Покорность

Смеклоф

Покорность

Вой ворвался в уши и пронёсся дрожью по телу. Заставил вцепиться в мотыгу. Внутренности заледенели, а челюсть сжалась так, что хрустнула. Никол ещё никогда их не видел, только слышал… мать прятала их с сестрой в погребе перед Коленопреклонением и закапывала низкую дверь. Они слышали, как лопата срывает комья земли, те летят и барабанят по обшитому железом дереву. Различали молитву и её сдавленные рыдания. Они оставались в кромешной тьме и сами молились, а потом зажимали друг другу рты, чтобы ни один звук не выдал их. Вой долетал до погреба. За ним начинались рыдания, вопли и отголоски мерзкого хруста и чавканья. Когда всё смолкало, они забывались тревожным сном, но потом всё повторялось опять. На третий день белая, похожая на упавший с колокольни труп, мать выпускала их на свет. Их ослепшие глаза слезились и не хотели смотреть, но даже через пелену слёз было видно её изорванное тело и лицо.

Вой повторился ближе. Дикие птицы стихли, а скот, наоборот, тоскливо замычал в загонах. Никол выронил мотыгу. Он больше не мог прятаться. Летом ему исполнилось восемнадцать. Детей, если хорошо хоронились, калиго не искало. Словно давало им созреть, напитаться чужим страхом и муками в подвалах, чтобы, когда настанет их время, насладиться всей мерой их выдержанного в темноте ужаса. А вот со старшими не церемонилось…

Вой накрыл его целиком. Ударил по ушам, словно плетью. Во рту пересохло, хотелось бежать, но ноги подгибались и тряслись, как перед Первым причастием. Только теперь в бокале будет не вино. Прятаться поздно – калиго видят всё, чуют на многие мили, догоняют тех, кто убегает, и обращают в ревенантов.

Он вышел к дороге и, склонив голову, встал рядом с остальными. Если бы хватило смелости поднять голову, он бы увидел всех жителей Колобро. Они застыли, обречённо повторяя молитвы, в надежде пережить этот день. Мать всхлипнула и едва выговорила дрожащими губами:

– Только молчи.

Никол постарался уверенно кивнуть, но голова мотнулась, как у повешенного. Поэтому вместо «Отче наш» он начал повторять, что терпение – это высшая добродетель. Калиго ненавидят тех, кто молит о пощаде, плачет, убегает. На них нельзя поднимать глаз и нарушать смирение. Любое движение может стать последним. Надо терпеть, молчать и ждать. Лучше погибнуть, чем стать живым покойником и сожрать своих близких.

Стараясь унять колотящееся сердце, он жмурился и боялся спросить у матери про сестру. Она ни за что не хотела лезть в погреб одна. Поэтому спряталась и её никак не могли найти. Хоть бы не сглазить. Не дать им на поругание малую. Не выдать невольным движением.

– Пусть всё достанется мне, – бормотал он.

От леденящего воя перехватило дыхание. Чтобы не дрожать, Никол скрестил ноги и вцепился руками в штаны. Ткань затрещала, но он не расслабил пальцы.

Калиго докатилось до выстроившихся вдоль дороги колобровцев и с глухим рыком набросилось на смиренных жертв. Трещали рубахи, что-то шипело и скрежетало, прерываемое лишь сдавленными натужными стонами. Казалось, этому не будет конца, но кто-то не выдержал и тонко завизжал. Настолько искаженным голосом, что Никол затрясся ещё сильнее, чуть не порвав штаны. Он мог бы даже напрудить в них, этого всё равно бы никто не заметил. Визг оборвался, заглушенный бешеным хохотом. Треск усилился, но рвались уже не рубахи. Плоть не могла сдержать распирающий изнутри ужас. От вони горячей крови начались позывы. Голова кружилась, и становилось всё хуже и хуже. Никол трясся так, что выпустил штанины. Руки мотались перед животом, даже когда он прижимал их к себе. Колени стучали друг об друга, и если бы он мог двинуться, то бросился бы в лес, забыв обо всём. Спасительные деревья были так близко, на пригорке в конце дороги.

Калиго приближалось.

– Только молчи, – едва слышно простонала мать.

Тёмное облако, в котором проступали тени старух и ярмарочных уродов, накатило на неё и облепило со всех сторон. Замелькали зубы: человечьи и собачьи. Со свистом опускались когти и ногти. Мелькала совсем крошечная детская ручка. Что-то хрипело, сипело и чавкало. Подвывало, стонало и лаяло. Кисло-сладкий запах забил ноздри и слепил глаза. От него переворачивался желудок, а горло покрылось ядовитой слизью.

Мать не произнесла ни звука. Даже когда из тёмного пятна, в центре которого она пропала, вылетела струя горячей крови и попала Николу на лоб. Он склонил голову ещё ниже и всё-таки начал повторять «Отче наш». Слезы бежали по щекам, но о помощи нельзя было даже думать – убьют обоих. Главное вытерпеть это, сдержаться. Если смогла она, сможет и он. Только бы забыть про сестру. Как будто её нет. Пока калиго не уползёт обратно во тьму.

Чёрное облако неожиданно подскочило и скакнуло, в мгновение накрыв его самого. Стало холодно, как в глубине колодца. К удушливому смраду прибавился запах раскопанной земли. Никола облепили толстые белые черви и впились в кожу. Но он не поднял глаз, чтобы не увидеть того, чего не должен был видеть, только бормотал: «Эт нэ нос инду́кас ин тэнтацио́нем, сэд ли́бера нос а ма́ло». Даже когда что-то воткнулось в щеку и медленно поползло вниз, раздирая его кожу, он продолжал повторять: «Куониам ту́ум эст ре́гнум эт ви́ртус эт гло́рия ин секула. Амэн», пока не прикусил язык. Тогда, потеряв защиту спасительных слов, он сжался изо всех сил в непроницаемый ком равнодушия и смирения.

Пытки продолжались до заката. Как только бледное солнце сгинуло в лесу, калиго растворилось в сумерках и пропало. А люди, не глядя друг на друга, поплелись к своим домам. Кого-то приходилось тащить, а кто-то навсегда остался у дороги. Но у выживших не было сил плакать, прощаться или проводить обряд по изгнанию ревенантов. Справиться с ними легче при свете солнца, но чтобы они не разбежались по округе, их прибивали к земле осиновыми кольями.

– Где Роза? – еле выдавил Никол.

Хотелось упасть и лежать, но он боялся, что разойдутся раны. Да и оставаться на улице не хотелось. Соседи уже тащили молот и обструганные ветки. Собирались пробить насквозь своего собственного деда. Приколотить его к земле, чтобы она удержала его до рассвета и не позволила влезть в дом. А он что-то бормотал и виновато улыбался, опустив голову. Он много раз говорил, что устал бояться и выход только один. Никол случайно поймал его одновременно испуганный и довольный взгляд, отвернулся и впился зубами в нижнюю губу.

– Она в печи.

Они доковыляли до дома, не поднимая глаз.

– Завтра засуну её в погреб силой!

– Ополоснуться надо, чтобы она не видела, – пробормотала мать.

Они обмылись из колоды дождевой водой. Что-то красное с комьями лилось на траву и уходило в сухую землю, а они скрипели зубами. Раны быстро покрывались коростой и переставили кровить. Они всегда заживали, словно под воздействием тёмных чар. Да, так, наверное, и было. Иначе мало кто пережил бы осень в Колобро.

– Ты стал взрослым.

Он кивнул.

– Стану, если доживу до третьего дня. Ты обещала мне всё рассказать!

Мать привалилась к стене и прикрыла глаза:

– Давай потом?

– Я уже не маленький!

– Хорошо. Будь по твоему, – она пошатнулась и оперлась о бревна стены. – Только здесь. Ей ещё рано… Оно появилось в этот день десять лет назад. Всех кто воспротивился обратило в… – от дороги раздалось глухое рычание и удары молота. – Остальных… мучило, как в кругах ада… но через три ночи оно пропало. Очумевшие люди похватали свои пожитки и бросились вон из долины, но старинные ворота уже заперли. Наш единственный путь через ущелье закрыли потому, что ревенанты добрались туда первыми и загрызли уйму людей. Их перебили, а нас объявили проклятыми. Проход закрыли и не откроют пока не явится белый кот…

– Про это я слышал, детские сказки. Святому Отче привиделось во сне, что коты вернутся в Колобро, когда спадёт проклятие и первым будет белый…

– Не богохульствуй! – устало прикрикнула мать. – Коты лучше нас чуют нечистые силы.

