Стефан Цвейг

«Курьезный эпизод», о котором сообщает писатель, – не что иное, как самая настоящая кража. Неприятный инцидент произошел в мае 1905 года в гостиничном номере Цвейга, откуда таинственным образом исчез его чемодан во время отъезда из Парижа. Пока Стефан два дня наслаждался красотами Шартрского собора{143} и великолепными весенними лугами департамента Эр и Луара, по возвращении в Париж его поджидала забавная история с походом в кабинет супрефекта полиции для составления протокола. Дело было так: при отъезде из номера, как, в общем, и полагается по всем правилам, Стефан преспокойно оставил ключ консьержу – «невысокому, тучному, румяному марсельцу, который днем по очереди со своей женой восседал на месте портье». Оставил, дабы не потерять ключ в дороге и дать возможность уборщице вовремя навести порядок.

И вот в ночь с воскресенья на понедельник «кто-то (видимо, знавший заранее об отъезде писателя. – Ф. К.) позвонил у входа гостиницы, назвался именем, похожим на имя одного из постояльцев, и снял с доски единственный висевший там ключ». Точно таким же наглым открытым способом (заметьте, не через окно, пожарную лестницу, соседний номер и подбор отмычек) подозрительный тип с чемоданом в руке покинул отель через парадный выход и, пройдя пару минут, «вошел в маленькую гостиницу на рю-де-Пти-Шан, расположенную за углом».

Вернувшись в отель и обнаружив пропажу, Цвейг, возмущенный не меньше консьержа, побежал вместе с ним в полицейский участок подавать заявление. По горячим следам чемодан, слава богу, был обнаружен, он действительно находился в одном из номеров гостиницы на улице Пти-Шан, куда в ночи благополучно скрылся неумелый воришка – в тот же день его задержали у входа в отель. Содержимое чемодана оказалось в порядке, вор даже не успел изъять со дна «аккредитив на две тысячи франков, изрядно-таки обглоданный за те месяцы, что я провел в Париже». Остальные вещи тоже были нетронуты, и Стефан, не имея никаких претензий, записал в протокол: «Чемодан я признаю своим и ничего из него не пропало».

Любопытно читать описание внешности воришки, которое писатель составил по памяти спустя 35 лет после описываемых событий: «Довольно потрепанный, без воротничка, с маленькими висячими усиками и мрачной, со следами явного недоедания, крысиной мордочкой. Это был, если можно так выразиться, плохой вор, что подтверждалось и его примитивной методой, и тем, что он, прихватив чемодан, не убрался тем же утром отсюда подальше. Он стоял перед полицейским чиновником, опустив глаза, чуть вздрагивая, точно его знобило, и мне, стыдно признаться, не только было жаль его, но я даже чувствовал к нему какую-то симпатию».

В суд на злоумышленника писатель подавать не стал, что сильно обрадовало и вора, и супрефекта полиции, которому пришлось бы заниматься дополнительной нудной писаниной. И только один консьерж, перейдя на повышенный тон, пытался требовать, чтобы Цвейг «взял свои слова обратно». Писатель с гордостью подчеркивает в мемуарах, что в ту секунду в кабинете полицейского участка он остался непоколебим, и буквально приводит цитату своего ответа разозленному консьержу: «Чемодан я получил назад, – отрезал я, – стало быть, дело кончено. Еще ни разу в жизни я ни на кого не подавал в суд и сегодня с большим аппетитом съем за обедом свой бифштекс, если буду знать, что из-за меня никто не сел на тюремную похлебку».

Дальнейшее развитие, развязку этой истории можно считать комичной, и я бы посоветовал режиссерам и сценаристам взять на вооружение этот инцидент и превратить его в отличный сценарий. Благодарный вор за спасение своей шкуры от когтей правосудия покорно сопроводил Цвейга с украденным чемоданом по тем же улицам до дверей знакомого ему отеля. Репортажи столичной прессы наперебой описывали случившееся и переврали факты так, что пострадавший, читая их, почувствовал себя не просто знаменитостью, а прямо-таки миллионером. По мнению журналистов, аккредитив, оказывается, был не на две, а на 20 тысяч франков; малоприметная гостиница в газетных статейках превратилась в «центральную», а сам писатель из Вены стал «знатным иностранцем», который приехал в Париж спускать свое состояние на дорогое вино и женщин.

* * *

Сколько удивительных, незабываемых, чудесных встреч произошло в жизни венского новеллиста в Париже за те шесть месяцев, что он там находился! В дальнейшем в этот город его юности он приезжал чаще, чем в Берлин, Мюнхен, Женеву или Ниццу. В Париже у него всегда будет много друзей, в том числе знаменитых – Поль Валери, Андре Жид, Ромен Роллан, Жан-Ришар Блок, Роже Мартен дю Гар, Жюль Ромэн, Франц Мазерель. Художник Мазерель справедливо скажет: «Стефан – феномен, он говорит на французском языке, как настоящий француз». Именно в Париже он напишет много произведений крупной и малой формы, будет выступать по радио и в переполненных залах читать лекции по литературе и философии.

Он посещал Тур и поклонился дому, где родился создатель «Человеческой комедии». Много раз приходил в Пантеон к Виктору Гюго и подолгу стоял перед магическим именем Наполеона в Доме инвалидов. Бывал на приемах в Версале и в одиночестве на могиле Леонардо да Винчи в замке Амбуаз. В архивах Национальной библиотеки буквально пропадал, когда занимался сбором документов о Марселине Деборд-Вальмор, Бальзаке, Марии-Антуанетте, Сент-Бёве, Жозефе Фуше, Наполеоне. И все свободные часы неизменно посвящал учителю и другу Роллану, автору монументального «Жана-Кристофа», первые тома которого выходили начиная с 1904 года.

Если вы сегодня окажетесь в Париже, непременно отправьтесь в северо-западную часть Люксембургского сада на поиски бронзового бюста, созданного художником и скульптором Феликсом Шиво по заказу сената Франции в 2003 году. Этот памятник с раскрытой книгой – дань памяти австрийскому писателю. При жизни, как мы помним, он сетовал, что великий мастер и ваятель Огюст Роден не воплотил в жизнь его утонченного в пропорциях бюста. Сегодня писателю Цвейгу и миллионам его поклонников грех жаловаться на отсутствие в сердце Франции, в Париже, внимания к его имени и его персоне. Как и грех жаловаться французским издателям Цвейга – ведь любые его произведения в этой стране вот уже сто лет пользуются немалым спросом у читателей. А в те времена он писал: «У моих книг здесь было едва ли не больше читателей, чем в Германии, никто не считал меня иностранным писателем. Я любил народ, любил страну, любил Париж и чувствовал себя в нем в такой степени дома, что всякий раз, когда поезд въезжал в Gare du Nord[7], у меня было такое чувство, будто я возвращаюсь».

Венки соблазнителя

Вперед устремляюсь, и только вперед,Пусть женщины брошенной крик проклянет,Пусть женщина плачет и стонет,Желанье вперед меня гонит{144}.

Даже таким, по меркам сегодняшнего времени немыслимо долгим (полгода), пребыванием во французской столице путешествия и приключения богатого бонвивана и сентиментального новеллиста Цвейга до его возвращения в Вену не завершились. Прямо из Парижа, еще в феврале 1905 года, он на несколько дней отправился в теплые края Южной Европы, посетил Испанию и Алжир{145}, о чем в марте с восторгом сообщил в письме поэту Францу Карлу Гинцки{146}, не упомянув, правда, что огорчен отменившейся экскурсией на Балеарские острова. «Вы хотели услышать об Испании. Это просто великолепно – и это все, что можно сказать об этом в письме».

После комичной истории с чемоданом и окончательного отъезда из Парижа в июне 1905 года по пути домой в Вену он запланировал посетить немецкую деревушку Гайенхофен на полуострове Хёри вблизи Боденского озера, куда ровно год назад переехал жить и работать двадцатисемилетний писатель и художник Герман Гессе. Крестьянский деревянный дом, не знавший никаких благ цивилизации, не оборудованный водопроводом и канализацией, имевший низкие дверные проемы и распухшие от сырости скрипучие полы, вполне устраивал трудолюбивого хозяина и его жену, дочь знаменитого математика, талантливую пианистку и скрипачку Марию Бернулли.

В идиллических деревенских условиях счастливая пара обзаведется детьми – у них родятся три здоровых сына и к 1907 году, спустя три года после переезда, писатель приобретет участок под строительство нового семейного очага, где он сможет развести сад любимых настурций. «Первая законная мастерская моей профессии», – с гордостью напишет Гессе об этом доме.

Еще в январе 1903 года, проживая в Базеле, Гессе первым написал Цвейгу, приложив к письму свой крошечный поэтический сборник, где среди прочего содержался перевод одного стихотворения Поля Верлена. В заключение Герман просил прислать ему антологию переводов Верлена, выполненную его новым собеседником и будущим другом. 2 февраля Стефан с благодарностью отвечает, что прочитал присланные стихи венским товарищам и что спустя восемь дней отправит антологию отдельной почтой, а еще сообщил, что «Schuster & Loeffler» намеревается переиздать антологию тиражом три тысячи экземпляров.

Обмен письмами, на радость двух писателей, был продолжен. Гессе искренне поведал Цвейгу о своей любви к итальянским и немецким писателям эпохи романтизма, о том, что творить (писать и рисовать) было и остается для него «удовольствием и никогда работой». Признавался, что в Базеле с коллегами-писателями встречается редко, не имея в этом потребности, делая исключение только для художников и архитекторов, изредка посещавших студию родной сестры его возлюбленной Марии. «Я хорошо себя чувствую в мастерских, где витает дух творчества, где разложены наброски на ученических картонах», – сообщал он Цвейгу 5 февраля 1903 года.

В Базеле, будучи еще только помолвленным с Марией Бернулли, Герман откровенно пишет другу 11 октября 1903 года: «Я действительно думал жениться этой зимой, но отец невесты грубо мне отказал. Мне нужно работать и зарабатывать деньги, потому что, когда у меня будет необходимая сумма в кармане, я не буду, разумеется, больше задавать вопросов этой старой деревянной башке».

К счастью, дебютный роман Гессе «Петер Каменцинд» хорошо продавался. Его с восторгом приняли критики и читатели. Герман и Мария поженились и уже в медовый месяц пообещали друг другу переехать жить в глухую деревеньку подальше от ее родителей, а стало быть, и каждодневных упреков. Уехать туда, где можно вместе постичь прелести самостоятельной сельской жизни. Из Гайенхофена в письмах другу Гессе рисовал картину пшеничных полей, конюшен, описывал закаты, пребывая в атмосфере сладкого запаха жасмина, мелодий неугомонных сверчков и звучавшего в их доме любимого Шопена. Сразу представляется образ писателя с курительной трубкой и в соломенной шляпе, дремлющего перед раскрытой на коленях толстой книгой. В письмах Герман рассказывал, как ходил на рыбалку, на охоту, занимался греблей и плаванием, как ухаживал за посаженной кем-то до него молоденькой липой.

И вот в середине июня 1905 года, после продолжительного обмена письмами, столь разные по социальному положению и увлечениям писатели наконец встретились. Приехав в деревню, Стефан так энергично устремился обнять хозяина, стоявшего на пороге, что не заметил перекладины и со всей силы ударился лбом о низкий дверной проем. От сильнейшей боли он чуть не потерял сознание и далеко не сразу пришел в себя и смог разговаривать.

Несколько дней совместных прогулок по зеленым живописным окрестностям Гайенхофена сблизили двух мечтателей-гуманистов. Австрийского гостя привел в восторг вид на островок Рейхенау с древним монастырем и простиравшуюся за ним полосу швейцарского побережья от Берлингена до Констанца. Наблюдая за лодками, рыбаками, соревнованиями кудрявых облаков в борьбе за первенство в небе, он буквально пьянел от чистого южного воздуха. Зная, что супруга Германа кроме игры на скрипке и фортепиано увлекается фотоискусством, он специально для нее делал снимки природы и проявленные негативы отправил потом с очередной почтой. Гессе в свой черед, обнаружив в коллеге стихийную страсть к собиранию рукописей, вручил ему в день прощания толстенную папку объемом в 80 страниц своего недавно изданного (впервые в журнале «Neue Rundschau» в марте 1905 года) рассказа «Июль».

Скорее всего, именно обсуждение загадочной и таинственной Индии, о которой Гессе говорил Цвейгу на вечерней зорьке Боденского озера и при посещении города Констанца – там, как оказалось, долгое время жил дедушка писателя Герман Гундерт, там же родились и мать, и отец будущего нобелевского лауреата, – зажгло в голове слушателя фантазию, идею самому посетить малоизученный европейцами гигантский полуостров, омываемый водами сказочного Индийского океана. В порыве как можно скорее увидеть этот волшебный край нетерпеливый Цвейг на целых три года{147} опередил Гессе, а прогулки по извилистым улочкам старинного Констанца в лучах июньского солнца особенно запали в душу и навеяли мысль сочинить гимн в честь прекрасного южногерманского города.

Немецкий город там вдали безбрежной —Прозрачных линий серебрится сень —На горизонте встал в тумане нежном,Какой бывает лишь в июньский день.И в парке городском в беседке томнойЗабытой песни музыка звучит,Так винограда сок струится темный,А море шепчет иль как зверь ворчит.И твое сердце от тоски забьется,Как будто город видишь в первый раз…Там легкий стан и шлейф в тумане вьется,Что в лунном свете вспыхнул и погас.

* * *

Вернувшись наконец домой и осознав, что Альфред ввиду обстоятельств{148} вынужден был в срочном порядке приступить к делам управления семейной фабрикой, Стефан впервые всерьез обеспокоился не только здоровьем отца, но и состоянием собственного здоровья. Задумался о неизбежном старении организма, полной зависимости человека от внешних факторов и случайных событий, таких как получение травм, обнаружение генетических отклонений или диагностирование болезни, способной необратимо изменить, разрушить привычный распорядок жизни.

Он все чаще станет испытывать состояние депрессии и уходить от реальности в пользу прошлых эпох. Ему будет комфортно представлять себя капитаном дальнего плавания или фаворитом королевы при версальском дворе. Глядя на художественные полотна и гобелены в музеях, мысленно примерять рясу инквизитора, рубаху пастуха, доспехи средневековых рыцарей, колпак на шее гильотинированной жертвы. Его фантазию возбуждало, будоражило и питало представление себя на месте секретарей Наполеона, Бисмарка, Гёте. Он мечтал хотя бы на один день стать современником Цицерона, Платона, Сократа, Гомера, Монтеня, а не только читать о них и никогда не видеть их горящих глаз, не слышать живого голоса.

С осени 1905 года, осваивая новый жанр и строго придерживаясь формы и стиля классической античной драматургии, он вплотную засел за написание пьесы «Терсит». Центральной фигурой в ней, как следует из названия, явился греческий воин с безобразной внешностью, получивший в битве с Одиссеем ранение за критику Агамемнона, а затем убитый Ахиллом за надругательство над телом павшей в поединке амазонки Пенфесилеи. В мемуарах автор признавался, что осознанно героизировал «не Ахилла, а ничтожнейшего из его противников – Терсита, предпочел страдающего человека тому, чья сила и воля причиняют страдания другим». И подробно пояснил ключевой принцип выбора тех или иных персонажей, над жизнеописаниями и составлением психологических портретов которых будет работать в дальнейшие годы: «В этой драме сказалась уже определенная черта моего душевного склада – никогда не принимать сторону так называемых “героев” и всегда находить трагическое только в побежденном. Поверженный судьбой – вот кто привлекает меня в моих новеллах, а в биографиях – образ того, чья правота торжествует не в реальном пространстве успеха, а лишь в нравственном смысле: Эразм, а не Лютер, Мария Стюарт, а не Елизавета, Кастеллио, а не Кальвин…»

Через скорбную трагедию судьбы и терзаний греческого воина с безобразной внешностью автор попытался донести до читателей мысль, что Терсит, несмотря на свое неприглядное обличье, в душе и сердце преисполнен доброты к людям. Что раны, полученные им в бою, калечат тело, но не благородную и чистую душу. Что стремление к победному трофею любой ценой по головам и по трупам делает душу человека жестокой, а душу завистливой, трусливой, опустошенной. В феврале 1906 года он писал Эллен Кей: «Заканчиваю свою драму “Терсит”. Это трагедия уродливого человека, который слишком долго оценивался только по своей внешности и никогда не был исследован и оценен по своим прекрасным душевным качествам…»

После публикации драмы автор получил от коллег достаточно критичные отзывы, в том числе и от профессора Фрейда: «“Терсит” очень хорош, местами упоителен, но к чему доводить до абсолюта тот или другой характер, шаржировать заглавного героя! Рассудочно мыслящему человеку вроде меня легко задавать всякие вопросы…»

* * *

Весной 1906 года, в очередной раз порываясь куда-нибудь поехать, писатель отправляется в Бельгию – «маленькая Бельгия завладела моим воображением», – и вдоволь гуляет по Брюсселю, Брюгге и Льежу, пишет стихи, подписывает и отправляет открытки. Затем он едет в Антверпен и ненадолго в Париж, где неожиданно для себя принимает решение покинуть континент и провести ближайшие летние месяцы в Англии. «Оказаться после Парижа в Лондоне, – писал он, – все равно, что из полуденной жары вступить в прохладную тень: в первое мгновение пробирает озноб, но зрение и прочие чувства быстро привыкают. Я заранее положил себе пробыть в Англии два-три месяца: разве поймешь наш мир и разберешься в его механике, не зная страны, которая вот уже не одно столетие диктует этому миру свои законы?»

Прибыв в Лондон и разместившись к северо-западу от Гайд-парка в пансионе на Кенсингтон-гарденс-сквер, 84, уже в первое пасмурное утро за завтраком он размечтался подтянуть свой «заржавленный» английский язык в беседе с постояльцами. И тут же почувствовал себя совершенным профаном: «Я не мог вникнуть в беседы о политике: мне ведь и в голову не приходило, что когда говорят о каком-то Джо, то речь идет о Чемберлене, и лордов тоже называют только по именам…»

Шли недели, одни и те же завтраки неизменно повторялись, как и беседы о политике, придворных новостях или спорте, в котором Цвейг никогда не разбирался и мало что понимал. Не отчаиваясь в реализации задуманного плана, он решает «поднабраться хорошего произношения у проповедников в церквах», побывать на судебных заседаниях, в пивных пабах и молодежных клубах, в музеях. Пару-тройку раз решает сходить в театр только ради того, чтобы со сцены услышать правильную английскую речь. И с какой же, надо сказать, одержимостью он принялся достигать поставленной цели! «За неделю я рысцой обегал весь Лондон, так что ступни горели… Выучился пить эль и сменил парижские сигареты на принятую здесь трубку, стремился приноровиться к сотне мелочей, однако не достиг подлинного взаимопонимания – ни в обществе, ни в литературе; а тот, кто наблюдает Англию только со стороны, проходит мимо главного – как в Сити проходишь мимо могущественных фирм, замечая с улицы всего только хорошо начищенную стереотипную медную дощечку».

Тяжело вздыхая, он вынужден был признать, что не смог наладить в Лондоне «внутреннюю связь с какими-нибудь людьми, с определенной средой». Сетовал, что город отторгал его, праздного соглядатая, поскольку он «был незнаком с высоким и всеобщим искусством приумножения миллионных капиталов». Что вполне предсказуемо, обидевшись на весь туманный свет, противопоставлял пасмурной Англии безоблачную и во всем дружественную ему Францию, которую только месяц назад покинул: «Трудно было отыскать ту общительность, приветливость и веселье, которое так щедро излучал Париж».

Что в таком случае оставалось делать в Лондоне в оставшееся время? Верно: в гордом одиночестве каждый день приходить в читальный зал Британского музея, коротать время за просмотром редких фолиантов, рукописей и книг, изредка присутствуя на творческих вечерах местных лекторов и поэтов. Так, однажды Цвейг будет приглашен на камерный литературный вечер Уильяма Батлера Йейтса. В полутемном нетопленом зале при колдовском мерцании высоких свечей ирландский драматург, знаток и собиратель древнего кельтского фольклора, по воспоминаниям Цвейга, «мелодичным густым голосом, нигде не впадая в декламацию», читал собравшимся сентиментальную и любовную лирику. «Это был первый “театрализованный” поэтический вечер, на котором я присутствовал, и, хотя, несмотря на любовь к произведениям Йейтса, меня несколько коробило это священнодействие, гость у него тогда был все-таки благодарный». Благодарным гостем оказался и сам Цвейг, пожелавший после встречи «ради удовольствия» и, конечно, используя возможность языковой практики, перевести на немецкий язык несколько стихотворений Йейтса.

Дальнейшие события заставили любопытствующего австрийского туриста обратить внимание не на настоящее, а на прошлое Лондона, вернее, на одного из его загадочных мистиков, не получившего заслуженного признания при жизни. Случайно услышав об открытии выставки рисунков Уильяма Блейка и обнаружив в отделе редких книг Британского музея иллюстрации художника, Стефан поспешил в Национальную портретную галерею. Историк искусств и искусствовед по имени Арчибальд Рассел, на тот момент автор двух документальных книг о Блейке, столь увлекательно рассказывал о представленных на выставке рисунках и интересных фактах из биографии Блейка, что своим красноречием и эрудицией буквально заворожил гостей. «Впервые открылась мне одна из тех таинственных натур, которые, сами не зная своего пути, проносятся на крыльях мечты сквозь дремучие дебри фантазии». До глубины души очарованный экспозицией и лекцией Рассела, фантазией недооцененного современниками английского гения, Цвейг сохранит преклонение перед именем и наследием этого художника на всю жизнь.

В тот же вечер после экскурсии он пригласил Рассела поужинать, подробнее поговорить о художнике и получить заветный автограф на книге. За ужином Цвейг узнал, что Блейк иллюстрировал не только собственные поэтические сборники, но также Библию и трагедии Шекспира. Получив от Рассела книгу, Цвейг сдвинет все свои намеченные планы и тут же засядет переводить ее на немецкий язык. Причем таким лихим темпом, что уже осенью в Лейпциге в издательстве «Julius Zeitler» ее напечатают под заголовком «Die visionäre Kunstphilosophie des William Blake» («Пророческая философия искусства Уильяма Блейка»).

Именно Арчибальд Рассел, оценив необычайную страсть своего нового друга к коллекционированию рукописей, рисунков и автографов, помог ему приобрести оригинал карандашного рисунка Блейка к шекспировской пьесе «Король Джон». «“Он никогда вам не надоест”, – предсказал Рассел и оказался прав. Из всех моих книг и картин лишь этот рисунок сопровождал меня более тридцати лет, и как часто магически притягивающие глаза этого сумасшедшего короля смотрели на меня со стены; из всего утраченного и оставленного мной имущества этот рисунок – то, чего мне в моих скитаниях недостает больше всего. Гений Англии, который я так усердно – и напрасно – пытался постичь на городских улицах, открылся мне внезапно в поистине астральном облике Блейка. И моя столь безмерная любовь к этому миру стала еще богаче».

Бесценный рисунок, «достойный пера Леонардо», висел на самом почетном месте сначала в съемной квартире писателя в Вене, затем в двадцатые годы в его особняке в Зальцбурге, четыре года в лондонской квартире на Халлам-стрит и девять месяцев в новом доме в Бате. Не исключено, что «Король Джон» исполнял для суеверного писателя роль талисмана, зеркала, в которое его новый обладатель периодически «смотрелся» в поисках ответов на мучившие его вопросы. Много позже он дополнил свою коллекцию еще одним шедевром из наследия Блейка, кстати говоря, рожденного с Цвейгом в один день, 28 ноября. Это был один карандашный набросок художника к библейской «Книге Иова»{149}.

