Сулла бы одобрил

Я помотал головой на экране, чтобы оба видели мои чисто человеческие реакции.

– Послушайте… А не пора ли нам создать… скажем так, партию умных людей и для умных? Без всякого разделения на пол, расы, веру и социальный статус!.. Демократия в чистом виде. Без всяких квот для негров или трансов.

Саруман сказал с издевкой:

– Вот так и напишешь «умных и для умных»?

– Не вслух, – ответил я, – но это будет понятно. Если партию назвать, скажем, «За меритократию», то умные просекут сразу, а дураки пойдут смотреть футбол и сиськи Ляли Семенович.

Саруман скривился, а Фальстаф подумал и сказал очень серьезно:

– Партию – это чересчурно. Если вот так с нахрапу. Сперва лучше движение… И не «За меритократию», а покороче. Скажем, «Меритократы».

– Может, – сказал я нерешительно, – сразу написать: «meritos»?

– А нас будут звать меритосами? – спросил он с сомнением. – Похоже на мериносов… Правда, нынешнее поколение про мериносов не знает…

– Тогда меритосы?

Он подумал, кивнул.

– Наверное, сейчас везде простые мужики и простые бабы, мужчин не осталось, а для мужиков чем проще, тем лепше.

Саруману надоело слушать бульканье, когда переливают из пустого в порожнее, громыхнул веско:

– Меритосы! Пусть будем меритосами, сторонники меритократии. А потом суп с котом. Может, как-то переиначат.

Фальстаф сказал с тяжелым вздохом:

– Будет самая гонимая партия. Ишь, скажут, умники!.. И не стыдно им на простой народ с мозолистыми руками смотреть свысока?.. Ладно-ладно, у блогеров и шоуменов не руки мозолистые, а языки, но я о том, как скажут и подадут! Сами факты ерунда, важнее, под каким соусом подадут.

Саруман взглянул на запястье, там мигает огонек вызова, нахмурился, мазнул пальцем по экранчику.

Фальстаф еще патетически поводил дланями, когда дверь распахнулась, на пороге вырос молодой парень в форме посыльного от магазина здоровой и вкусной пищи, в руках огромная коробка с красочным рисунком свежей пиццы.

– Доставка, – сказал он.

Саруман молча принял, парень отступил и пропал, Саруман, как медведь в глубокой тайге Сихотэ-Алинского хребта, грузно и грозно повернулся к Фальстафу.

– Куда в тебя столько влазит?

– Это в честь, – ответил Фальстаф. Он торопливо взял коробку из рук шефа, поставил на свой край стола. – Ибо на том стоим!.. Наши ценности священны и нерушимы!.. А если враг надумает напасть…

Саруман поднял взгляд на экран с моей ухмыляющейся аватарой.

– Время пришло, – сказал он, – и нарыв назрел. Но какие из нас хирурги?.. Нужен кто-то понаглее. Да и не вижу в меритосном движении закоса под дураков, а иначе как выжить?

Фальстаф с энтузиазмом распутывал красный бантик ленты, красочную упаковку, наконец с треском отодрал липкую ленту и с торжеством поднял крышку.

Даже на экран ко мне пахнуло ароматом свежеприготовленной пиццы, едой итальянской бедноты и русской интеллигенции.

Саруман морщился, а Фальстаф потер ладони одна о другую, сказал бодро:

– Если надо, то закосим! Умный легко прикинется дурнем, это дурню не скамуфляжить умного!.. Берлог, что молчишь?

– Саруман прав, – сказал я, – назрело. Если нарыв не вскрыть, общество сгниет и сдохнет. Интеллигенция понимает… что если не покажет зубы, то всем хана. И дубу, и свиньям.

– Такую интеллигенцию зауважают, – ответил он без раздумий. – Правда, останется ли тогда интеллигенцией?

Я подумал, напомнил нерешительно:

– Но первыми террористами стали как раз интеллигенты. Как насчет бомбиста Достоевского?