– Поэтому они все пропали?

– Поэтому, ни поэтому – какая разница? Мы сами навлекли на себя тьму, которую Отче именовал калигой. Мы недостаточно молились и не выказывали уважения Святой Церкви. За то нам и ниспослано Коленопреклонение…

– За что нам это наказание? – не понял Никол.

– За грехи! После холодной зимы пришла весна, а потом лето. О жути забыли, но осенью оно вернулось. Всё повторилось. Те, кто выжил, пошли на штурм ворот, но княжеские гвардейцы метко стреляли с крепостной стены. За каждого колобровца давали серебряную монету. Мы отступили… и продолжили жить. От осени до осени… Мы проклятые.

– Это всё? – не дождавшись продолжения, переспросил Никол.

– Да, – пробормотала мать и пошла в дом.

– И что? Так будет всегда? Надо терпеть?

– Мы проклятые! Это никогда не изменится. За грехи надо платить здесь. Такова наша судьба! По другому не будет. Мы обречены на вечные муки.

Он бежал следом, но она больше не отвечала на вопросы. Вытащила из печи перемазанную Розу, прижала к себе и молча гладила по волосам.

– Но нельзя же так! Мы ни в чём не виноваты! – упирался Никол.

Но мать молчала, а сестра только плакала и чтобы не сдаться, он ушёл на сеновал. Всю ночь спрашивал уже самого себя: почему, за что, кто их всех проклял и обрёк на страшную кару, которой святые отцы грозили только еретикам.

Промаявшись до утра, он поднялся с рассветом и вышел во двор. Подсохшие раны саднило. Чтобы отвлечься, попробовал набрать воды, но от резких движений струпья расходились. Они окончательно зарастут и разгладятся белыми шрамами только после третьего дня. Сев рядом с колодцем, он закрыл голову руками.

– Вставайте, братья и сестры!

Вздрогнув от хриплого голоса, он посмотрел на дорогу. Опираясь на палку, мимо брёл бывший священник.

– Отче, чего вышли, ревенанты же ещё? – подскочив к нему, испугался Никол.

Тот остановился, уставившись в пустоту белёсыми глазами.

– Николка? Зачем ты вылез из погреба?

Старик ухватил парня за руку, и тот не сдержал стона.

– Бедный мальчик, – пробормотал священник.

– Мне восемнадцать.

– Ничего не вижу. Начал забывать, – пожаловался старик. – Прости, не хотел обидеть.

Он наклонился, попытавшись поцеловать его руку, и неожиданно охнул, вцепившись в палку. Никол обнял его, ухватив за плечо, и потревоженные струпья снова захрустели. Он скривился, но не выпустил сухое тело, даже когда по рубахе поплыли тёмные пятна. Священник забормотал извинения, стараясь быстрее шевелить ногами. Благо, он жил недалеко, вниз по дороге, так что не пришлось идти мимо ревенанта, который провожал их потемневшими, заплывшими кровью глазами. Он уже не походил на доброго соседского деда, который стругал детям деревянные фигурки. В нём вообще не осталось ничего человеческого. Черты лица заострились и будто размазались. Исчезли даже шрамы, с которыми ходили все жители Колобро. Он стал другим и совершенно чужим. Никол даже прибавил шагу. Но от голодного взгляда по спине расползалась липкая плёнка, а низкий утробный рык заставлял идти всё быстрее.

Священник, согнутый болью в спине, едва двигался. Он почти ничего не видел, да и слышал в последнее время плохо. Стал путать день с ночью, а весну с осенью. Его ноги не желали гнуться, и пока они дошли до дома, дыхание вырывалось из его горла, как из кузнецких мехов. Никол завёл его на крыльцо и, поддерживая, распахнул дверь. Из сеней пахнуло тяжелым духом ладана. Старик с облегчением опустился на скамью.

– Под окном отвар из берёзовых почек, налей, – попросил он.

Никол нашёл потемневшую бутыль и нацедил полкружки. Подал и присел рядом на корточки. Священник сделал несколько жадных глотков и, прижав целебное зелье к груди, откинулся на брёвна.

– Не думал, что ты уже вырос, – грустно проговорил он. – Время остановилось той осенью.

