Качели Ангела

Гроб стоял в зале. По углам гроба мерцали восковые свечи, в изголовье горела лампадка, пол был устлан еловыми ветками. Слева от гроба сидела читальщица – Ольга, молодая ещё женщина, тридцати с небольшим лет, однако знающая своё дело и любимая за свою скромность и набожность жителями небольшого городка. Именно её чаще всего приглашали к усопшему читать псалтирь. Она делала это добросовестно, отходя от гроба лишь ненадолго, читала всю ночь. Вот и сейчас, близкие спали, а Ольга в полголоса, практически наизусть, читала псалмы:

– Господь пасет мя, и ничтоже мя лишит. На месте злачне, тамо всели мя, на воде покойне воспита мя. Душу мою обрати, настави мя на стeзи правды, имене ради своего. Аще бо и пойду посреде сени смертныя, не убоюся зла, яко ты со мною eси; жезл твой и палица твоя, та мя утешиста.

Пламя свечей вдруг задрожало, словно по комнате пронёсся лёгкий сквозняк. Вздрогнул огонёк лампадки. Свистящий шёпот прошелестел змеёй:

– Где? Где она?

Ольга вздрогнула. Закрыв псалтирь, она вышла в коридор, но он был пуст, племянницы и прочая родня ещё спали. Ольга вернулась в комнату и продолжила молитву.

– Где-е-е-е-е она-а-а-а-а? – засвистело над самым ухом.

Ольга поняла, что ей не чудится. Но страха не было. Она знала о том, что происходит с душой после смерти по православным верованиям и к тому же она уже не раз становилась свидетельницей того, что нельзя было объяснить с точки зрения разума, за столько лет при храме насмотрелась на всякое. Она знала, что Господь её щит.

– Кто ты? – перекрестившись, спросила женщина.

– Я пришёл за ней. Где она? – просвистел шипящий голос.

– Да воскреснет Бог и расточатся врази его… – Ольга начала читать псалом от нечистого.

С полки с грохотом упала ваза и разлетелась вдребезги, угол избы затрещал, как бывает зимой в морозы трещат бревна.

В это же время в изголовье гроба вдруг появилось лёгкое, белое облако. Оно начало светиться всё ярче и ярче, комната наполнилась благоуханием. Ольга в благоговении смотрела на это облако, не в силах отвести глаз, и тут снова услышала тот мерзкий шёпот :

– Гдеее онааа?

В ответ со стороны облака неожиданно раздался громкий, высокий голос:

– Поди прочь, нечистый. Эта душа наша.

В этот момент резко распахнулись дверцы шкафа и книги стали падать одна за другой на пол, захлопнулась дверь в комнату, потухли свечи и лампадка, затряслась скамья, на которой стоял гроб. Но тут светлое яркое облако накрыло собою гроб, а когда вновь поднялось, то рядом с ним было ещё одно, небольшое светлое облачко.

– Душа, – поняла Ольга. На глазах её выступили слёзы изумления и радости от того, что сейчас она соприкоснулась с чудом, увидев то, что обычно остаётся невидимым для человеческого глаза. Два облачка, немного задержавшись, словно бы прощаясь с телом и бросая на него последний взгляд, вспыхнули и растаяли в первых солнечных лучах зари, за окном занимался осенний рассвет.

Лицо покойницы озарилось мягким светом и стало умиротворенным. В тот же миг Ольга услышала досадное, злобное рычание, мимо неё пронеслось нечто невидимое и огромное и внезапно где-то в глубине дома раздался ужасающий грохот, подскочили все, кто спал, и выбежали испуганные в коридор. Трюмо, стоявшее у входа и занавешенное чёрной тканью разбилось вдребезги. Ткань была разорвана.

– Что произошло? – испуганно вымолвили племянницы.

– Теперь уже всё хорошо, – улыбнувшись сквозь слёзы, произнесла Ольга, – Её душа улетела в рай.

На той стороне заката

Он сидел на самом краю крыши. Отсюда весь город был виден как на ладони. Уже зажигались вечерние фонари, по проспектам ехали потоки машин – люди спешили с работы домой, к своим семьям. На горизонте солнце садилось за длинный мост и река казалась оттого огненной. На душе было так погано, как никогда.

