Покорность

– А ничего! – накинулась она. – Так будет всегда! И ты будешь терпеть! Или думаешь это лучше? Идём со мной.

Она схватила его за руку и потащила к сараю с непонятно откуда взявшейся силой.

Никол только ошарашенно моргал, пока не увидел, что дверь в погреб не засыпана землёй.

– Ты что, её не заперла?

– Сбежала, дура, и снова спряталась. Если мне не суждено уберечь обоих, то хотя бы тебя огражу!

– Ты с ума сошла? Меня нельзя прятать!

Мать вздохнула и остановилась.

– Ты не понимаешь, – глотая слёзы, бросила она. – Второй день самый страшный. Вчера ты ещё не знал чего ждать, а сегодня…

– Подожди, пожалуйста, одумайся!

– Я не буду тебя запирать, – смахнув слезы, пообещала мать. – Мы наденем тебе ремни на ноги и руки, чтобы ты глупостей не наделал!

– Прямо сейчас? А работать как? Ты и корову, и козу, и кур накормишь? И всё вычистишь, и воды натаскаешь? И огород…

Она обняла его и прижалась головой к груди.

– Обещай, что смиришься. Что вытерпишь всё, что с тобой сделают. Обещай?

Он набрал побольше воздуха, но так и не смог сказать: «Нет!». Положил ей руки на плечи и пробормотал:

– Конечно.

Искать сестру было бесполезно, но, проглотив остывшую кашу, Никол всё равно поглядывал по сторонам, пока таскал сено и воду. Она словно сквозь землю провалилась. Ну не в лес же ушла, в самом деле? Он продолжал думать, куда бы она могла спрятаться. Посмотрел в сарае, даже отодвинул мешок с зерном и перевесил грабли, вилы и цеп. Уронил связку чеснока и лука. Пришлось их поднимать и заново привязывать бечёвкой. После этого он залез за дровницу. Поправил крайние сырые поленья. А когда навёл там порядок, заглянул в подпол. Заодно проверил, не испортилась ли солонина, не вздулись ли огурцы и не вылезла ли из кадки квашеная капуста. Главное было не останавливаться, а искать всё новые и новые места. Только так можно было не думать о том, что случится совсем скоро и о данном обещании.

Он так умаялся, что, когда солнце зависло над лесом, уже валился с ног. Опираясь на вилы, пошёл к дому и вздрогнул от тени, метнувшейся от соседей к смородиновому кусту.

– Так вот ты где хоронишься! – заревел Никол. – А ну иди сюда, немедленно!

В ответ с края деревни прилетел леденящий вой. Сестра выскочила из-за кустов и стремглав кинулась в дом. Он воткнул вилы в землю и побежал следом, но дверь преградила мать.

– Не успеем! Идём на улицу. Молчи и терпи. Всё пройдёт.

– Я не…

– Помнишь кузнеца? Ты всё время около него крутился.

Никол сглотнул.

– Он вышел со своим молотом и бросился на них. А наутро сожрал всю свою семью. Даже дочу грудную. Пришлось спалить его вместе с кузней!

Она смотрела в упор.

– Ты обещал!

Вой резанул по ушам.

– Да.

Они вышли к дороге. Никол старался успокоить колотившееся сердце, но невольно оглядывался. Пока он думал о сестре, страшно не было. Только бы с ней ничего не случилось. Когда калиго налетело на первых колобровцев, он не шелохнулся. Опустил голову, уставившись на чёрное пятно на земле и повторял про себя, что всё будет хорошо. Хуже, чем было, уже не будет. Его уже рвали и грызли, и царапали, и кусали. Совсем скоро это повторится вновь. Тьма, воняющая смертью и кровью, приближалась. Она подпрыгивала и хихикала, раскрывала свои пасти и клацала зубами. Подвывала, шипела и ржала, как безумная, или визжала, как дитё. От криков ныли уши. Никол старался не шевелиться, а стать, как вчера, непроницаемым комом равнодушия и смирения. А лучше оглохнуть и ослепнуть, как священник, чтобы больше не видеть и не слышать того, что происходит. Но он слышал, как скрежетали когти, как с хрустом впивались клыки и выплёскивалась горячая кровь. Его ноздри раздувались от сладкого кровавого пара, а желудок вскинулся и пытался рывками выскочить наружу.

Оно уже совсем близко. Оно приближается.

Зачесались вчерашние раны. Никол снова вцепился в штаны. Всё словно повторялось.

Соседка особенно болезненно взвизгнула и зарыдала.

– Почему я должна мучиться за всех! – завопила она. – Розка весь день под моим крыльцом сидит, а потом в печи отсиживается! Здоровая уже ведь…

У Никола похолодела спина. Он так дёрнулся, что вырвал клок из штанины. Калиго взвыло, захлюпало, заклокотало и скачками полетело к их дому. Хлопнула дверь, затрещали половицы. Крик сестры перекрыл издевательский хохот.

Мать заголосила.

В дверном проёме показалось чёрное пятно, над которым крутилась Роза. Её обезумевшие глаза смотрели только на него, и Никол понял, что не выполнит обещание. Только жертва будет не напрасной. Он бросился через двор, на ходу подхватывая вилы. Они вонзились в тёмное пятно и застряли, покачиваясь в такт движениям калиго. Сестру швырнуло в сторону, а все рожи и клыки уставились только на него. Он даже успел увидеть, как синие губы сложились трубой. Что-то потекло по ногам. Стало холодно и тяжело стоять. Тёмная пелена рухнула сверху и придавила его к земле. В ушах заскрипело, но где-то далеко-далеко послышался отчаянный крик матери.

Он очнулся от тычков в бок. С трудом разлепил глаза и увидел седую бороду.

– Зачем же ты, Николка? – шептал священник. – Ты стал богомерзкой тварью – живым мертвецом.

– Стал, – согласился Никол и попытался подняться, но ему наступили на руки.

– Ишь, какой шустрый ревенант! – гаркнули в ухо. – Отойди, отче.

– Я теперь пройду через пепелище!

– Никуда ты не пойдёшь!

Его повалили на землю. Кто-то подал кол. Кто-то размахнулся молотом. Видно в темноте было плохо. Да и тьма перед глазами не хотела окончательно рассеиваться, как и холод, сковавший всё тело. Никол даже не сразу понял, что его проткнули. Дерево прорвало брюхо насквозь. Соседи добавили пару ударов для надёжности и пошли прочь. А он так и лежал, пригвождённый к холодной земле.

– Что ты сказал? – спросил священник, когда улица опустела.

Он сидел неподалеку, вцепившись в свою клюку.

– Я теперь пройду через пепелище!

– Как же ты такое удумал?

– Не знаю, но времени у меня мало. Помогите освободиться. Я отнесу коровку в дом знахарки.

Старик закряхтел, но подполз поближе. Встал на колени и ухватился за кол.

Никол зарычал. Потому что изнутри начало печь, будто насыпали углей.

– Молчи, а то все сбегутся, – пригрозил священник и потащил со всех сил, но кол не желал поддаваться.

Все старания ни к чему не приводили. Тогда старик уселся рядом и покачал седой бородой.

– Сейчас немного отдохну и снова попробую, – пробормотал он.

– Нет, не надо!

– Почему? – вздохнул старик.

– Уснёте, потом не вспомните, что я вам говорил!

– Ладно, ладно! – он собрал остатки сил, воткнул клюку в землю и поднялся. – Прости, – упёрся ногой в бок рядом с колом и потянул.

Внутренности снова прожгло огнём, но Никол стиснул зубы и зажмурился. Из него будто вытягивали внутренности, как на церковных полотнах об инквизиции и еретиках. Хотелось оттолкнуть мерзкого старика, а лучше вцепиться в его мягкую ногу зубами, но он гнал от себя нечестивые мысли и терпел. Осина издавна вредила нечистой силе, с тех пор, как самый главный предатель в истории человечества обрёк на муки своего учителя. Правда, ничего хорошего ему это не принесло. Что такое тридцать сребреников за жизнь Сына Божия? Да и их он вернул, когда раскаялся за содеянное. Но Бог его всё равно не простил. Поэтому Иуда и удавился на осине, ставшей смертельно опасной для всех проклятых. Вот и теперь она жгла изнутри новообращённого ревенанта, не желая его отпускать. Священник кряхтел и тянул изо всех сил. Его лицо стало белее первого снега, а между морщинами и шрамами на лбу тёк пот. Он старался так сильно, что израсходовал самые последние силы, но кол лишь чуть-чуть вылез из мёртвого тела.

Перебарывать нечестивые мысли становилось всё труднее. Никол уже почти сдался и потянулся к вожделенной плоти, когда обрубок проклятого дерева выскочил вон. Тогда стало можно не скалить зубы и открыть глаза. Даже получилось подняться. Правда, вокруг всё исходило кровавыми кругами. Он не сразу рассмотрел священника, лежащего у забора, наклонился над ним и задрожал от запаха. Голод сводил с ума.

– Возьми, – старик залез за пазуху и вытащил тряпичный свёрток, – положи в колыбель.

Никол смотрел на сморщенную шею священника и уже не мог думать ни о чём другом. Хотелось рвануть её зубами, впиться, вгрызться поглубже. Напиться горячей крови, чтобы тёмный холод ушёл и тело наконец-то согрелось. Он даже опустился ещё ниже.

– Искупи мой грех, – еле слышно пробормотал священник. – Спаси своих близких…

Никол задрожал и отвернулся. Из памяти всплыло исцарапанное лицо сестры с обезумевшими глазами и бледная, но решительная мать. Он выхватил свёрток и бросился прочь, к лесу.

Сначала бежал быстро, только размахивал потяжелевшими руками. Но скоро его снова начало давить к земле. Всё больше хотелось вернуться и разделаться со старикашкой. Выпить его досуха. Проглотить. Сгрызть кости. Он едва заставлял себя идти вперёд, а кровавые круги перед глазами только сильнее сужались.

Тропинка к дому знахарки заросла. Жёлтая жёсткая трава путалась в ногах и мешала идти. Он уже едва перебирал ими, а бесконечное дикое поле никак не заканчивалось. Вверх поднимались кусты чертополоха. Краснела, словно капли крови, бузина. А за ними, будто провал во тьму, вдруг протаяла огромная чёрная проплешина.

Никол сделал ещё несколько шагов и рухнул на колени. Размотал тряпицу и достал фигурку коровы. Ноги вязли в жирной саже. Проваливались, будто в болото. Он даже задёргался, но начал уходить под землю ещё быстрее. От его барахтанья поднялся пепел, а от чёрного пятна начал расходиться едва уловимый жар. Голова закружилась, а кровавые круги перед глазами сжались в точку и рассеялись.

Во мраке проступила дверь. Никол толкнул её и ввалился внутрь. В тёмных сенях не осталось ни запахов, ни звуков. Только ещё более чёрные тени, проваливающиеся в саму тьму. Он двигался на ощупь, шаря перед собой руками, как слепой. Наступил на что-то хрустнувшее и разглядел на полу белый кошачий череп. Правильно, её ведь то же не пожалели. Может, поэтому все кошки ушли из долины? Уже ничего не соображая, он доковылял до угла и ударился об люльку. Забоялся смотреть внутрь, чтобы и там не увидеть костяки. Поэтому перебросил руку через борт и разжал пальцы. Коровка упала. Раздалось мерное посапывание и причмокивание. А на Никола, наконец, снизошло полное спокойствие. Он опустился на пол, свернулся калачиком, улыбнулся и уснул.

Солнце светило в глаза. Тёплые лучи грели лицо. На нос села назойливая мошка, и он тряхнул головой. Пепелище заросло жирной, зелёной среди жёлтого моря травой. Вернулись силы. Их даже стало больше. Подскочив, Никол прыгнул и понёсся сквозь заросли чертополоха. Выскочил на дорогу и, поднимая пыль, побежал к дому. На крыльце сидела сестра, поджав ноги и вытирая мокрые глаза. Он бросился к ней, потёрся об ногу и замяукал, виляя белым хвостом.