Оставаясь в Лондоне на протяжении четырех с половиной месяцев, вдоль и поперек обойдя все его достопримечательности, магазины, букинистические прилавки, парки, писатель в один из теплых дней решил присоединиться к экскурсионной группе в «город задумчивых шпилей» Оксфорд, о чем потом написал очерк в местную газету. В нем он сравнил Англию со слаженной работой здорового организма, в котором роль сердца, гоняющего по венам (транспортным артериям) кровь, испокон веков исполнял Лондон. Функции рук, добывающих всем жителям пищу, возложены в этой стране на крупные портовые города Портсмут, Ливерпуль, Саутгемптон. А мозговым центром, отвечающим за дальновидные планы развития Британии, всегда были и будут «равноправные полушария», два самых престижных учебных заведения страны – Кембридж и Оксфорд.

О более продолжительном по времени экскурсионном путешествии на север, в старинный город Йорк, расположенный в церемониальном графстве Норт-Йоркшир, и поездке за пределы Йорка, в курортный шотландский Обан, к сожалению, никаких подробных фактов и фотографий не сохранилось. Лишь в одной своей новелле «В сумерках», написанной вскоре после возвращения из Англии и Шотландии, он поместит юных героев в атмосферу «цветников светлых садов», где, как цветы под солнцем, распускаются нежные чувства. «Да, теперь я знаю наверняка: дело происходит на севере, в Шотландии, ибо лишь там летние ночи так прозрачны, что небо матово поблескивает, точно опал, а поля никогда не темнеют, и все как бы светится изнутри мягким светом, и только тени, словно огромные черные птицы, опускаются на бледные равнины. Да-да, именно Шотландия, теперь я в этом уверен, совершенно уверен, и, если напрячь память, я вспомню даже имя мальчика и название графского замка, потому что темная пелена, окутавшая мой сон, быстро спадает, и все представляется мне так отчетливо, будто это не вымысел, а действительное событие»{150}.

* * *

К осени 1906 года накопленных записей в его дорожных тетрадях оказалось достаточно для полновесного издания второго поэтического сборника. После публикации «Серебряных струн» прошло пять лет, поэт заметно возмужал, окреп физически и духовно, повидал много городов и стран, стал влюбляться и посвящать красивым девушкам сонеты и поэмы. Поэтому стихотворения, вошедшие в сборник «Ранние венки», он решил условно разделить на темы. Первая – размышления на философские вопросы об общности бытия, молитве, грехе, библейских сюжетах. Вторая – чувственная поэзия, посвященная противоположному полу, и лирические мотивы о зимней и летней природе. Третья – восторженные гимны в честь городов, в которых он не единожды побывал за предыдущие годы: Брюгге, Венеция, Констанц, живописные окрестности Комо, французский полуостров Бретань. Поначалу он даже захотел назвать сборник «Дороги», или «Пути» («Wege»), справедливо подсчитав, что большая часть стихов была написана в путешествии. Но все же остановился на названии «Ранние венки» и накануне двадцатипятилетия, в ноябре 1906 года, получил самый желанный для любого автора подарок – новенький сборник, а в его случае прочно сплетенный из рифм лавровый «венок» без шипов (памятуя название сборника).

Книгу охотно согласился напечатать тридцатидвухлетний уроженец Бремена Антон Киппенберг, знаток Гёте и Бетховена. Профессор и эрудит, который получил академическое образование, степень доктора философии и магистра искусств, но «корочкой» отнюдь не гордился и не по этой причине смог так долго управлять издательством «Insel» в Лейпциге. Предыстория «строительства» этого непотопляемого судна, паруса которого выдерживают шторма конкуренции издательского мира и сегодня{151}, берет старт «отплытия» навстречу стихиям и ветрам бесчисленных кризисов (войны, инфляции, средневековых костров нацизма и новой войны) 15 октября 1899 года. Именно тогда «три товарища» в лице литературного дилетанта и миллионера Альфреда Вальтера Хаймеля – по мемуарам Цвейга, «поэт он был весьма посредственный», – двоюродного брата Хаймеля Рудольфа Шредера, сочинителя нескольких забытых протестантских гимнов и стихов, и либреттиста Отто Бирбаума выпустили в Лейпциге первый номер нового литературно-художественного журнала под названием «Die Insel», что в переводе с немецкого языка означает «Остров».

Смысл названия и главный принцип издательства Цвейг подробно объяснил в мемуарах: «Отбирать для издания исключительно произведения, отмеченные стремлением к высокой артистичности, и столь же артистично подавать их читателю – таков был девиз этого издательства, единственного в своем роде и поначалу рассчитанного только на тесный круг подлинных знатоков, издательства, которое в стремлении к гордому одиночеству называлось “Инзель”, а позднее – “Инзель-ферлаг”».

Основатели «Insel» были людьми вполне обеспеченными, их не прельщал сиюминутный финансовый куш. Они – и в этом величие их гуманной идеи – задумали создать «такое издательство, которое, не гоняясь за материальной выгодой, сделало бы мерилом для публикации не доходность, а внутреннее содержание произведения»{152}. Логотип с изображением парусника, выполненный рисовальщиком Петером Беренсом, постепенно стал узнаваемой маркой в Лейпциге, знаком высокого качества печатной продукции сначала для журнала «Die Insel», выпускаемого на специальной бумаге ручной отделки с рисунками Генриха Фогелера и Эмиля Вайса. В дальнейшем он сделался брендом всей корпорации, штат которой год от года пополнялся профессиональными художниками, иллюстраторами, опытными редакторами и переводчиками. Журнал просуществовал три года и ограничился выпуском тридцати шести номеров, но этого оказалось вполне достаточно, чтобы наладить механизм производственных процессов издательства и отрегулировать непрерываемый печатный «конвейер».

Первого октября 1901 года издательство возглавил Рудольф фон Пёльниц, успевший за период своего недолгого правления издать первый каталог классических и современных авторов библиотеки «Insel». В феврале 1905 года управление принял сын совладельца типографии «Offizin Pöschel & Trepte» – Карл Эрнст Пёшель, самостоятельно возглавлявший с 1902 года издательство «Strecker & Schröder». Антон Герман Киппенберг являлся партнером Пёшеля и в «Strecker & Schröder» с 1902 года, и в «Insel-Verlag» с февраля 1905 года. И так сложились обстоятельства, что после ухода Пёшеля из «Insel-Verlag» в июне 1905 года он остался единственным управляющим. Осенью того же года на собрании Общества Гёте в Веймаре Антон встретит свою будущую супругу Катарину фон Дюринг (1876–1947) и предложит ей вместе «заселять» первоклассными специалистами непотопляемое островное издательство. Первые годы Катарина исполняла обязанности редактора и переводчика, но, вникая во все производственные процессы, смогла вырасти до уполномоченного представителя и совладельца «Insel» и заразить своим энтузиазмом дочерей, Беттину и Ютту, привлекая их к семейному делу.

Киппенберг неумолимо придерживался заложенных этических и моральных принципов основателей журнала и, возглавляя издательство 45 лет, ни разу не отступил от уставных правил: «Ни одна книга не выпускалась в чисто коммерческих целях, и полиграфическая техника была направлена на то, чтобы оформить каждое произведение в соответствии с его внутренними достоинствами. Обложка, формат, шрифт, бумага всякий раз подбирались заново; даже рекламные проспекты, как и почтовая бумага, в этом издательстве были предметом щепетильной неусыпной заботы».

Несмотря на то что между писателем Цвейгом (космополитом) и издателем Киппенбергом (консерватором-националистом) были изначально заложены политические разногласия, их творческий и устойчивый коммерческий союз можно считать одним из самых успешных в истории «Insel-Verlag». Начиная с 1906 года и на протяжении почти тридцати лет под парусами «Insel» будут гордо плыть навстречу своим читателям все известные произведения Стефана Цвейга. Волнительное чувство принадлежности к некогда большому и грандиозному делу переполняло писателя даже тогда, когда он находился в изгнании и писал свои мемуары в стол, прекрасно осознавая, что марка «Insel» на его книгах в Германии покрыта пеплом.