Весь мир был к нему враждебным. Ему было шестнадцать, но его уже всё достало. Да кому он вообще нужен в этом мире? Родители вечно заняты на работе, старший брат женат, у него своя семья, а недавно родился сын. Теперь родители проводят все выходные с любимым внуком, а он как отрепье, ненужная вещь, которая вроде и не используется больше и выбросить жалко – бродит сам по себе. Когда кто-то из них в последний раз спросил как его дела? Или предложил прогуляться вместе и поболтать по душам? Нет, они заняты либо внуком, либо заработком денег.

Но надо признать, деньги и правда нужны, их квартира оформлена в ипотеку, и родителям еще четыре года нужно выплачивать ежемесячные взносы. Да и брата учили в институте. Да и одеваться и питаться надо на что-то. Всё понятно. Но неужели нельзя иногда побыть вместе, мы же люди, а не бездушные машины по зарабатыванию денег!

А его девушка? Тоже оказалась та ещё предательница. Они встречались уже почти год. Она казалась ему такой скромницей, непохожей на других, без этих рисованных бровей-сосисок и утиных губ. Она читала книги, настоящие, бумажные! Она любила посидеть не в шумном кафе, а где-нибудь на набережной, у самой воды и разговаривать о далёких городах, о других планетах, о бездомной собаке, живущей у её подъезда, которую она кормит, а мама никак не разрешает ей взять бездомыша домой. В первый раз он поцеловал свою девушку как раз на той набережной. Они дружили так долго, а в итоге вчера он застукал, как она – эта скромница – целовалась во дворе школы с дебильным Костиком из 11 «Д», он курил и пил пиво по вечерам с такими же дружками. Ну да, он хулиган, мечта девчонок, они же любят вот таких, а что я? Стрёмный неудачник. Я даже спортом не могу заниматься из-за своего сердца, куда уж там курить или пить алкоголь.

Как же всё достало… Сейчас я просто шагну вниз и всё закончится. Навсегда. К чему такая тупая жизнь? Никогда ничего не изменится. Из года в год одно и то же. Лишь смена декораций.

Он поднялся на ноги и посмотрел вниз, двадцать четыре этажа. Ветер растрепал его волосы и надул на спине рубашку, пронёсся по крыше и поднял вихрь из каких-то обрывков бумаги, валявшихся здесь. Они прошелестели, пролетели мимо, затем скрутились подобно смерчу в некую спираль, и завертелись по кругу, а потом вдруг так же внезапно остановились и опустились, кружась, на крышу. А на том месте возникла белая фигура, похожая по форме на свечу. Фигура подняла голову и оказалось, что это человек в плаще с высоким остроконечным капюшоном, скрывавшим лицо.

– Здравствуй, Павел! – произнёс приятный мужской голос.

– Откуда вы знаете моё имя? – вымолвил парень, – И кто вы такой?

– Я всё знаю о тебе, ведь я с тобой с самого рождения. Почти с самого. Тебя окрестили, когда тебе исполнилось три месяца. Я тот, кому поручено заботиться о тебе. Мы не показываемся людям, но сейчас особый случай. Второго может не быть. Что ты надумал, Павел?

– Я не хочу жить. Я никому не нужен.

– Ты нужен Богу.

– А что толку? Если я одинок!

– Ты не одинок, Павел. Но кое-кому выгодно, чтобы ты видел именно такую картину. Ведь если ты будешь в унынии, тебя легко будет толкнуть на то, что ты сейчас задумал. И тогда конец. Я не смогу помочь тебе.

– Да кто ты такой?

– Твой Ангел-Хранитель, данный тебе Богом при крещении.

– Да ну? А чем докажешь?

– Хочешь, покажу тебе, что будет, если тебя не станет?

– Да, – неуверенно сказал Павел.

– Тогда смотри, – Ангел провёл рукой возле глаз Павла и тот словно перенёсся в будущее, кадры замелькали перед его глазами, подобно кинофильму.

Вот он падает с крыши, практически ничего не остаётся от него на асфальте, лишь бесформенная груда одежды с кашей, которая была некогда его телом. Кости переломаны, внутренности разорваны, череп размозжён. Вот его похороны. В могилу опускают гроб, а рядом с гробом вьётся чёрное смоляное существо, оно визгливо хохочет и протягивает руки ко гробу. