рыб, птицы часто промахиваются. К счастью для птиц, они часто успевают схватить добычу.

Получить хоть какую-то отсрочку от постоянно нависающей над ними хищной, хорошо нацеленной смерти летучие рыбы могут лишь одним способом: все время держась на грани, все время переходя с одной стороны этого Зазеркалья на другую. Где бы они ни были – голодные глаза все время следят за ними. Там, внизу, их постоянно преследуют хищные рыбы, их вызванивает сонар дельфинов. Здесь, над поверхностью, на них тут же кидаются птицы. Летучие рыбы гибнут в зубах и клювах миллионами. Но все же они одерживают верх над врагами, потому что в теплых морях их бессчетное количество. Любой успех, чьим бы он ни был – летучих рыб, макрелей, птиц, – это успех временный, но здесь временный успех решает все.

Мне хочется просто посидеть, впитывая восхитительное кипение жизни и смерти, лихорадочную схватку рыб и птиц. Но моим спутникам, занятым поисками морских млекопитающих, некогда прохлаждаться. Они всё это уже видели. Мне остается лишь наблюдать, как пикирующие птицы и рассекающие воду рыбы порскают в стороны от набирающей ход лодки.

Одна летучая рыба кидается прочь от нашего суденышка, и я, не отводя взгляда, смотрю, как она все парит и парит. Она улетела так далеко, что я с трудом верю своим глазам. По моим прикидкам – метров триста, не меньше. Шейн тоже следит за ней. И когда рыба с легким плеском скрывается под водой, я спрашиваю, сколько, на его взгляд, она пролетела. «Метров двести по крайней мере, – говорит он. – Хотя бывает и больше. Но это тоже много».