«Как я был рад, как гордился, удостоившись в двадцать шесть лет{153} постоянного гражданства на этом “острове”. Принадлежность к нему означала в глазах окружающих переход в более высокий литературный ранг, а для меня – повышенную ответственность. Тот, кто вступал в этот избранный круг, должен был подчиняться жесткой самодисциплине, ни в коем случае не позволяя себе ни литературного легкомыслия, ни журналистской суетливости, ибо марка издательства “Инзель” была – сперва для тысяч, а потом и для сотен тысяч читателей – гарантией не только полиграфического совершенства, но и высоких литературных достоинств книги».

* * *

Семнадцатого ноября 1906 года в Вене были подведены итоги и объявлены очередные номинанты литературной премии имени Эдуарда фон Бауэрнфельда. Одна из самых престижных, почетных наград с вознаграждением до двух тысяч крон вручалась австрийским поэтам, писателям и драматургам начиная с 1894 года. В тот день экспертный состав жюри{154} определил победителей в разных номинациях, и среди счастливчиков оказалось имя без пяти минут двадцатипятилетнего лирика, получившего премию в тысячу крон за сборник «Ранние венки», состоявший из 49 новых произведений.

Надо полагать, что Киппенберг, как прагматичный издатель, радовался даже больше призера, ведь он заранее смог разглядеть за именем поэта будущий успех его последующих книг, напечатанных в «Insel». Чего никак не скажешь о самом Цвейге с его врожденной скромностью и тотальным неверием в то, что из-под его руки может выйти что-то серьезное. Он даже не прилагал усилий, чтобы посмотреть на свою поэзию как на ремесло, тем более как на профессию. Долгое время сочинительство было для него скорее приятным развлечением. Австрийский музыковед и друг Стефана Цвейга Рихард Шпехт говорил: «Как велико было его почти странное равнодушие к собственному литературному творчеству и как ничтожно было его честолюбие!» На следующий день после объявления результатов конкурса (18 ноября 1906 года) несколько венских изданий на первых полосах напечатали фотографии и имена победителей, где помимо юного Цвейга можно было видеть Франца Карла Гинцки, поэтессы Энрике фон Гендель-Маццетти, писателя Гюго Салюса, романиста Трауготта Тамма.

Рецензии критиков на «Ранние венки» были в основном положительными, причем не только в газетах Вены. Например, одна из самых уважаемых газет Венгрии, выходившая с 1854 года в Будапеште, «Pester Lloyd», 28 апреля 1907 года опубликовала на своих страницах восторженную рецензию. Цвейг о такой приятной поддержке никогда не забудет (человеком он был исключительно благодарным) и к 75-летию «Pester Lloyd» в 1928 году отправит в редакцию милую весточку. «Быть посредником между языками и нациями, приближать немецкую культуру к венграм и венгерскую к немцам, действовать внутри страны для всего мира и в мире, в свою очередь, для собственной страны – самая славная и почетная задача, как художника и правого политика, так и каждого выдающегося журналиста. Так что спасибо Вам за все в плане национальных и наднациональных связей…»

* * *

Но не только у рецензентов и критиков находит широкий отклик появление поэзии Цвейга в книжных магазинах Берлина, Лейпцига и Вены. В разные годы австрийские и немецкие композиторы сочиняли на его стихи прекрасную музыку для концертов. Так, Макс Регер, современник и друг поэта, несколько раз наблюдая, как за столиками венских кафе обсуждались «Серебряные струны», положил на музыку стихотворение «В моем сердце есть желание» («Ein Drängen ist in meinem Herzen»), а после публикации «Ранних венков» воплотил в звуке и лиричный мотив «Neue Fülle» («Новое изобилие»).

Другой современник Цвейга, австрийский композитор и педагог Йозеф Маркс, в 1909 году сочинил и в 1912 году напечатал в «Schuberthaus Verlag» в качестве учебного эксперимента универсальное пособие для музыкальных классов. Книжечка включала то же стихотворение «В моем сердце есть желание», на которое Макс Регер первым обратил внимание и сумел его популяризировать среди любителей венской музыки. Допускаю, что Цвейг никогда не слышал о буклете Йозефа Маркса, ведь в мемуарах он упоминает и благодарит только Макса Регера и Рихарда Штрауса: «Самой непредвиденной неожиданностью было, однако, то, что Макс Регер, наряду с Рихардом Штраусом крупнейший в то время композитор, обратился ко мне за разрешением положить на музыку шесть стихотворений из этой книги (сборника «Серебряные струны». – Ф. К.); как часто с тех пор слыхал я то или иное из них в концертах – мои собственные, давно мной самим забытые и затерянные стихи, пронесенные братским искусством мастера сквозь время».

О творческом содружестве композитора Рихарда Штрауса и Стефана Цвейга стоит обстоятельно рассказать в дальнейшем, когда мы дойдем до описания событий Германии тридцатых годов. Но сейчас для справедливого баланса приведем имена современных нам композиторов, вдохновенно работавших с лиричными мотивами Цвейга. В 2013 году австрийский пианист Альбин Фрис написал цикл из двенадцати песен по мотивам стихотворений из сборника «Серебряные струны». В 2019 году американская скрипачка и флейтистка Элейн Файн, переехавшая жить и работать из родного Кливленда (штат Огайо) в австрийский Грац, сочинила четырнадцатиминутный концерт под названием «Четыре образа Брюгге». Для этого Файн взяла уже упомянутые нами четыре произведения Цвейга из «Ранних венков», посвященные старинному бельгийскому городу.

* * *

Любопытная (первая на русском языке) рецензия на сборник «Ранние венки» появится на страницах главного московского журнала символистов «Весы» осенью 1907 года. Но прежде чем познакомить вас с ее содержанием, вкратце напомним историю создания этого научно-литературного издания. Свое необычное с точки зрения популяризации творчества западных поэтов и писателей в России «весомое» название журнал получил благодаря известной каждому зодиакальной системе знаков. С 1904 года журнал печатали в издательстве «Скорпион» – обратите внимание, что это соседний с Весами знак.

Организаторы и авторы критико-библиографического ежемесячника «Весы» в лице Константина Дмитриевича Бальмонта, Вячеслава Ивановича Иванова, Андрея Белого, мецената и переводчика Сергея Александровича Полякова, руководителя и главного вдохновителя группы Валерия Яковлевича Брюсова стремились отразить на страницах журнала культурную жизнь самых разных европейских стран. «Весам» удалось установить контакты с немецкими художниками и поэтами – например, связаться в Берлине с совсем еще молодым переводчиком Максимилианом Шиком (1884–1968), печатавшим с 1900 года в Германии свои переводы из русских авторов и статьи о них, в том числе о драматургии Чехова. Шик был привлечен к работе в «Весах» и буквально с первого номера стал присылать статьи о немецкой литературе. Он писал о немецких поэтах-символистах, о берлинских сецессионистах, присылал рецензии на книжные новинки немецких писателей, в числе которых были А. Момберт, Ф. Ведекинд, В. Шольц, Г. Фукс.

Впервые имя Цвейга Брюсов услышал от Эмиля Верхарна, неоднократно упоминавшего о нем в письмах, восторгаясь и личными качествами молодого венского поэта, и, главное, его способностями как переводчика. Брюсов, увлекшись творчеством Верхарна еще в 1890-е годы, охотно переводил его произведения на русский язык и просто не мог не обратить внимания на венского поэта-переводчика, продвигавшего в Германии могучий талант Верхарна. В одном из первых номеров «Весов» (№ 4 за 1904 год) он помещает краткую аннотацию статьи Цвейга о Верхарне, напечатанную в «Das literarische Echo».

Интересное совпадение: одновременно с Верхарном Брюсову о Цвейге рассказал Максимилиан Шик. В сентябре 1903 года он писал: «Zweig очень одаренный юноша. Он издал два года тому назад книгу стихов “Серебряные струны”, кроме того – том переводов Бодлера и том переводов Верлена. Я с ним знаком лишь на бумаге, так как благодаря общим друзьям начал переписываться с ним. Он живет в Вене. Зимой он будет здесь, и тогда я познакомлюсь с ним». Спустя два месяца, 16 ноября 1903 года, Шик снова вспоминает о Цвейге и пишет Брюсову: «Мой друг, молодой венский поэт Stefan Zweig, который кроме сборника своих стихов уже издал перевод Бодлера и Верлена. Пробу его переводов я Вам недавно прислал».