Саруман мрачно смотрел, как Фальстаф, уже забыв про возможность создать общество умных и праведных, с помощью которых можно захватить власть и стать властелином мира, с вдохновенным лицом режет пышный круг пиццы на шесть ломтей, каждому по два, мне тоже, а когда закончил и отложил нож, обнаружил, что эта уже была порезана.

Вздохнул, проговорил печальным голосом:

– Для таких целей создают партии. Или просто эти, ну, движения. Что-то типа за престиж науки!.. Но нужны люди другого типа. Ты видишь кого-то из нас в такой роли?.. Для меня это все равно что пойти на рынок торговать рыбой.

Я чуть укрупнил изображение аватара и малость добавить громкости, Саруман слишком уж прислушивается, но это возрастное ухудшение слуха, к счастью мне такое не грозит:

– А что теряем, – спросил я, – если попробуем? Финансирование обеспечу. Здание снимем… А людей найдем, не все же им автобусные павильоны ломать.

Саруман подумал, буркнул:

– Если есть деньги совсем уж лишние… Комнатку. Хватит и небольшой комнатки.

Я перевел дыхание, вот уж не ожидал, что он, всегда такой осторожный, примет идею без особых раздумий и рассусоливаний. Видимо, и его давно достало, как всех нас. В мечтах, может быть, вообще проводит чистку в обществе, но, к счастью, наши мысли пока никто не читает.

– Комнатку, – согласился я. – Ее подберет Фальстаф под твоим общим руководством, я оплачу…

– Оплачу я, – прервал он. – На счету фирмы еще есть деньги. Все должно быть законно и проверяемо. Но сами не потянем, нужны ребята молодые, энергичные и крикливые.

– Обеспечим, – заверил я. – Я могу просмотреть все сети, раз уж бессонницей маюсь… Выберу таких, что подходят.

Глава 6

Я бы подобрал помещение в тысячную долю секунды, у Фальстафа ушли двое драгоценнейших суток, в конце концов подобрал, эгоист хренов, комнатку в здании всего за три квартала от нашей фирмы.

На самом деле нам лучше не афишировать близость с любым движением, связанным с политикой или просто общественной деятельностью. Наш стартап – работа над конструированием наноботов, что смогут двигаться по венам и даже проникать в капилляры, вычищая организм от болезней и ремонтируя повреждения.

Саруман и Фальстаф окунулись в работу с головой, перспективы огромные, а мы с нашим огромным багажом в цифровизации не так уж и отстали от тех, кто вроде бы вырвался вперед, вполне можем догнать и выдать конкурентный продукт даже получше качеством и возможностями.

Конечно, Фальстаф по меркам существ из костей и мяса сработал достаточно быстро и оперативно. Комнату подыскал побольше, почти зал, комнаткой язык не поворачивается обозвать, в следующие два дня оборудовал ее по всем правилам, то есть посмотрел, «как у других», и скопировал в лайтовом варианте без прибамбасов и показной важности.

В сети несколько сайтов трансгуманистов, но по сути группки по интересам, никакой просветительской деятельности не ведут, это же метать бисер перед сытыми и благополучными свиньями, никакая духовная пища не устоит перед шашлыками с лучком, обрызганными сухим вином.

Все варятся в своем соку, сайты у всех закрытые, новичков принимают нехотя и после долгой проверки в предбаннике, а то, если открыть свободный доступ, то сразу хлынет простой и очень простой демократ, что тут же начнет критиковать и поносить дураков на сайте, которые не понимают, что надо пить водку и болеть за «Динамо».

Из цифрового мира я просмотрел все дискуссии на тему трансгуманистов, посетил форумы Батина, Фединцева, Федичева, Веремеенко и ряд других близких по направлению, оставил сообщение о создающемся движении «Мерикратор», адрес такой-то, вход свободный, приходите, ждем вашей реакции и ваших предложений, но также доступна и онлайн-трансляция, подключайтесь.

