Статьи из книги ' Цивилизация перед судом истории'

Помимо того, на всех окраинах Исламского мира - в Центральной Африке,-Индии. Китае, Советском Союзе - существуют мусульманские меньшинства, разбросанные по разным странам среди немусульманского большинства. И они никогда не смогут собрать свои сообщества в некие географически компактные блоки, чтобы сформировать собственные независимые государства. Эти разбросанные мусульманские сообщества, насчитывающие в целом многие миллионы людей, не единственные сообщества такого рода в мире; и для всех этих групп западный национализм, как мы увидим, обещает не светлый путь к новой жизни, но смертный приговор. Возьмем для примера случай с мусульманским сообществом, раскиданным по всему Индийскому субконтиненту. В 1947 году, когда Великобритания оставила Индию, западный дух национализма, к сожалению, не последовал благому примеру лучших представителей той западной нации, что принесла в Индию эту западную идеологию. Дух национализма после ухода английской администрации задержался в Индии, чтобы расколоть прежде объединенный субконтинент на два враждующих государства - индуистскую Индию и мусульманский Пакистан, - и для обоих этот раскол был, без сомнения, несчастьем. Индийский Союз - это отнюдь не объединенная Индия; Пакистан же страна, состоящая из двух кусков, разъединенных между собой широкой полосой индийской территории10;

но даже при такой головоломной структуре миллионы индуистов и индийских мусульман оказались как бы на чужой территории перед лицом выбора - либо бросить родной дом, либо остаться в стране, правительство которой/относится к ним недоброжелательно.

Пакистанцы же действительно имеют теперь собственное государство, большое и перенаселенное. Однако этим индийским мусульманам при

168

шлось заплатить за свой суверенитет более высокую цену, нежели туркам, и намного более высокую, нежели египтянам. Они на собственном опыте познали и цену нашему национализму, испытав на себе все его отрицательные стороны. Так что политические уроки, полученные пакистанцами, так же как и турками, окажутся полезными не только исламским народам, но и всему человечеству в целом.

ИНДИЯ И ЗАПАД

Столкновение между Индией и Западом богато таким опытом, которого не имеет никакое другое общество в мире. Индия сама по себе - это целый мир; она представляет собой общество не меньшей величины, чем наше западное, и в то же время это единственное значительное незападное общество, которое не просто подверглось нападению, но было захвачено и разграблено силой западного оружия, и не только захвачено, но надолго ^^^?^ц^^"^э^^уг^^^л5р{/"т^^^^^^/г!^лт'гэто {травление про-должалось без малого двести лет, а в Пенджабе - более ста4. Таким образом, опыт общения с Западом оказался у Индии значительно более болезненным и унизительным, чем у Турции и Китая или у России и Японии;

но именно по этой причине он был значительно более глубоким и сокровенным. Благодаря многочисленным личным контактам между индийцами и людьми Запада стальной западный клинок еще глубже проник в душу Индии.

Возможно, западное оружие не смогло бы завоевать И/^\ию^ не лод-верг"ись она до этого завоеванию со стороны мусульман. Здесь уже упоминалось, что последняя мусульманская волна завоевателей - моголов - пришла сушей в Индию вскоре после первой высадки в Индии, в 1498 году, португальских мореплавателей. Моголы предвосхитили британцев в объединении почти всей Индии под властью единого правления. Моголь-ское владычество в Индии, возможно, и не было столь прочным, как британское, однако оно длилось так же долго, как и британское, поэтому, когда в XVIII веке могольскиЙ мир распался на части, его британским наследникам не составило особого труда собрать воедино остатки империи Моголов. В наследство британцам оставалась имперская организация земельного налога2, действовавшая по инерции в течение XVIII века, несмотря на разразившийся хаос и анархию. Она продолжала действовать, ибо вошла в привычку, и это тоже было наследством, полученным британцами от моголов, способность души и сердца индийцев молчаливо, в силу привычки, подчиниться власти империи, навязанной Индии завоевателями.

В 30-е годы XIX века британские наследники могольских правителей Индии упразднили ими же самими возрожденный институт могольских князей (раджей)3, решив изменить привычки заложенные могольскими предшественниками в умах индийцев. В эти юды британские правители приоткрыли индийцам окно в Западный мир, заменив воспитание в духе индуизма и ислама высшим образованием западного образца, тем самым приобщив индийцев к западным идеям свободы, парламентаризма и национализма. Индийцам пришлось по душе это новозападное политическое просвещение. Оно привело их к тому, чтобы потребовать для Индии такого же самоуправления, каким пользовалась Великобритания, а британцев в конечном итоге вынудило предоставить его Индиг; и вот сегодня индусские наследники британских правителей в Индийском Союзе и мусульманские наследники тех же британских правителей в Пакистане готовы к тому, чтобы самостоятельно управлять своей частью субконтине1гга, сле

170

дуя по пути, который проложили их британские предшественники, правившие Индией с 1688 года4.

Особенно интересно отметить, что сегодняшние индусские правители большей части Индийского субконтинента решили избрать для себя западный вариант управления, первоначально привнесенный в их страну чужеземными завоевателями. На той территории, что вошла в Индийский Союз, индусы стали хозяевами собственной страны впервые с начала мусульманских завоеваний Индии около восьми или девяти веков назад5. В XVIII веке, когда царство моголов стало распадаться, появились, казалось, предпосылки возникновения индусских государств. В борьбе за наследие мого-лов какое-то время львиную долю добычи могла схватить индусская держава маратхов. Но попытка превратить царство моголов в царство марат-хов была пресечена вмешательством мощной руки Запада6. Однако установление британского правления отнюдь не остановило движения индусов за возрождение собственного отечества. Когда в XVIII веке это движение потерпело военное поражение, его нарастающий поток отклонился в другое русло. И находясь под британским правлением в XIX-XX веках и во время междуцарствия в XVIII веке, индусы последовательно боролись за власть в Индии, однако в условиях британского режима они шли к этому не военным путем, а через западную систему образования, освоение администрирования, законодательства и права основных ключей к власти в вестернизирующемся мире.

Индусы быстрее, чем мусульмане, сориентировались и ухватились за возможности, которые в эпоху западного правления открылись тем индийцам, кто готов был осваивать западную науку жизни. Индусов, в отличие от индийских мусульман, не будоражили воспоминания об утраченной власти и славе, которые тянут назад, в ушедшее прошлое, вместо того чтобы устремляться в будущее; таким образом, баланс сил, начавший во время анархии XVIII века склоняться не в пользу мусульман, продолжил свое движение и в XIX и в XX веке, ибо британское правительство делало упор не на воинскую доблесть, а на интеллектуальные способности как на условие выигрыша в этом постоянном состязании между индусами и индийскими мусульманами, ставшими теперь в равной мере подданными западной Короны. Разумеется, и мусульмане иногда следовали примеру своих индусских соотечественников. Они тоже овладели достижениями Западной цивилизации, Тем не менее, когда забрезжила возможность добровольного упразднения британского правления, мусульмане настояли, чтобы передача власти из рук британского правительства индийским властям осуществилась только после раздела Индии на индусское и мусульманское государства; это настояние лишний раз подчеркнуло ту истину, что со времен "Великих моголов" баланс сил между мусульманами и индусами склонялся в Индии не в пользу мусульман. Мусульмане опасались, что в едином индусско-мусульманском государстве, охватывающем весь Индийский субконтинент, они будут поглощены индусским большинством населения,

Несмотря на то что в 1947 году преимущественно мусульманский Пакистан и индусский Индийский Союз разоп1лись, цели двух государств - наследников Британской империи - были в основном схожими. В начале их самостоятельной истории власть в обоих государствах оказалась в руках той части населения, которая получила западное образование и питалась западными идеями и идеалами. Если именно этот слой останется у власти в Индии и Пакистане, а также и на Цейлоне, можно надеяться, что государственные деятели этих азиатских стран сумеют убедить своих соо

171

течсственников остаться членами нашего "свободного мира". Без сомнения, лидеры этих стран будут требовать и того, чтобы в этом "свободном мире", который станет общим домом и для западных и для азиатских народов, не было несправедливости и дискриминации в отношении азиатских членов общей семьи, и мы должны будем обещать это азиатским членам сообщества, если мы действительно искренни, называя наш мир "свободным". И можно надеяться на партнерство и сотрудничество с нынешними властями Пакистана, Индии и Цейлона, воспитанными в западном духе и ориентированными на Запад, если только мы сами - западные члены "свободного мира" - не окажемся печально несостоятельными в осуществлении провозглашаемых нами либеральных принципов.

Сохранение партнерских отношений с народами Индийского субконтинента отвечает жизненно важным интересам западных народов, особенно в свете того, что всего лишь два года спустя после того, как Великобритания предприняла шаги к примирению Азии с Западом, ликвидировав британское правление в Пакистане, Индийском Союзе, Цейлоне и Бирме, Китай перешел из западного лагеря в стан русских7. И если, лишившись дружеских отношений с Китайским субконтинентом, наш Западный мир утратит еще и расположение Индийского субконтинента, то Запад практически уступит России весь Старый Свет, исключая разве что пару плацдармов в Западной Европе и Африке, а это может предопределить исход борьбы за власть между "свободным миром" и коммунизмом. Индийский Союз - государство, наследующее Британской империи и охватывающее большую часть Индийского субконтинента, населенное по преимуществу индусами, - занимает командное положение в том разделенном мире наших дней, где Соединенные Штаты и их союзники соревнуются в борьбе за мировое господство с Советским Союзом и его партнерами. В каком же направлении двинутся индусы - пятая часть всего населения планеты? Давайте рассмотрим все "за" и "против" в отношении возможности их движения в сторону Запада.

Возьмем сначала перспективную возможность. Похоже, что сегодня личные отношения между индийцами и западными людьми более дружественны, чем когда-либо прежде. Многие из граждан Соединенного Королевства, без сомнения, сталкивались с удивительным и трогательным проявлением дружбы со стороны жителей Индии - автору неоднократно приходилось лично наблюдать это после 1947 года. Несколько раз это случалось с автором и в других странах, где местные наблюдатели особенно интересовались сегодняшними отношениями между индийцами и британцами; и не раз индийцы, занимающие видное положение в этих странах, старались подчеркнуть, что прежняя печальная отчужденность между ними и британцами забыта и похоронена. Когда Великобритания на деле осуществила свое обещание ликвидировать британское правление в Индии, похоже, индийцы были ошеломлены. Вероятно, они никогда до конца не верили, что британцы действительно собираются выполнить свое обещание; так что когда британцы сдержали свое слово, произошел некий переворот в чувствах индийцев, от враждебности к дружелюбию. Со стороны индийцев очень благородно выказывать это чувство дружбы открыто, и определенно это счастливое изменение в отношениях принесет положительные плоды для всего "свободного мира" в целом.

Враждебные отношения между Индией и Западным миром, который для Индии воплотился в лице Великобритании, восходят ко времени более раннему, нежели индийское движение за независимость в 1890-е годы8

172

или даже трагический конфликт 1857 года9. Они берут начало в 80-х голах XVIII века10, в период реформ британской администрации в Индии. Зарождение враждебности из-за реформ - это насмешка истории; тем не менее, между этими двумя событиями существует внутренняя связь. В XVIII веке только что укоренившиеся британские правители Индии почувствовали себя очень вольготно и свободно со своими новоприобретенными подданными. С одной стороны, они без зазрения совести использовали свою политическую власть, обирая и угнетая их, и одновременно совершенно свободно позволяли себе общаться с ними накоротке. Во внеслужебное время они по-приятельски общались со своими индийскими подданными, в то время как на службе встречались при значительно менее приятных обстоятельствах. Более интеллектуальные британцы, жившие в Индии в ХУШ веке, любили играть с индийскими коллегами в популярную словесную игру стихотворное состязание; те, кто был поэнергичнее среди индийцев, приобщались к английским видам спорта. Взгляните на картину Зоффани, написанную в 1786 году, - "Петушиный бой полковника Мордоиа в Лвкнаун", С первого взгляда заметно, что индийцы и англичане могли быть во вполне нормальных, приятельских отношениях. Британские правители в первом поколении вели себя, собственно, так же, как и их индусские иди мусульманские предшественники. Они были по-человечески корыстны и поэтому не так уж нечеловечески холодны; позднее же британские реформаторы, настроенные решительно искоренить коррупцию и добившиеся успеха в этом трудном деле, сознательно притушили и фамильярность в отношениях, ибо считали, что британцев удастся заставить вести себя с индийцами сверхчестно и сверхслраведливо лишь " том случае, если представители Короны, подобно глиняным божкам, будут возвышаться на пьедестале, недосягаемые для простых смертных, взирающих на них снизу.

Сегодня, когда индийцы вновь сами правят своей страной и проблема лорда Корнуоллиса12 - как заставить британских чиновников вести себя порядочно и честно - более не стоит на повестке дня, ничто не мешает индийцам и англичанам завязывать личные и при этом вполне бескорыстные отношения между собой. И это, конечно, многообещающее изменение к лучшему. Но насколько к лучшему? В конце концов, только немногие тысячи из 450 миллионов индийцев знали или знают кого-либо из западных людей или хотя бы тех из прозападно ориентированных индийцев, что нынче управляют своей страной. И каково будущее этого нового индийского правящего класса? Сможет ли он удержать свое лидерство? И сохранятся ли западное мировоззрение и идеалы, имплантированные в души и умы этого правящего меньшинства при помощи воспитания и образования, устоят ли они перед местными индусскими традициями?

Если учесть, насколько далеки друг от друга западное и индусское мировоззрение и образ жизни, то поражает, что даже такое меньшинство в этом огромном Индусском мире, как ныне правящий класс, вообще смогло так глубоко усвоить западные идеи и идеалы. В предыдущих главах, где мы говорили о взаимодействии с Западом России и ислама, мы касались тех двух случаев, где незападная сторона, столкнувшаяся с Западом, все-таки имела некие общие с Западом черты, чего у Индусского нира нет совсем. Хотя наши русские современники не относятся к западной ветви христианства, они все-таки наследники Православного христианства; таким образом, и христианская религия, и греко-римская цивилизация, которую христианская Церковь наследовала и которую сохранила для после

173

дующих поколений, - все это часть духовного наследия русских, как и нашего собственного. Опять же, мусульманские современники являются приверженцами религии, которую, как и коммунизм, можно было бы определить как христианскую ересь, а греческая философия и наука - также часть духовного наследия мусульман. Собственно говоря, если посмотреть на сегодняшний мир в целом и попытаться проанализировать в широком смысле основные культурные границы в нем, то мы обнаружим, что мусульмане, эксправославные христиане и эксзападные христиане группируются в единое огромное общество, отличающееся как от Индийского мира, так и от Дальневосточного, и каждому из них можно найти собственное определение. Поскольку духовный багаж, общий для христиан и мусульман, происходит из двух общих же источников - от евреев и греков, - мы могли бы назвать наше христианско-мусульманское сообщество греко-иудейским, отличив его таким образом как от индусского общества а Индии, так и от конфуцианско-буддийского на Дальнем Востоке.

Если посмотреть на все человечество с высоты птичьего полета, то различия в мусульманской или христианской вариации греко-иудейского образа жизни будут незаметны невооруженному глазу. Они практически незначительны по сравнению с тем общим, что присуще и мусульманским, и христианским представителям греко-иудейской культуры. Когда мы сопоставляем мусульманско-христианский образ жизни в целом с индусским иди дальневосточным, различия внутри нашей мусульманско-христианской семьи - между православный и западным христианством или между христианством и исламом - практически исчезают из виду. И тем не менее мы знаем, что такие относительно малые различия между культурами способны вызывать яростные духовные волнения в душах сынов любой из наших греко-иудейских сестринских цивилизаций, если эти души подвергаются духовной радиации со стороны какой-то другой цивилизации из нашей же семьи.

Заметный пример тому - воздействие Западной цивилизации на русские души со времен Петра Великого. Обе стороны в этом столкновении принадлежали к одной греко-иудейской семье, однако чужеродность вторгшейся западной разновидности того же греко-иудейского духа вызвала колоссальное волнение в русских душах. Можно психологически измерить глубину и остроту этого волнения через страдающий, мучительный тон русской литературы XIX века, отражающий и дающий выход тому отчаянию, что возникает в душе, вынужденной жить в двух различных духовных универсумах одновременно, даже если эти два претендента на духовное владычество и сродни друг другу. А в политическом отношении глубина напряжения и давления западного духа на российские души измеряется взрывной силой революции 1917 года, в которой разрядилось это духовное напряжение.

Однако беспокойство, вызванное воздействием Запада на российские души и вышедшее на поверхность в столь сенсационных проявлениях, вероятно, не идет ни в какое сравнение со скрытым беспокойством в душах индийцев, вызванным той же самой чужеродной западной духовной силой; ибо если в российском варианте это беспокойство, хотя и бурно выраженное, смягчалось присутствием в российском культурном наследии греческих и иудейских корней, свойственных и вторгавшейся цивилизации, то в индийском наследии таких элементов нет, во всяком случае в сколько-нибудь заметной форме, что могло бы смягчить шок, вызванный вторжением Запада. Итак, как же может разрешиться в Индии это, по

174

всей видимости, много более острое напряжение между коренными и чужеродными духовными силами? На первый взгляд кажется, что ?1дусы, принявшие нашу, совершенно чуждую им западную культуру в плане технологии и науки, языка и литературы, управления, законодательства и права, как будто бы справились лучше русских с тем, чтобы гармонизировать свой природный образ жизни с западным, неизмеримо более далеким от них, чем от русских. И все-таки напряжение в душах индусов должно быть очень сильным и раньше или позже должна произойти разрядка.

Какой бы выход ни нашли они в конце концов, очевидно, что это не будет поворот к коммунизму, ибо коммунизм - западная ересь, воспринятая православно-христианской в прошлом Россией, - такая же неотъемлемая часть греко-иудейского наследия, как и сам западный образ жизни, и вся эта культурная традиция чужда индусскому духу.

Существует, правда, один фактор в экономической и социальной ситуации в Индии, который может дать шанс коммунизму - как бы экзотичен ни был он на индийской почве, - и этим подрывным фактором является все нарастающее давление численности населения Индии на средства пропитания. Это очень важный момент, ибо тот же фактор действует сегодня в Китае, Японии13, Индокитае, Индонезии и Бгипте. Во всех этих незапад-иых странах влияние Запада привнесло с собой прогрессивные методы увеличения продуктов питания за счет ирригации, новых сельскохозяйственных культур, совершенствования агротехники; и во всех этих странах, по крайней мере до сих пор, рост продуктов питания не обеспечил того, чтобы поднять уровень жизни растущего населения, а только смог удержать огромные массы населения на старом нищенском уровне, едва превышающем уровень голодной смерти. Поскольку постоянное увеличение продуктивности должно раньше или позже привести к убывающему плодородию почвы, жизненный уровень этого постоянно разбухающего населения обречен на снижение, и невозможно провести грань между нынешним уровнем и откровенным бедствием в огромных масштабах.

В такой отчаянной экономической ситуации коммунизм может найти для себя опору и здесь, в Индии, и в других азиатских странах, хотя он так же чужд их народам, как и западный образ жизни. Ибо коммунизм предлагает программу тотальной принудительной коллективизации и меха-" низации как обманчивое средство вывода угнетенного азиатского крестьянина из тяжелого положения, в то время как предлагать этому крестьянству решать свои проблемы по американскому образцу было бы насмешкой. С той же проблемой народонаселения и ее воздействием на соревнование между Россией и Западом мы столкнемся и на ^льнем Востоке, но это станет предметом обсуждения в следующей главе нашего исследования.

ДАЛЬНИЙ ВОСТОК И ЗАПАД

В предыдущей главе мы отметили, что западный образ жизни более да^ лек от индусского, нежели от русского или мусульманского, ибо в индуистском наследии если и присутствуют, то лишь незначительные вкрапле^ ния греческих или иудейских элементов, тогда как для ислама, России ^ Запада греко-иудейская традиция является общим наследием. Что касается Дальнего Востока, то у него еще меньше общего с культурным наследием Запада, чем даже у Индусского мира. Правда, в искусстве Дальнего Востока ощущается влияние греческого искусства, однако это греческое влияние достигло Дальнего Востока через индийские каналы; оно пришло следом за индийской религией, буддизмом, охватившим Дальний Восток таким же образом, как греко-римский мир был охвачен религией иудейского происхождения, т.е. христианством. Верно и то, что другая религий иудейского происхождения - ислам, - распространившаяся по территории Индии путем завоеваний, достигла запад1гых оконечностей Китая путем мирного проникновения. Таким образом. Дальний Восток, как и Индия, испытал влияние нашего греко-иудейского мира еще задолго до того, как на него в XVI веке обрушился удар современной Западной цивилизации; однако на Дальнем Востоке это дозападное греко-иудейское влияние было еще слабее, чем в Индии. Слишком слабым, чтобы проложить дорогу родственной ему Западной цивилизации. Так что, когда в XVI веке португальские первопроходцы совершили первую высадку на берега Китая и Японии1, они воспринимались там как сверхъестественные пришельцы с другой планеты.

Эффект этого первого нашествия Запада на Дальний Восток оказался смешанным. Это была неустойчивая смесь восхищения с отвращением, и при самой первой встрече последнее возобладало. Незваные гости с Запада были отброшены назад, в Океан, откуда они столь внезапно вторглись на дальневосточные берега; и после этого Япония, Китай и Корея закрыли свои двери для чужеземцев и постарались сделать вес возможное, чгобы сохранить себя "царствами-отшельниками". Однако история на том нс закончилась. Хотя западных захватчиков и изгнали из Японии в XVI веке и из Китая в XVII2, они, тем не менее, вернулись обратно в XIX веке, и на этот раз им удалось внедрить западный образ жизни на Дальнем Востоке, как они уже успели сделать это в России и Индии и частично в Исламском мире.

Чем же отличалась ситуация во время второй попытки Запада завоевать Дальний Восток, что позволило на этот раз победителю добиться успеха?

Одно очевидное отличие заключается в технологии. В XVI и XVII веках западные корабли и оружие не настолько превосходили вооружения и флот Дальнего Востока, чтобы дать Западу ощутимый перевес сил. В этом первом раунде борьбы между двумя цивилизациями Дальний Восток остался хозяином положения; и когда он почувствовал необходимость разорвать отношения, западным пришельцам не хватило сил противостоять этому. Но когда западные гости появились вновь на берегах Китая и Японии

176

в XIX веке, баланс сил был в их пользу, ибо китайские и японские вооружения оставались все теми же, что и два века назад, в то время как на Западе за этот период произошла Промышленная революция; пришельцы вернулись, оснащенные новейшим оружием, с которым дальневосточные державы тягаться не могли. В этих новых обстоятельствах они были вынуждены уступить влиянию Запада, причем перед ними открывались две возможных пути. Если дальневосточное царство-отшельник попыталось бы проигнорировать технологический вызов Запада, то его крепко запертые двери быстро вышибли бы западные орудия. Единственной альтернативой было держать непрошеных гостей на расстоянии, освоив их собственное оружие; но это можно было сделать, лишь добровольно распахнув свои двери западным технологиям прежде, чем захватчик вломится силой. Японцы оказались проворнее китайцев и быстрее освоили производство и владение новейшими типами западных вооружений: но и китайцы, в конце концов, в самый последний момент успели переориентироваться, избежав участи Индии - полного закабаления западной державой.

Однако и на этом наша история не закончилась. Ибо, хотя технологическое превосходство Запада, пережившего Промышленную революцию, может объяснить, почему дальневосточные народы были вынуждены открыть свои двери Западной цивилизации в XIX веке, нам еще предстоит понять, что же побудило их разорвать отношения с западными пришельца* ми в XVII и XVIII веках. Разрыв при первом столкновении двух миров на первый взгляд удивляет, так как в XVI веке дальневосточные народы гораздо благосклоннее встретили этих, тогда еще совершенно незнакомых им чужестранцев, нежели тремя веками позже, когда те вернулись, отяго щенные плохой репутацией, заработанной прежде. И тем не менее второе столкновение, характерное тем, что поначалу дальневосточные народы весьма неохотно вступали в контакт, закончилось внедрением западного образа жизни, в то время как первое, начавшееся весьма благожелательно, закончилось полным разрывом. Где же ключ к этой удивителыюй раз* нице между двумя актами одной драмы, драмы столкновения между Дальним Востоком и Западом?

Различие в реакции дальневосточных народов на Западную цивилизацию в этих двух случаях имеет характер отнюдь не случайный или необычный. Реакция была разной оттого, что вызов, стоявший перед ними в каждом из случаев, был неодинаков. В XIX веке Западная цивилизация предстала перед ними прежде всего в облике незнакомой новой технологии, в XVI же она возникла в облике новой незнакомой религии. Именно тот ракурс, в котором представала Западная цивилизация, и предопреде^ лил различие в реакции, вызванной в умах и душах дальневосточных народов в первом и во втором случаях: незнакомую технологию не так трудно воспринять, как незнакомую религию.

Технология оперирует вещами и понятиями, лежащими на поверхности жизни, так что кажется практически безопасным взять на вооружение зарубежную технологию, не подвергая себя риску духовного закабаления. Но разумеется, представление, что, овладевая чужой технологией, связываешь себя лишь до определенной степени, скорее всего, ошибочно. Истина в том, что все отдельные элементы культурного пространства имеют глубинную внутреннюю связь между собой, так что, отбрасывая старую и привычную технологию и овладевая новой и чужой, нельзя удержать изменения на чисто технологическом уровне, они постепенно будут проникать все глубже, подтачивая исконную культурную традицию и завоевывая

177

все новые и новые пространства для пришлой культуры, которая продвигается шаг за шагом, проникнув через щелку, пробитую клином техники.

Сегодня мы своими глазами можем видеть, как этот скрытый эффект начинает проявляться на всем культурном пространстве Китая, Кореи и Японии спустя столетие или больше после того, как современная западная технология начала просачиваться в эти страны. Существенным фактором при этом, однако, является время; поэтому те революционные изменения, которые совершенно очевидны для нас сегодня, не могли предвидеть государственные деятели Дальнего Востока сто лет назад, когда они с большой неохотой принимали решение допустить чужеземную технологию в свои страны. Как и их турецкие современники, они намерены были воспользоваться западной технологией лишь настолько, насколько это было необходимо для собственной обороны и безопасности. Но даже если бы у них зародились подозрения о подспудных силах, заключенных в железном корпусе этого механического Троянского коня, они, скорее всего, не отказались бы от того, чтобы впустить его внутрь. Ибо понимали, что стоит отказаться принять чужую западную технологию, и их страны тут же станут жертвами вооруженного захвата. Итак, дальневосточным государственным мужам предстояло принять решение перед лицом внешней военной угрозы. По сравнению с этим внутренняя опасность подчиниться целиком, с потрохами западному образу жизни казалась более отдаленной угрозой, которой можно было на время пренебречь. "Довлеет дневи злоба его",

Таким образом, в XIX веке заимствование неизмеримо превосходящей западной технологии показалось дальневосточным государственным деятелям оправданным риском и насущной необходимостью. Именно этим объясняется, почему на этот раз они приняли от Запада то, что им было отнюдь не по вкусу. По крайней мере это казалось меньшим злом, нежели перспектива быть завоева1[ными и порабощенными тем самым оружием, которым они решили овладеть в целях военной безопасности и политических гарантий. С другой стороны, злополучный "западный вопрос", с которым столкнулись и их предшественники в XVI-XVII веках, проявился на этот раз в совершенно иной форме.

В том, первом столкновении с Западом непосредственная опасность, которую следовало отразить японским правителям, заключалась не в военной угрозе и попытке завоевания с помощью новейшего, неотразимого оружия; опасность крылась в том, что народ предпочтет неизвестную, но неотразимо привлекательную религию, которую усердно проповедовали западные миссионеры. Возможно, японские государственные мужи и не имели ничего против Западного христианства как такового, ибо в отличие от западных пришельцев того времени дальневосточные народы XVII века отнюдь не были заражены тем религиозным фанатизмом, какой проявляли в то время их западные современники в религиозных войнах у себя на родине, унаследовав его от иудейского прошлого. И китайские и японские правители того времени были воспитаны в более терпимых философских традициях конфуцианства и буддизма, и вполне возможно, что они не стали бы возражать против прихода иной религии, если бы не заподозрили, что религиозная деятельность христианских миссионеров имела на самом деле политическую подоплеку.

Японцы опасались, что их соотечественники, обратившись в христианскую веру, впитают вместе с новой религией и ее религиозный фанатизм и под его деморализующим воздействием превратятся в то, что мы на За

178

паде сегодня назвали бы "пятой колонной"3. Если бы это опасение материализовалось, то португальцы или испанцы, сами по себе не представлявшие большой угрозы для независимости Японии, могли бы попытаться завоевать Японию руками внутренних предателей. Собственно, японское правительство в XVII веке объявило христианство вне закона и преследовало его по тем же самым соображениям, по каким нынешние западные правительства предпринимают меры против коммунизма: из-за общего для западных верований фактора, а именно фанатизма, унаследованного ими от иудаизма, становившегося камнем преткновения во всех азиатских странах, куда добиралась пропаганда христианства.

Чужая агрессивная религия со всей очевидностью куда более серьезная и непосредственная угроза дня общества, нежели агрессивная зарубежная технология; и причиной тому нечто гораздо более глубокое, чем просто опасность "пятой колонны"". Глубинная причина заключается в том, что если технология оперирует прежде всего поверхностными факторами жизни, то религия проникает прямо в сердце; и хотя технология тоже в конечном итоге может иметь серьезный разрушительный эффект на духовную жизнь общества, в котором она укоренилась, этот эффект проявляется не слишком быстро. По этой причине цивилизация-агрессор, выступающая под религиозным флагом, вызовет более сильное и немедленное противодействие, нежели та, которая оказывает свое воздействие через технологический процесс; это и проясняет, почему на Дальнем Востоке, как и в России, Западная цивилизация была вначале отвергнута, а затем, при втором соприкосновении, принята. На Руси в XV веке и на Дальнем Востоке в XVII Западная цивилизация требовала обращения в западную форму христианства и оттого была отвергнута; поэтому не случайно, что ее миссионерская стезя повернула резко от явной неудачи к потрясающему успеху, едва только ее собственное отношение к религии предков сделало столь же резкий поворот от горячей приверженности к холодному скептицизму.

Эта великая духовная революция настигла Западный мир ближе к концу XVII века, когда после сотни лет бесконечных кровавых гражданских войн под знаменами различных религиозных течений западные народы почувствовали отвращение не только к религиозным войнам, но и к самой религии. Реакцией Западного мира на атот печальный опыт порочности религиозного фанатизма было то, что ои отвернулся от религии вовсе и переключился на технологию; и вот эта-то утилитарная технологическая цитата из библии Западной цивилизации, в которой строка религиозного фанатизма была вымарана, и пронеслась по миру, как лесной пожар, за последние два столетия, начиная от поколения Петра Великого до поколения Мустафы Кемаля Ататюрка.

Возможно, в поисках какого-либо вразумительного объяснения того поразительного отличия результатов двух последовательных набегов Запада на /дальний Восток мы наткнулись на некий "закон" (если можно его так назвать), применимый не только к данному частному случаю, но и ко всем столкновениям между цивилизациями. Этот "закон"" гласит, что отдельный фрагмент какой-либо культуры, отщепленный от культурного целого и запущенный на зарубежную орбиту, сам по себе имеет шанс встретить меньше сопротивления и, таким образом, может продвинуться быстрее и дальше, нежели чужеродная культура, переносимая на новую почву целым блоком. Западная технология в отрыве от западного христианства была принята не только в Китае и Японии, но и в России и многих Других неэа

179

падных странах, где прежде она отвергалась, внедряемая как единый и неделимый образ жизни, включающий и христианство.

Почти всемирное распространение технологических осколков, отлетаю" щих от нашей Западной цивилизации начиная с конца XVII века, на первый взгляд производит немалое впечатление, если мы сравниваем этот успех с фактически полным провалом попыток внедрить наш образ жизни в жизнь незападных народов во времена раннего средневековья, когда его навязывали целиком - вместе с религией, технологией и прочим. Теперь же, однако, когда Россия бросила вызов Западу в стремлении к мировому господству, стало заметно, что видимые успехи Запада в технологическом плане оказываются под сомнением по той же причине, по какой они так легко осуществились: причина в том, что эти успехи поверхностны. Запад запустил по миру свои технологии, хитроумно освободив их от препятствия в виде религии, но в следующей главе истории неприкаянную западную технологию подхватили русские и соединили ее с коммунизмом; и эта новая и мощная комбинация западной технологии с западной же религиозной ересью предлагается теперь дальневосточным народам и остальному человечеству в качестве нового образа жизни, альтернативного нашему западному.

В XIX врке мы здесь, на Западе, умилялись, когда видели, как японцы или китайцы, отвергавшие прежде нашу цивилизацию в ее религиозной форме, стали воспринимать ее секуляризованный вариант, где бывшее почетное место религии заняла технология. И революция Мэйдзи в Японии в 60-х годах прошлого века, и гомииьдановская революция в Китае в 20-х годах нынешнего4 - каждая в свое время выглядели как триумф секуляризованной Западной цивилизации современной эпохи. Но на нашем веку эти светские заповеди нашей цивилизации принесли разочарование в обеих странах. В Японии они привели к губительному милитаризму, в Китае - к разрушительной политической коррупции; в обеих странах эта катастрофа привела режимы к ужасному концу, а в Китае неудача с внедрением секулярной формы Западной цивилизации открыла возможность победы коммунистического режима. Что же сопутствовало успеху коммунизма в Китае? Насколько можно понять, не столько позитивное отношение к коммунизму, сколько полное разочарование в гоминьдановской политике переустройства управления Китаем по современному западному типу. Есть подозрение, что и японцы, если бы им дали возможность выбирать, тоже могли бы склониться к коммунизму, причем по той же негативной причине.

В Японии, как и в Китае, существуют сегодня два фактора, говорящие в пользу коммунизма: во-первых, разочарование прежними попытками внедрить западный образ жизни и, во-вторых, несоответствие между быстрым ростом населения и средствами пропитания - несоответствие, которое, как мы отмечали в предыдущей главе, угрожает и современному режиму в Индии. Истина в том, что, предлагая японцам и китайцам секуляризованный вариант западной цивилизации, мы даем им "камень вместо хлеба", в то время как русские, предлагая им вместе с технологией коммунизм, дают им хоть какой-то хлеб, пусть черный и черствый, если хотите, но пригодный к употреблению, ибо он содержит зерно духовной пищи, без которого не может жить человек.

Но если Китай и Япония не смогли переварить в XVI веке тот вариант Западной цивилизации, что включал религию, и не могут переносить ее поздний вариант - без религии, - то неужели же единственной альтер

180

нативой способен быть лишь коммунизм? Ответ на это есть: и в Китае и в Индии в XVI и XVII веках, задолго до возникновения самой идеи коммунизма, альтернативное решение БЫЛО найдено и испробовано христианскими миссионерами-иезуитами. Правда, этот эксперимент потерпел неудачу, однако его погубили не собственные внутренние дефекты, но печально известное соперничество и разногласия между иезуитами и другими римско-католическими миссионерскими орденами5.

В Китае и Индии иезуиты не повторили ошибкок, совершенных ими в Японии, когда на них пало подозрение, что проповедь христианства ведется в политических интересах агрессивных западных держав. Подход к пропаганде христианства в Китае был настолько оригинальным и многообещающим, настолько перспективным, по сути дела и сегодня, что наше исследование столкновений азиатских народов с Западом будет неполным, если не принять во внимание те возможности, что иезуиты открыли в Китае и Индии. Вместо того чтобы пытаться отделить христианство от секу-лярной сути западной цивилизации, как мы все пытаемся делать с тех пор, иезуиты постарались очистить христианство от его нехристианских ингредиентов, характерных для Западной цивилизации, и представить его китайцам и индусам не как локальную религию Запада, но как универсальную религию, несущую послание всему человечеству. Иезуиты отбросили все случайные и несущественные западные аксессуары и преподнесли китайцам и индусам самую суть христианства, в каждом случае облачая ее в интеллектуальные и литературные одеяния, характерньд для данного народа и лишенные неуместных западных прикрас, коробивших азиатские души. Этот эксперимент в первой попытке провалился из-за внутренних усобиц в лоне самой римско-католической Церкви того времени, усобиц, не имевших никакого отношения ни к христианству как таковому, ни к Китаю или Индии; однако, принимая во внимание, что и Индия, и Китай, и христианство и сегодня присутствуют на мировой арене, можно ждать и надеяться на новую попытку провести этот эксперимент. Недавняя победа коммунизма над Западной цивилизацией (оторванной от христианства) в Китае еще не говорит о том, что для христианства там нет будущего в какой-либо отдаленной главе истории, еще скрытой от нас за горизонтом.

ПСИХОЛОГИЯ СТОЛКНОВЕНИЙ

В первых главах этой книги мы сделали обозрение четырех эпизодов истории, где Западная цивилизация сталкивалась с каким-либо из современных ей неэапвдных обществ. Перед нашим взором прошли встречи России, ислама, Индии и Дальнего Востока с Западным миром. Наше исследование показало, что при всем различии опыта в случаях, когда общество испытывает удар со стороны чужой цивилизации, все четыре эпизода имеют ряд общих характеристик; поэтому целью настоящей главы является выбрать для дальнейшего изучения несколько факторов, которые представляются характерными не только для столкновений современного мира с Западом, но и для всех подобных столкновений между различными цивилизациями. Похоже, что существует некая общая психология столкновений, а это уже представляет практический интерес и значение сегодня, когда внезапное "сокращение расстояний" посредством использования достижений западной технологии столкнуло лицом к лицу, в упор десяток различных обществ, еще вчера живших своей жизнью почти так же независимо от других, как если бы каждое жило на отдельной планете, а не в гуще других представителей того же рода.

Можем начать с того, что вспомним одно общее явление, привлекшее наше внимание в последней главе, где мы рассматривали сравнительные характеристики двух последовательных нашествий Западной цивилизации на Китай и Японию. Мы заметили, что в первом случае Запад пытался навязать дальневосточным народам западный образ жизни во всей его полноте, вместе с религией и технологией, и эта попытка успеха не имела, Затем, как мы видели, во втором акте драмы Запад предложил тем же народам секуляризованный вариант Западной цивилизации, где религия отсутствовала как компонент, а главным элементом стала технология: и как мы узнали, этот технологический срез, отщепленный от религиозной сердцевины нашей цивилизации примерно в конце XVII века, действительно сумел проникнуть в жизнь дальневосточного общества, того самого, которое прежде отвергало попытку внедрить туда западный образ жизни единым блоком, вместе с религией, технологией и всем прочим.

Здесь мы имеем некое явление, по-видимому часто встречающееся, когда культурный луч цивилизации, охватывающей своим излучением других, упирается в незнакомое социальное тело. Сопротивление этого чуждою тела расщепляет луч на составные части подобно световому лучу, расщепляющемуся при встрече с призмой. Из оптики мы знаем, что некоторые из линий спектра обладают большей проникающей способностью по сравнению с другими, и мы можем наблюдать подобное явление с компонентами расщепленного культурного луча.

Для иллюстрации возьмем примеры из физики и медицины. Научившись расщеплять атом, мы, на свою беду, узнали, что частицы, составляющие атом какого-нибудь совершенно безвредного элемента, перестаю! быть бечобидными и прсвраи^ются в грозную и опасную силу, как только отделяются от стройной структуры, какую представляет собой атом в целом, и пускаются в самостоятельный путь. Мы узнали также - правда,

182

уже не на свою беду, а на беду сообществ-отшельников, сумевших сохранить образ жизни первобытного человека, - что болезни, которые мы считаем незначительными, ибо за долгие века сосуществования с ними мы выработали против них стойкий иммунитет, могут оказаться смертельными для островных обитателей южных морей, впервые столкнувщихся с этими заболеваниями при появлении европейских вирусоносителей1.

Свободный луч культурного излучения, как свободный электрон или вирус заразной болезни, может оказаться смертельным в случае, если будет сдвинут со своего места в строгой структуре, в которой он функционировал до того, и пущен на волю в совершенно новую для себя среду. В первоначальной, родной структуре этот культурный луч, бацилла или электрон не имели возможности сеять смуту, будучи жестко привязаны к остальным компонентам той структуры, где все части и функции их пребывали в равновесии. Теряя связь с первоначальной структурой, свободная частица, бацилла или культурный луч не изменяют своей природы, однако та же, прежде безвредная природа вдруг обретает смертоносную силу, разорвав привычные связи. В этих обстоятельствах - где "усопшему мир", там "лекарю пир", иными словами, что одного лечит, то другого калечит.

В том комплексе столкновений между остальным миром и Западом, который мы рассматриваем в данной книге, имеется классический пример того, какой вред может нанести некий институт, вырванный из привычной социальной среды и силой перенесенный в другой мир. За последние полтора века, что нам легко проследить, мы" западный политический институт "национальных государств", прорвали границы своей первородины. Западной Европы, и проложили путь, усеянный шипами гонений, резни и лишений, в Восточную Европу, Юго-Восточнуто Азию и Индию, для которых институт "национального государства" не был исконной принадлежностью социальной системы, но был экзотической структурой, сознательно импортированной с Запада отнюдь не потому, что был опробован и сочтен приемлемым для местных условий этих незападных регионов, а просто оттого, что политическая мощь Запада придавала его политическим институтам иррациональную, но неотразимую привлекательность.

Смута и опустошение, вызванные в этих регионах установлением заимствованного западного института "национальных государств", намного масштабней и глубже, нежели вред, нанесенный тем же институтом в Великобритании или Франции и других западноевропейских странах, где этот институт развивался спонтанно и постепенно, в не был искусственно пересажен извне.

Ясно, почему один и тот же институт вызывает столь поразительно различный эффект в двух различных социальных средах. В Западной Европе он не наносит особого вреда по той же причине, по которой, собственно, и возник там, а именно потому, что в Западной Европе он соответствует естественному распределению языков и политических границ. В Западной Европе люди, говорящие на одном языке, в большинстве случаев живут компактными сообществами на одной компактной же территории, где достаточно четкие лингвистические границы отделяют одно сообщество от другого: и там, где языковые границы образуют нечто вроде лоскутного одеяла, эта лингвистическая карта удобно соответствует политической, так что "национальные государства" появились как естественный продукт социальной среды. Большая часть исторической территории западноевропейских государств действительно примерно соответствует однородным кус

183

кам лингвистической карты; это соответствие, разумеется, получилось в основном непреднамеренно. Западноевропейские народы вряд ли сознавали, что процесс формирования их политических границ основывался на языковом базисе; поэтому и дух национализма в целом сложился в этих условиях легко и естественно. Те же языковые меньшинства, что оказались как бы не по ту сторону границы, по большей части выказывали свою лояльность и встречали понимание, ибо их давнее сосуществование как граждан единого сообщества с большинством, говорящим на "национальном языке", являлось историческим фактом, принимаемым как данность, ибо не было привнесено извне.

Посмотрим же теперь, что случалось, когда этот западноевропейский институт "национальных государств", бывший естественным продуктом истории в месте своего рождения, оказался перенесенным на чужую территорию тех регионов, локальная лингвистическая карта которых имела совершенно иную структуру. Стоит посмотреть на языковую карту всего мира, и мы увидим, что европейское поле, где языки расположены достаточно четкими компактными и однородными блоками, есть нечто особое и исключительное. На значительно большей территории, протянувшейся к юго-востоку от Данцнга и Триеста до Калькутты и Сингапура, языковая карта отнюдь не напоминает лоскутное одеяло, скорее она похожа на переливающееся шелковое покрывало. В Восточной Европе, Юго-Восточной Азии, Индии и Милане люди, говорящие на разных языках, не разделены так четко, как в Западной Европе, они перемешаны географически, как бы чередуясь домами на одной улице одних и тех же городов и деревень; вот в этой иной социальной среде, где лингвистическая карта напоминает ковер, в котором нити разных цветов переплетаются между собой, имеется основа не для разделения границ между государствами, но для локализации занятий и профессий среди отдельных групп людей.

В Османской империи лет полтораста назад, перед тем как западный институт четкого компактного однородного государства произвел свое разрушительное воздействие на этот чужой ему регион, турки были крестьянами и чиновниками, лазы - моряками, греки - моряками и торговцами, армяне - банкирами и торговцами, болгары - конюхами или овощеводами, албанцы - каменщиками и наемными солдатами, курды - пастухами и носильщиками, влахи - пастухами и коробейниками2. Национальности не только были географически перемешаны, но и экономически взаимозависимы; такое соответствие национальностей и занятий было естественным порядком вещей в том мире, где языковая карта выглядела не лоскутным одеялом, а винегретом. В этом османском мире для того, чтобы создать национальные государства по западному образцу, следовало превратить языковой винегрет в языковое лоскутное одеяло, опять же по западноевропейскому образцу; однако сделать это можно было лишь варварскими методами, что и происходило последние полтора века с опустошающими результатами на огромном пространстве, протянувшемся от Судет до Восточной Бенгалии3. Таков разрушительный эффект, вызванный идеей перенести институт или методы, вырванные из своей природной среды, в социальное окружение, где они вступают в конфликт с естественным историческим развитием социальных структур.

Истина состоит в том, что каждое исторически сложившееся культурное пространство есть органичное целое, где все составные части взаимозависимы, так что при отделении одной из частей и сама эта часть, и оставшееся нарушенное целое ведут себя иначе, нежели в исконном состо

184

янии. Вот почему "что полезно одному", то, по всей вероятности, "вредно другому"; и второе следствие - "одно влечет за собой другое". Если от культурного пространства отщепляется некий клин и вбивается в чуждое социальное измерение, этот отдельный клин непременно тянет за собой в чужое общество другие элементы той социальной системы, где он чувствовал себя естественно и откуда насильно был извлечен. Разорванное пространство тяготеет к воссоединению в том чуждом окружении, куда проторил путь один из его компонентов.

Чтобы увидеть, как на практике происходит тот процесс при культурном взаимодействии, давайте рассмотрим пару конкретных примеров.

В Соединенном Королевстве была издана Голубая книга4 о состоянии социальной и экономической ситуации в Египте в 1839 году, где упоминается, что в это время главный родильный дом в стране был расположен на территории военно-морского арсенала в Александрии. Звучит странно, но если мы проследим за событиями, которые привели к такому поразительному на первый взгляд результату, то увидим, что это было неизбежно.

К 1839 году османский генерал-губернатор Египта, небезызвестный Мехмед Али Паша, уже тридцать два года предпринимал усилия к тому, чтобы оснастить свою армию новейшим западным оружием. Провал наполеоновской экспедиции в Египте открыл Мехмеду Али глаза на необходимость иметь мощные военно-морские силы. Он решил создать военный флот по современной ему западной модели; при этом он сознавал, что флот не будет самодостаточным, если не добиться того. чтобы египетские военные корабли строились в египетских доках руками египетских корабелов, но понимал он и то, что обучить египетский персонал и техников смогут лишь западные строители, инженеры и Другие специалисты. Итак, Мехмед Али пригласил западных экспертов, привлекая их высокими заработками. И однако же, западные специалисты не спешили подписать контракты, пока не были уверены, что смогут привезти с собой семьи, а семьи они в свою очередь готовы были привезти лишь в том случае, если им будет обеспечено медицинское обслуживание по принятым в то время западным стандартам. Таким образом, Мехмед Али обнаружил, что он не может набрать столь нужных ему специалистов, не наняв одновременно и западных медиков: но поскольку он твердо решил создать флот, ему пришлось приглашать и медиков. Врачи, специалисты и их семьи прибыли все одновременно; специалисты принялись за строительство арсенала, медики, как и должно, следили за здоровьем женщин и детей этой новой западной колонии в Александрии. Однако скоро они обнаружили, что, сколь ревностно ни исполняй свой долг, остается слишком много свободного времени, и, будучи энергичными, проникнутыми общественным сознанием практиками, они решили сделать что-то полезное и для местного населения, С чего начать? По всей видимости, акушерство оказалось па первом месте. Таким вот образом и возник родильный дом в границах морского арсенала, и данная последовательность событий, как мы видим, была естественна и неизбежна.

Эта поучительная история убеждает нас в том, с какой быстротой одно влечет за собой другое при культурном взаимодействии, а также и в том, на какую революционную глубину может проникнуть этот процесс. При жизни того поколения, о котором мы говорим здесь, традиционная изоляция мусульманской женщины от контакта с мужчинами за пределами ее собственного дома соблюдалась еще настолько строго, что в Турции, например, даже во время болезни, угрожавшей жизни любимой жены султана, самое большее, что в соответствии с исламским обычаем мог сделать западный врач для своей драгоценной царственной клиентки, - это проверить пульс на запястье ручки, стыдливо высунутой из-за плотного полога, скрывавшего невидимую постель больной. Это все, что разрешалось западному врачу сделать для пациентки, чья жизнь была одним из главных сокровищ правителя - по всем приметам, полноправного диктатора. В то время и самодержавие султана не способно было преодолеть традиционные исламские социальные условности, даже в вопросах жизни и смерти дорогого для него существа. И вот в течение жизни того же поколения ситуация изменилась настолько, что мусульманские женщины уже смело входили в пределы чужеродного арсенала, чтобы воспользоваться услугами этих неверных западных акушеров. Столь полный разрыв с традиционными исламскими понятиями о приличиях в отношениях между мужчинами и женщинами был прямым следствием решения египетского паши о создании военного флота по западному образцу, и этот невольный и на первый взгляд отдаленный социальный эффект последовал за вызвавшей его технологической причиной в кратчайший промежуток времени - менее половины жизни одного поколения!

Такой пикантный, однако вполне репрезентативный отрывок из социальной истории дает возможность понять, до какой степени заблуждались османские государственные деятели XIX века, думая, что смогут оснастить свою страну подходящими западными вооружениями и остановить на этой точке дальнейшую вестернизацию страны. И только во время Мустафы Кемаля Ататюрка. уже в наши дни, османские мужи признали ту истину, что в рискованном предприятии культурного взаимодействия одно неизбежно влечет за собой другое до тех пор, пока внедрение западных вооружений и армейских атрибутов, принятое на Западе, и западных методов обучения не приведет за собой не только эмансипацию мусульманских женщин, но и замену арабского алфавита на латинский и отделение от государства исламской Церкви, которая ранее во всех исламских странах безраздельно властвовала над всеми сторонами жизни.

В наши дни великий современник Ататюрка Махатма Ганди в Индии также понял, что в культурном взаимодействии одно неизбежно влечет за собой другое. Ганди видел, что мириады хлопковых нитей - взращенных, конечно, в Индии, но превращенных в пряжу в Ланкастере и там же сотканных в одежду для индийцев грозили связать Индию с Западным миром паутиной-сетью, которую вскоре будет труднее разорвать, чем стальные оковы. Ганди увидел, что, если индусы будут носить одежду, сшитую на Западе из ткани, изготовленной на западных станках, они вскоре захотят иметь подобную технику в Индии для той же цели. Сначала начнут импортировать прядильные и ткацкие станки из Англии, затем научатся делать это оборудование самостоятельно, наконец, станут покидать свои поля, чтобы работать на современных индийских ткацких фабриках или литейных заводах, и, как только привыкнут работать по-западному, пристрастятся и к западным формам досуга, развлечениям - кино, собачьим бегам и всему остальному, - пока не обнаружат в себе ростков западной души и не забудут о том, что они индусы. Пророческое предвидение Махатмы рисовало картину превращения хлопкового семени в огромное дерево, ветви которого затеняют весь континент; и тогда индийский пророк обратился к своим соотечественникам с призывом спасти свои души, подрубив под корень это мощно разросшееся западное дерево. Он пытался дать им пример, проводя ежедневно несколько часов за прялкой и

186

ткацким станком, ткал вручную старинным индийским способом, ибо видел, что только разрыв зарождавшихся экономических связей между Индией и Западом сможет уберечь индусское общество от полной и окончательной всстернизации5.

Предвидение Махатмы Ганди оказалось безошибочным, Вестерннзация Индии, которую он предсказывал и пытался предотвратить, начала и продолжает бурно развиваться именно из того самого зернышка - хлопкового семени; верным было и средство Ганди против западной инфекции. Однако пророку так и не удалось убедить своих последователей в необходимости отстаивать независимость Индии ценой крайнего экономического аскетизма. Отказаться от потребления товаров из хлопка, производимых машинным способом, в то время означало понизить уровень жизни индийского крестьянства еще ниже тогдашнего нищенского уровня и полностью разорить те едва народившиеся классы рабочих и хлопковых фабрика! ггов, которые пытались укрепиться на собственной индийской земле - ив Бомбее, и в родном городе Ганди, Ахмадабаде. Ганди оставил неизгладимый след в истории Индии и всего мира; однако, по иронии судьбы, история распорядилась так, что его усилия ло спасению страны от вестерниза-ции дали противоположный эффект, ускорив этот процесс в сфере политической. Именно Ганди с триумфом привел страну к национальному самоопределению, то есть главной политической цели Запада, Даже гений Ганди нс смог перебороть беспощадное действие социального "закона": В столкновении культур одно неумолимо влечет за собой другое, если появляется хоть малейшая брешь в защитном механизме общества, подвергшегося штурму.

Наше исследование со всей очевидностью показывает, что внедрение чуждой культуры есть процесс болезненный и тяжелый: при этом инстинктивное противодействие жертвы инновациям, грозящим разрушить традиционный образ жизни, делает этот процесс еще более болезненным, ибо, сопротивляясь первым уколам чужого культурного луча, жертва вызывает лишь его дифракцию расщепление на отде-льные элементы, - после чего неохотно допускает наиболее мелкие, казалось бы, незначительные и поэтому не столь разрушительные из всех для нее ядовитых элементов чужой культуры в надежде, что на этом сумеет остановить дальнейшее вторжение; однако же, поскольку одно неизбежно влечет за собой другое, жертва скоро обнаруживает, что приходится по частям принять и все остальные элементы вторгшейся культуры. Поэтому не вызывает удивления то, что естественное отношение жертвы к вторгающейся чужой культуре - это самораэрушагощее чувство враждебности и агрессивность.

В ходе нашего обзора мы наблюдали, что отдельные государственные деятели в незападных странах, испытавших штурм Запада, осознавали, что общество, обожженное радиацией более мощной незнакомой культуры, должно либо принять этот новый образ жизни, либо погибнуть. Перед нашими глазами предстали фигуры Петра Великого, Селима Ш, Махмуда II, Мехмеда Али, Мустафы Кемаля и высшего чиновничества Японии периода Мэйдзи. Эти примеры позитивного и конструктивного Ответа на Вызов культурной агрессии суть свидетельства высокого государственного мышления, ибо такой Ответ - победа над природными склонностями. Природный инстинкт - это инстинкт устрицы, закрывающей створки, или черепахи, скрывающейся в панцире, ежа, свернувшегося в колючий клубок, наконец, страуса, зарывающего голову в песок; в истории столкновений с

187

Западом - как России, так и ислама - есть примеры именно такой реакции на Вызов

В консервативных умах попытки научиться бороться с агрессивной чуждой цивилизацией се же оружием вызовут немало опасений Все ваши Петры и Мустафы Кемали, скажут они, просто сдают позиции под предлогом необходимости привссги свои оборонные силы в соответствие со временем Не лучше ли дать отпор чужой культуре при помощи решительного и непреклонного бойкога этому ненавистному чудищу? Если бы мы скрупуле-ню, до запятой соблюдали святые заповеди, оставленные нам Господом наших предков, разве не растрогался бы Он и не протянул нам в помощь Свою правую руку, защитив от нашествия неверных? В России так рассуждали староверы, шедшие на муки ради соблюдения мельчайших на сторонний взгляд, совершенно несущественных - деталей церковных обрядов6, в Исламском мире такой же была реакция ваххабитов, сенусси-тов, идрисидов7, махдистов и других пуританских сект, вышедших из Пустыни на тропу войны против османских вероотступников, которые, в глазах фанатиков, предали ислам, избрав западный путь развития

Суданского фанатика Мухаммада Ахмеда можно противопоставить русскому технократу Потру; однако ни овладение чужой новейшей технологией, ни ревностное сохранение традиционного образа жизни не может быть полным и окончательным Ответом на Вызов наступающей чуждой цивилизации Чгобы узнать, каким же должен быть окончательный ответ, следовало бы заглянуть вперед, в ту главу неоконченной истории столкновения мира с Западом, которая еще скрыта от нашего взора в тумане будущего Эго недостающее звено мы можем воспроизвести, если вернемся к истории столкновения мира с греками и римлянами, ибо в этом эпизоде свиток истории раскручен полностью, от начала до конца, так что все содержание этой старинной книги лежит перед нашими глазами Возможно, наше будущее можно расшифровать по книге греко-римского прошлого. Посмотрим, чтб мы сможем извлечь из этого прошлого.

ГРЕКИ. РИМЛЯНЕ И ОСТАЛЬНОЙ МИР

Как мы знаем из собственного опыта, один из вечных пороков живых существ эгоизм; у тех же, кто совестлив, эгоцентризм поддерживается иллюзиями. Каждая живая душа, каждое племя или секта ощущают себя избранным сосудом, и нам с трудом дается осознание ложности этого убеждения в собственной несравненности. Правда, мы отлично видим это заблуждение, когда дело касается кого-то другого, лелеющего ту же иллюзию относительно себя. И мы здесь, на Западе, по той же человеческой природе убеждены, что то, что мы сделали для мира за последние несколько столетий, есть нечто беспрецедентное. Эту западную иллюзию легко развеять, стоит только оглянуться назад, в не такое уж далекое про-Ц1лое, и посмотреть, что сделали для мира греки и римляне. Мы увидим, что они также в свое время заполонили мир и точно так же были уверены в своей исключительности. И прежде, чем мы покончим с историей столкновения остального мира с греками и римлянами, станет ясно. что высокая самооценка греко-римского общества разбилась о трудное испытание судом истории.

Экспансия Запада по всему миру, так драматично начавшаяся в эпоху покорения океанов в конце XV века, имеет свой аналог в истории греко-римского мира - сухопутную экспансию греков, начатую с Александром Великим в IV веке до н.э. Марш Александра через всю Азию, от Дарда-нелл до Пенджаба, совершил революцию, изменив баланс сил в мире точно так же, как впоследствии порушили его путешествия Васко да Гамы и Колумба. И точно так же за этим последовали дальнейшие завоевания, Во П веке до н.э. греки завоевали Индию до самой Бепгалии, в том же столетии римляне захватили на западе земли нынешней Южной Испании и Португалии, выйдя к Атлантическому побережью1. На упрощенном греческом языке, на котором был написан в I веке христианской эры Новый Завет, и говорили, и его понимали от Траванкора до побережья около Масси-лии2. В одно и то же время греко-римский мир силой оружия3 аннексировал Британию, а греческое искусство, служа индийской религии - буддизму, - мирно распространилось на северо-восток от Афганистана, достигнув с течением времени Китая, Японии и Кореи4. Таким образом, если брать чисто пространственное измерение, греко-римская культура разлилась в свое время по Старому Свету ничуть не менее широко, чем наша западная во времена нынешние. И в ту эпоху, когда еще не были известны коренные цивилизации обеих Америк, греки вполне могли похвастать, как и мы сегодня, что их всепроникагощая культурная радиация пронизала все современные им цивилизации планеты (размеры которой, кстати, греки определили достаточно точно5).