Поток комплиментов в адрес Цвейга в письмах от Верхарна из Фландрии и Шика из Германии «растопил» сердце Брюсова настолько, что по выходе в Лейпциге «Ранних венков» Валерий Яковлевич поручил В. Гофману{155} написать подробную статью о книге. Приводим рецензию Гофмана без сокращений и даже в дореформенной орфографии, в какой она и была опубликована в № 9 журнала «Весы» за 1907 год:

«Новая книга Стефана Цвейга – весьма современная книга. Молодой поэтъ воспринялъ все созданное и добытое лучшими поэтами современности; онъ какъ бы впиталъ въ себя и Гофмансталя, и Рильке, и Роденбаха, и Мэтерлинка. И при этомъ онъ менѣе всего безличный подражатель, отражающiй откровенiя чужой души, присваивающiй себѣ формы, въ которыхъ нашла возможнымъ объектироваться душа другихъ поэтовъ. Чувствуется лишь, что онъ явился послѣ такихъ-то и такихъ-то поэтовъ, что ихъ отданная мiру и жертвенно распластанная въ немъ душа коснулась и его нѣкоторыми изъ своихъ пѣвучих воплощенiй. Ему близки и доступны, даже какъ бы стали основной формой его мышленiя и творчества – глубочайшiя идеи критико-мистической философiи, нѣкоторымъ положенiямъ которой служит такимъ блестящимъ подтвержденiемъ современная поэзiя. И все это радуетъ, какъ красивый примѣръ культурной преемственности, дающей вѣру, что, быть может, не все бесцѣльно, не все пропадаетъ.

Цвейгъ не принадлежитъ къ поэтамъ, проламывающимъ новые пути, врывающимся въ новыя сферы. По своей сущности онъ – поэтъ-завершитель, поэтъ, подтверждающiй добытое другими. Отсюда эта тишина и успокоенность его поэзiи, которая вся подернута вѣянiем чего-то мелодично-печальнаго и проникновенно-нѣжнаго… Поэзiя Цвейга символична въ лучшемъ и общемъ смыслѣ слова, символична какъ всякое искусство. Поэтъ умѣет писать о вечерахъ и женскихъ рукахъ, какъ Роденбахъ, и о дѣвушкахъ, какъ Рильке. Поэтъ много видѣлъ, и душа его сумѣла вмѣстить видѣнное, служа прекрасной скрипкой, на которой играет свои тихiя мелодiи – Брюгге и ликующiя симфонiи воды и солнца – Венецiя. Цвейгъ не описываетъ природу: онъ даетъ ей проявиться въ красотѣ – черезъ свою душу.

Поэтъ хорошо владѣетъ разнообразными и утонченными размѣрами, изъ которыхъ иные очень близки размѣрамъ нашего Бальмонта. Вообще успехи его въ техникѣ стиха со времени первой его книги (Silberne Saiten 1901) весьма значительны, что отмѣчается многими нѣмецкими журналами.

Кромѣ небольшихъ лирическихъ стихотворенiй, въ книгѣ помѣщены двѣ поэмы. Первая, интересная, хотя и не совсѣмъ цѣльно выдержанная – Der Verfuhrer (Соблазнитель) – даетъ еще разъ вѣчный образъ Донъ-Жуана. Трагическаго соблазнителя мучитъ безумная жажда, его терзаетъ мысль, что существуетъ еще много невидѣнныхъ имъ городовъ, гдѣ тоже должны быть нѣжныя женщины, съ колеблющейся походкой, и пламенныя женщины, изнемогающiя отъ сновидѣнiй, и дѣвушки-дѣти, вечернюю пѣсню которыхъ внезапно омрачаетъ первая, еще совсѣмъ чужая имъ мысль о любви. И всѣ эти женщины не видали и не любили его, а многiя изъ нихъ отдаются другимъ мужчинамъ. Онъ хотѣлъ бы весь мiръ обнять какъ женщину.

Еще менѣе выдержана “Долина скорби” (“Das Tal der Trauer”), написанная въ формѣ эпизода изъ Дантовскаго Ада (терцинами), причемъ проводникомъ является самъ Данте».

* * *

Свою поэму «Долина скорби» («Das Tal der Trauer») объемом в 67 терцин Цвейг сначала отправил на публикацию в «Neuen Freien Presse» и только потом уже включил в сборник «Ранние венки». Основной мотив поэмы восходит к двадцать третьей главе книги того же Данте «Новая жизнь» – к той части, где больной поэт в бреду заблуждений своей фантазии слышит от незнакомых ему женщин, что он умер. Вот как это описано у самого великого флорентийца: «Умножая вздохи, я произнес про себя: “Неизбежно, что когда-нибудь умрет и благороднейшая Беатриче”. И столь великое охватило меня смущение, что я закрыл глаза и начал бредить, как человек, охваченный умопомрачением, и предался весь фантазии. В начале этого заблуждения моей фантазии передо мной явились простоволосые женщины, мне говорящие: “Ты умер”. Так начала блуждать фантазия моя, и я не знал, где я находился. И мне казалось, что я вижу женщин со спутанными волосами, рыдающих на многих путях, чудесно скорбных; и мне казалось, что я вижу, как померкло солнце, так что по цвету звезд я мог предположить, что они рыдают. И мне казалось, что летящие в воздухе птицы падают мертвыми и что началось великое землетрясение».

С текстом поэмы Цвейга «Долина скорби» читатель может ознакомиться на сайте немецкой поэзии www.gedichte.xbib.de и там же прочитать многие другие поэтические произведения, о которых мы не упоминаем. Что касается поэмы «Соблазнитель», о которой столь подробно говорит рецензент Гофман и четверостишие из которой приведено в качестве эпиграфа к данной главе, то ее текст первый и пока единственный раз был переведен и напечатан на русском языке в книге Натальи Боголюбовой.

В данном издании поэма «Соблазнитель» приводится с сокращениями:

…Время я мерю единственной мерою,Дни и поступки сверяю по ним.Прожит впустую мой день и без веры,Если я женщиной не был любим.…Надвое жизнь раскололась давно,Суровое рвется ее полотно.Я только прохожий и гость иногда,Кого я желал, те ушли навсегда.А день, коим я дорожил,Поблек, отсиял и не мил.…Я теми дышу, кого я побеждал,Тысячекратно их силы впитал.Душа моя света чужого полна,В огне неизбывном не гаснет она.…Я б всеми владел, целовал бы устами,Я жизнь расточал бы, как женщину – пламя.К горячей душе бы ее приковалИ в страстном объятье ее укрывал.И в мире разлитую всю красотуХотел бы любить я, как женщину ту.Но что я постигнул? Лишь часть бытия,Где боль, как стрела, как горенья струя.Когда же я вдаль посылаю те стрелы,На землю они возвращаются смело.И, развернувшися, их остриеВонзается в сердце мое{156}.

Каждый в меру своего читательского вкуса и жизненного опыта вправе дать оценку поэтическому дарованию Цвейга. Перед нами его произведения, рецензии, статьи советских и зарубежных литературоведов по австрийской и немецкой литературе, среди которых очерки А. В. Русаковой, Д. В. Затонского, К. А. Федина, Б. Л. Сучкова, Л. Н. Митрохина, Л. М. Миримова, А. В. Кукаркина, Л. Симонян, Н. Муравьевой, В. Татаринова, Дж. У. Кайзера. Но ответить на вопрос, каким он был обольстителем, соблазнителем и дамским угодником в двадцать, тридцать или пятьдесят лет (или не был им вовсе), могут только современники писателя. Самые близкие ему люди, родственники и друзья, ну или, конечно, он сам, проговариваясь в дневниках и сочинениях.

О том, каким Стефан был «донжуаном», весьма любопытные воспоминания оставляет его близкий друг Карл Цукмайер{157}: «Он любил женщин, обожал женщин, любил говорить о женщинах, но в действительности избегал с ними близости. Однажды он приехал к нам на чай в Хенндорф. Моя жена и ее подруга решили к нам присоединиться. Стефан стал нервничать, когда дамы его о чем-то спрашивали, и в итоге не поддержал разговор ни на какую тему. В конце концов дамы оставили нас в покое и удалились, и Цвейг вновь стал красноречивым и расслабленным. Ему нравилось делать ложные намеки на эротические встречи, на которые у него никогда не было времени; но больше всего ему нравилось говорить о том, над чем он в данный момент работал. После одного такого “интимного” разговора моя жена спросила меня: “Что Стефан рассказывал тебе сегодня, что так оживило его?” “Последние сплетни времен Французской революции”, – сказал я. Тогда он работал над своей Марией-Антуанеттой и точно знал, какой тип венерического заболевания был у каждого персонажа, как если бы он был дерматологом, практикующим в Сен-Жермене в то время».

Родной брат писателя свидетельствует, что Стефан отнюдь не был натурой романтической и даже не мог припомнить, чтобы в молодости он был в кого-то по-настоящему страстно влюблен. Альфред уверял, что у Стефана ни с одной девушкой никогда не было долгих отношений и что его сердцу были чужды и неведомы любовные переживания юности. По мнению брата (а он в данном вопросе для нас является бесценным источником), Стефана вполне устраивала роль стороннего наблюдателя за любовными приключениями, интрижками, семейными драмами окружающих его людей, даже незнакомых, что он охотно и с особым пристрастием всегда делал, блистательно описывая увиденное в своих лучших новеллах. И действительно, если мы внимательно обратимся ко многим его текстам, то обнаружим, что роль наблюдателя ему особенно хорошо удавалась.

Подтверждение слов Альфреда мы находим в «Фантастической ночи», где автор устами 36-летнего джентльмена, обожающего наблюдать за окружающим обществом, говорит: «Когда мне встречались красивые женщины, я дерзко, но очень хладнокровно смотрел на их бюст, полуприкрытый прозрачным газом, и про себя забавлялся их смущением, в котором было столько же стыдливости, сколько удовлетворенного тщеславия. Я не испытывал никакого волнения, мне просто нравилась эта игра, нравилось вызывать у них нескромные мысли, раздевать их взглядом и подмечать в их глазах ответный огонек; я, как всякий равнодушный человек, черпал подлинное наслаждение не в собственной страсти, а в смятении чувств, вызванном мною. Только теплое дуновение, которым обдает нашу чувственность присутствие женщины, любил я ощущать, а не подлинный жар; мне нужен был не пламень, а созерцание его. Так я прогуливался и сейчас, ловил женские взгляды, легко отражая их, словно мячики, ласкал, не прикасаясь, упивался, не ощущая, лишь слегка разгоряченный привычной игрой»{158}.

В новелле «Женщина и природа» безводная высокогорная долина в Тироле и каждодневное палящее солнце над громадой Доломитовых Альп вынуждают постояльцев отеля прятаться от знойной жары в комнатах и занавешивать окна плотными шторами. Лишь один постоялец, рассказчик Стефан Цвейг, сядет у входа в плетеном кресле и, прячась «в узкой полоске тени, которую отбрасывал на гравий карниз крыши», станет забавляться излюбленной игрой – незаметным наблюдением за женщинами. «Меня она не замечала. Поэтому ничто не мешало мне разглядывать незнакомку, и я видел, как вздымается ее грудь, как, перехватив дыхание, подкатывает к горлу комок, и вот уже в разрезе платья затрепетала ямка на тоненькой шее, дрогнув, приоткрылись пересохшие губы и снова произнесли:

– Хоть бы скорее пошел дождь!»

Вспомните, что муж Ирены в новелле «Страх» именно наблюдает за игрой незадачливой актрисы, которую сам же и подослал к своей жене, уличив ее в супружеской неверности. Вспомните, что безымянная героиня «Письма незнакомки» годами наблюдает за своим любимым мужчиной, боясь к нему приблизиться и заговорить, и только спустя много лет подавленные чувства прорвутся наружу в ее душераздирающем письме на тридцати страницах. Прочитав однажды новеллу «Двадцать четыре часа из жизни женщины», вам уже никогда не забыть описанные автором наблюдения миссис К., стоявшей в казино перед четырехугольным столом и пристально следившей за руками играющих. Автор подробно и аргументированно уверяет нас, что, «наблюдая за их руками, угадывают по ним все то, что хотят скрыть наигранная улыбка и напускное спокойствие».

Ну и, конечно, показателен пример из новеллы «Смятение чувств», когда постижение семейной тайны гомосексуального профессора и его супруги происходит через наблюдения за их драмой и даже порочное «участие» в ней студента Роланда: «С робким, почти стыдливым изумлением я, неопытный мальчик, заметил, что здесь между двумя существами лежала тень от какой-то постоянно развевающейся, невидимой, но плотной ткани, безвозвратно разделившей этих людей; и впервые я понял, сколько тайн, не проницаемых для постороннего взора, скрывает брак».

Когда придет время вить свое семейное гнездышко, писатель поймет, что, во-первых, наблюдателем в данном случае точно остаться не получится. Что только чужой брак – это хлеб и зрелище для психолога и психотерапевта, а свои семейные узы, как и собственная израненная душа, – сплошь потемки и тайны. То интимное пространство, та игра, которая требует для гармонии и равновесия участия двух партнеров – «шахматы, так же как любовь, требуют партнера» – и все возникающие проблемы нужно решать сообща, а не наблюдать за их самостоятельным развитием и финалом, как за чужой шахматной партией.

У Гёте в Веймаре

Кто не видит вещим окомГлуби трех тысячелетий,Тот в невежестве глубокомДень за днем живет на свете.И. В. Гёте

В феврале 1907 года Стефан Цвейг окончательно решил съехать с квартиры родителей и арендовать в Вене отдельное жилье для работы. «Я специально выбрал маленькую и в пригороде, чтобы высокая плата не стесняла моей свободы. Я не покупал слишком хорошей мебели, потому что не хотел ее “жалеть”, как мои родители, в доме которых на каждое кресло полагался чехол, снимавшийся только с приходом гостей».

Назвать его квартиру на Кохгассе, 8, «маленькой» довольно сложно, все-таки она состояла из трех комнат, отдельной кухни, балкона и коридора. И уж тем более «пригородом» столицы роскошные дома, расположенные на этой оживленной улице, давным-давно не являются. Свое название улица получила в 1862 году в честь известного повара (по-немецки Koch) Андреаса Деллафуса (Andreas Dellafuß), который еще в 1787 году построил себе поместье в самом начале улицы Блюмельгассе{159}, ставшее домом № 1 будущей Кохгассе. К моменту переезда писателя на «поварскую» улицу Кохгассе относилась к новому застраиваемому кварталу восьмого района Йозефштадт. Дом, где поселился Цвейг, был построен в год его рождения.

«На этой первой квартире мне довелось разместить не так уж много сокровищ. Но уже украшали стену тот самый, купленный в Лондоне рисунок Блейка и одно из прекраснейших стихотворений Гёте, написанное его порывистым легким почерком – в те времена это была жемчужина моей коллекции автографов». Речь идет о собственноручной копии лирического произведения «Майская песня», написанного веймарским громовержцем в мае 1771 года. Дабы как можно бережнее сохранять приобретенную реликвию, счастливый обладатель поместил лист в рамочку под стекло и повесил в гостиной. Точно так же он поступит и с добытым пером создателя «Фауста», о котором скажет: «Гусиное перо Гёте я годами хранил под стеклом, чтобы не поддаться искушению взять его в собственную недостойную руку». После войны, уже в зальцбургском доме, он пополнит коллекцию приобретением семи рисунков, выполненных стареющей рукой величайшего поэта Германии и рукописью «Свадебного стихотворения», баллады, написанной И. В. Гёте в 1802 году.

Но это все будет потом, а пока кроме рисунка Блейка и драгоценной страницы «Майской песни» стены гостиной его квартиры, где стояли красные кожаные кресла, столик для кофе и сигар, постепенно стали заполняться эскизами, рисунками, фотографиями, портретами, полученными в подарок от коллег и друзей или приобретенными у проверенных букинистов. «Много замечательного принес мне случай, многое и весьма существенное я получил в те времена, когда авторы, мои современники, не смотрели еще на свои рукописи как на товар, имеющий денежное выражение, и охотно дарили их своим друзьям». За первые полгода после переезда гостиная на Кохгассе преобразилась с появлением в ней портретов и рабочих рукописей Эмиля Верхарна и Шарля ван дер Стаппена, Карла Кламмера, Франца Эверса и Огюста Родена, Вильгельма фон Шольца и Константина Менье, Бёрриса фон Мюнхгаузена и Гюго Салюса – того самого, вместе с которым в ноябре 1906 года Цвейг был отмечен литературной премией имени Эдуарда Бауэрнфельда.

Коридор в квартире был узким, но не ввиду неудачной планировки, а по той причине, что Стефан установил в нем от пола до потолка книжные стеллажи. Во второй, спальной, комнате повсюду в беспорядке лежали бумаги, папки с газетными вырезками, многочисленные каталоги автографов парижских и берлинских аукционных домов и антикварных книготорговцев. «Я систематически и очень тщательно собирал все каталоги автографов, выпущенные с тех пор, как люди стали заниматься собиранием автографов, то есть более чем за сто лет, и собрал воедино такой уникальный материал, которого, думаю, нет ни в Британском музее, ни в Прусской государственной библиотеке, ни в одном учреждении, ни у одного частного лица на свете»{160}.

Беспечно жить на широкую ногу в Вене и в других городах во время долгих путешествий, иметь возможность помогать друзьям и коллегам, искать для них издателей, покупать им книги, одежду, билеты в театры, оплачивать общий счет в ресторане, аренду квартиры и услуги секретаря, все больше денег пускать на расширение коллекции рукописей – все это по-прежнему не слишком сильно расшатывало бюджет 27-летнего ценителя красивой жизни. «Я повесил в своей квартире гравюры итальянского барокко и пейзажи в манере Каналетто; разыскивать все это у антикваров или на аукционах было для меня приятным развлечением, без примеси опасного азарта; я предавался самым разнообразным занятиям, соответственно своим склонностям и вкусам, редко пропускал концерты и выставки картин».

Откуда же он сам получал основной доход в этот период? Я имею в виду не пресыщенного беспечной жизнью барона из «Фантастической ночи», которому покойные родители еще до совершеннолетия смогли завещать «состояние, оказавшееся достаточно значительным, чтобы навсегда избавить меня от забот о заработке и карьере». Гораздо интереснее понять, из каких источников складывался доход самого автора. И Стефан, и его брат, следуя завещанию Жозефины Бреттауэр, по достижении совершеннолетия поровну получили на банковские счета по сорок тысяч крон. Кроме того, с прибыли семейной фабрики каждый брат имел «пассивный» доход в размере еще двадцати тысяч крон в год, что, по словам Альфреда, являлось «щедрым пособием», сопоставимым с зарплатой какого-нибудь управляющего фабричным производством. Какой-то доход Стефан определенно получал от издания книг и публикаций статей, но никогда на него не рассчитывал, а стало быть, строго не учитывал.

Друзья, периодически навещавшие его на Кохгассе, с удивлением отмечали, что с началом самостоятельной жизни Стефан заметно переменился. Отныне по утрам он стал заниматься физическими упражнениями, гимнастикой, чего со школьной скамьи никогда не делал. С приходом весны стал брать уроки верховой езды, а в послеполуденные часы отправлялся в любимый Пратер, в парк Шёнбрунн или в сторону лесистой возвышенности Каленберг, где с удовольствием работал или читал книгу. В те дни он впервые для себя отметил, что прогулки благоприятно воздействуют на полет его фантазии, подсказывают новые литературные замыслы и образы, настраивают на новые поэтические порывы.

Первую его помощницу и секретаршу, приглашенную на Кохгассе, звали Матильда Мандл (Mathilde Mandl). С первых дней работы девушка обустроила на кухне кабинет и навела порядок в корреспонденции своего «директора», а затем и в бумагах его старшего друга, австрийского писателя и драматурга Зигфрида Требича (Siegfried Trebitsch, 1868–1956). Любопытно, что Требич, проживая в Вене совершенно по другому адресу{161}, а в 1907 году официально женившись на Антуанетте Енгалычевой (Engalitscheff), вдове русского князя, убитого в боях с японцами, предпочитал проводить свободное время не у себя на «вилле» с любимой женщиной, а в холостяцкой квартире друга. На протяжении семи лет вплоть до Первой мировой войны именно на Кохгассе у них будет общий кабинет и место для творческих дискуссий. Несмотря на то что Зигфрид Требич был довольно плодовитым писателем, наиболее широкую известность он получил как единственный переводчик на немецкий язык пьес Бернарда Шоу. Поддерживать искренние дружеские отношения Цвейг и Требич будут вплоть до трагической смерти писателя в бразильском городе Петрополисе.

* * *

С первого дня предусмотрительная Матильда, много лет исправно помогавшая писателю, отпечатала на машинке одинаковые открытки благодарности со словами: «Стефан Цвейг в настоящее время в отъезде и очень сожалеет, что по этой причине не может отправить вам копию книги лично». Подобные уважительные «ответы» были напечатаны и подготовлены к отправке и на имя Зигфрида Требича. А все частные письма начиная с весны 1908 года, скрепленные личной подписью Цвейга, писались им только фиолетовыми чернилами на фирменном бланке с монограммой, выполненной уже знакомым нам художником Эфраимом-Моше Лилиеном. Круглая черно-белая монограмма, располагавшаяся в верхнем левом углу письма, в сочетании с любимыми фиолетовыми чернилами, которыми Цвейг неизменно пользовался многие годы, быстро станут узнаваемым брендом не только в писательской среде, но и в кругах коллекционеров и букинистов, издательской и журналистской сфере, в театральном актерско-режиссерском мире. Для современных историков литературы его многочисленные письма, скрепленные монограммой как знаком высокого качества, указывают на подлинность каждого отдельного документа.

При желании из арендованной квартиры можно было сделать собственный литературный салон, однако с 1907 по 1909 год Цвейг предпочитал посещать в Вене салон писателей и художников обаятельной мисс Евгении Хиршфельд (Eugenie Hirschfeld, 1863–1942) в ее апартаментах на Нуссдорферштрассе, 5. Эта мудрая добрая женщина, по своему призванию и профессии педагог и учитель, по воспоминаниям Цвейга, была «женщиной, лучше всех знавшей, как ухаживать за молодыми поэтами». Она любила собирать в своем доме таких одаренных личностей, как драматург Феликс Браун, писатель Эмиль Люкка, историк искусства Виктор Флейшер, поэт и новеллист Стефан Цвейг. И хотя последний не очень-то любил ни в ее доме, ни где-либо еще публично читать собственные произведения, он всегда с удовольствием слушал своих коллег и друзей.

Евгения Хиршфельд приходилась родной старшей сестрой австрийскому либреттисту, драматургу и режиссеру Лео Фельду (Leo Feld, 1869–1924) и младшей сестрой знатоку венской оперы, либреттисту Виктору Леону (Victor Léon, 1858–1940), больше всего известному как автор текста знаменитой оперетты Франца Легара «Веселая вдова». С приходом нацистов к власти в Германии еврея Виктора ждала горькая участь. Он умер от голода, скрываясь от гестапо, ровно за два года до самоубийства Цвейга – 23 февраля 1940 года. Мисс Хиршфельд, приговоренная к депортации в концлагерь, пережила своего «ученика» на шесть месяцев и скончалась от остановки сердца в августе 1942 года.

Известно, что письмами и открытками Евгения Хиршфельд и Стефан Цвейг обменивались четыре года (1905–1909). Почти все из них, к сожалению, безвозвратно утрачены. Лишь чудом сохранившиеся открытки, отправленные им из путешествия по Индии (декабрь 1908 года – февраль 1909 года), хранятся сегодня в замке Траутмансдорф в Музее туризма Южного Тироля.

* * *