В тёмных сенцах его скрюченный седой профиль с длинным носом и всклокоченной белой бородой напоминал болотного луня.

– Вы помните как всё началось? – спросил Никол.

– Отреклись от нас. Церковь мою закрыли, а самого извергли из сана.

– За что?

Старик шмыгнул носом и потёр покрасневшие глаза.

– Ты теперь взрослый, могу сказать, – протянул он. – За грехи мои.

Священник совсем сник и будто бы постарел ещё сильнее. Бледное лицо, испещрённое старыми шрамами и свежими ранами, теперь напоминало лик со старой закопчённой иконы, что висела в углу его избы. Он вздохнул раз, другой, третий и захрапел.

Никол вздрогнул от неожиданности.

– Отче, не спите!

– Кто здесь! – затрясся старик. – Изыди, нечистая…

– Это я…

– Николка? Ты чего пришёл? Хочешь помочь мне люд на службу собрать?

– Какая служба? Коленопреклонение пришло…

– Будь оно не ладно, – перебил священник. – Так чего же ты не в погребе?

– Мне уже восемнадцать…

– Да ты что! Не думал, что ты вырос. Время остановилось той осенью…

– Пожалуйста, расскажите из-за чего всё началось. Вы сказали про грех!

– Отреклись от нас…

– Знаю, знаю! – Никол даже вскочил. – И про ворота знаю, и про серебряный за каждого проклятого. Но из-за чего всё это?

Старик потупился.

– Давно мне кается пора. Давно! Чую, не доживу до зимы, – он заёрзал на лавке, но потом выпрямился. – Пекарева жена подговорила, что знахарка в падеже коров виновата, – он уставился на парня пустыми глазами. – Жениха она для старшей дочи приметила, а тот ни в какую. Она к знахарке прибежала, приворожи, мол, а та не стала. Вот дурья баба и взбеленилась. Оговорила её.

Священник тяжело закашлялся и отпил из кружки.

– Мужики поверили, – просипел он. – Меня к ней потащили. А когда мы в доме коровью фигурку из свечного воска нашли… не знаю, что с нами случилось. Знахарку и дочь её с ребенком в доме заперли, я хотел к престолу идти, чтобы разобрались, но мужики ждать не стали и подпалили. Даже кошака не пожалели.

Из белых глаз старика потекли слёзы.

– Дочи ейные кричали, а я испугался, не пошёл против людей. Никогда не забуду. Дочи кричали, а знахарка нет. Подошла к двери, что мы подпёрли, да сказала, что всех нас теперь ждут адские мучения за погубленные души, пока не образумимся…

– Проклятье можно снять? – встрепенулся Никол.

Священник допил отвар.

– Я пытался, – горько сказал он. – Молился до поздней зимы, пока не отморозил ноги. Каялся на пепелище, пока знахарка не пришла во сне.

– Как, отче?

– Обещала, что отзовёт слова, если чистая душа не побоится ту свечную коровку обратно к ней в дом вернуть.

Священник снова закашлялся и поставил пустую кружку на лавку.

– Я ходил туда и нашел коровку в золе, – он сунул руку за пазуху и достал свёрток пожелтевшей материи. – Когда калиго пришло в третий раз, я пошёл за ними. Хотел пожертвовать собой и вернуть коровку. Оно провалилось в пепелище, но меня не пустило, а вот зрение отобрало. Сказала: моё время не пришло, да и душа не чиста.

– Но как туда попасть?

– Живым туда дороги нет, – отрезал Семеон и спрятал свёрток обратно под рубаху. – Я пытался.

Он откинулся к стене, продолжая тяжёло дышать, пока снова не захрапел.

Никол не стал будить его во второй раз. Снова начинать все объяснения заново больше не осталось сил. Да и какой от них толк, если живым коровку не вернуть. Поэтому оставалось только притворить дверь и уйти.

Прохожие не поднимали глаз, но даже не глядя, приветствовали его одной и той же фразой: «Теперь ты взрослый».

Он остановился перед свои домом. Посмотрел на чёрное пятно на земле. Ревенанта прибитого к земле колом, уже сожгли, но запах остался, словно не подвластный ветру. В одно соединилась вонь плавленного жира, гнилого мяса и сырых потрохов.

– Так же хочешь?

Он не узнал голоса матери, настолько едким был вопрос.

– Ты чего?