В указанный день перед штаб-квартирой «Мерикратора» припарковалось с десяток автомобилей, но своим ходом прибыло еще человек двадцать, комната заполнена наполовину, прекрасно, эти двадцать разнесут весть по своим сайтам, блогам и общагам.

Фальстаф взялся открыть и провести первое организационное собрание. Он прибыл, когда уже почти все собрались и возбужденно общались между собой, прошел к столу с красной скатертью и старинным графином с водой. Граненый стакан тоже присутствует, как и принято из уважения к традициям, а также единственный стул, остальные Фальстаф закупить то ли не успел, то ли поскаредничал.

Все затихли, он взял стакан, осторожно постучал краем по графину.

– Дорогие друзья, – сказал он мощным голосом, у него это получается классно, прям Шаляпин, нам с Саруманом никогда не достичь такого объемного и органного звучания, – друзья и единомышленники!.. Позвольте представиться, раз уж мне выпала честь открыть наше первое собрание…

Я слушал, хотя и так знаю все о нем, но перечисление и меня впечатлило: профессор, доктор наук, лауреат ряда высших премий в области информатики и автор полутора сотен работ, опубликованных в академических изданиях, все здесь практически из той же среды, но намного ниже рангом, так что слушают с уважением и ловят каждое слово.

– Наш мир меняется очень быстро, – сказал Фальстаф, – вообще идет вразнос, а мы как настоящие сливки общества забились в норки и лишь ворчим, что все не так. На самом же деле это на нас, самой умной и творческой прослойке общества, лежит ответственность за что, что творим, и за то, что случится вскоре!

Я всматривался в лица, ну да, все согласны, но молчат, ждут, это чисто национальное свойство российской интеллигенции: ворчать и критиковать на кухнях, но на собраниях любого ранга втягивать язык до самого афедрона и помалкивать, потому что таксисты и парикмахеры громче и напористее.

– Что нужно обществу сейчас? – вопрошал Фальстаф. – Вы все понимаете, любые блага цивилизации достигнуты только благодаря самоотверженному труду ученых! Благодаря нашим открытиям, изобретениям, свершениям. Это и есть звезды, что освещают мрак невежества и ведут мир в светлое будущее! Но произошел чудовищный перекос в обществе, что сбросит нас в пропасть. Сами посмотрите, кого теперь называют звездами и кому стараются подражать нынешние школьники?

В комнате зашумели, задвигались, послышались одобрительные, хоть и несмелые выкрики.

Фальстаф улыбнулся, сказал:

– Давайте поговорим, что нужно сделать, чтобы выправить положение! Заслушаем предложения… Кто желает сказать?.. А я пока посижу, ноги уже не те.

В зале замялись, поглядывают один на другого, это таксисты и парикмахеры уже рванули бы на сцену, я сделал на большом экране изображение крупнее и ярче, добавил громкости и появился там с сияющим лицом и улыбкой в тридцать четыре зуба.

Все подняли на экран взгляды, когда я заговорил оттуда громко и напористо, словно демократ, критикующий власть:

– Извините, я сейчас на Крайнем Севере, примчаться быстро не могу даже ради такого великого дела! Я один из спонсоров, у нас здесь в Заполярье нет ночных клубов, которых в Москве как грибов в лесу после дождя, зато много научных работников, инженеров высшего уровня, возводим атомную станцию леговского типа, первую в мире… Простите, отвлекся!.. Мы, атомщики и нефтяники Севера, готовы поддержать вас и финансово. А сердцами уже с вами!

Смотрят на меня с уважением, атомщики и нефтяники у нас самые богатые, с такой поддержкой развернуться можно еще как.

На полшага вперед выступил высокий голубоглазый блондин дагестанского типа, сказал пылко:

– Меня зовут Бадрутдин, я студент третьего курса информационных технологий. Могу с друзьями организовать митинг…

Я выставил перед собой обе ладони, прерывая горячую речь.

– Пока никаких митингов, демонстраций, протестов!.. На первом этапе только разъяснительная работа. Увы, населению приходится напоминать такие истины, что дважды два четыре, а ученые создали этот мир не для того, чтобы его разлагали клоуны, спортсмены и телеведущие. Миром должны править умные, а не самые громогласные и напористые, как почему-то получилось. Иначе все рухнет.

Дагестанец вскинулся, как конь перед неожиданно выпрыгнувшей навстречу стеной.

– Но теория без дела мертва…

– Будет и дело, – пообещал я, – сперва нужно проверить, как среагирует мир на такую назревшую ситуацию. Мы сперва должны обратить внимание на этот назревший нарыв, что уже заражает и без того не слишком здоровый организм… Поднимем волну! Пусть все увидят!

Фальстаф сказал со стула:

– Все и так видят. Пора выразить возмущение. И что так дальше жить нельзя. Но сперва создайте комитет, выберите правление, председателя. Я здесь только для того, чтобы открыть учредительное собрание, а дальше руль в ваших руках!

Глаза блондина загорелись, я уже видел, как он в мечтах рулит движением, что снесет старый мир в пропасть, а на его руинах построит наш новый и светлый, нужно только успеть ухватить руль и не дать другим выдернуть.

Я прибавил громкости и сказал с экрана, укрупнив изображение:

– Мы интеллигенты, наше оружие – слово. Гусары, молчать!.. Разъясняйте нашу позицию. Напоминайте, что мы, ученые, создали этот мир и сейчас видим с тревогой, как он рушится! А под развалинами погибнут и те, кто в погоне за желудями подрывают его корни.

Ночью, судя по новостям, прогремел мощный взрыв в ночном клубе на Арбате. Погибло семьдесят человек при взрыве, еще тридцать были раздавлены обрушившейся крышей.

На место взрыва прибыли десятки специализированных авто, работают спасатели, пожарные, волонтерские группы, все суетятся, орут, приходится работать, а как было хорошо только получать довольно высокие зарплаты.

Саруман и Фальстаф в своих креслах, со спины их не видно, только у Фальстафа бока свисают по обе стороны. Я переключился на камеру, что смотрит со стороны компов, теперь оба ко мне лицом, старые и грузные, последние мамонты той уходящей эпохи, когда профессора были похожи на профессоров, а не боксеров на пенсии.

Фальстаф, правда, приспособил в помощь GPT-6, разума тот не обрел, чего так страшились алармисты, зато работает быстро и точно, доказывая, что расшаренный интеллект и разум не одно и то же.

– Привет, – сказал я с экрана, что на стене напротив Фальстафа, – что смотрите?

Он поморщился, вместо него ответил злым голосом Саруман:

– Сейчас новостная хроника круче любого боевика. Видишь, пожар дотушивают?

– Это запись, – ответил я. – А что было?

– Ночной клуб, – сообщил он. – То ли грабанули и следы заметают, то ли конкуренты…

Фальстаф сказал еще злее:

– Только вчера поговорили насчет движения в защиту ученых, и вот сразу…

Я сказал быстро:

– Не гони волну. Это не наши. Просто не успели бы. Да и не наши методы. Вряд ли кто-то из интеллигенции умеет обращаться даже с пистолетом, а чтоб пронести бомбу и рвануть…

Фальстаф буркнул:

– Я вообще думаю, сами рванули ради страховки.

Саруман даже не сдвинулся в кресле, тяжелый и грузный, проворчал там в глубине:

– Вряд ли, все ночные клубы деньгу гребут, мама не горюй. Как в последние дни Рима!

– Ну и хрен с ними, – сказал я. – Лишь бы паучников не взрывали.

Он вскинул на меня взгляд, полный неодобрения.

– Но там же люди погибли!.. Молодые, дурные, еще могли бы исправиться. Ты что-то ожесточился, Берлог.

Я подумал, ответил почти уверенно: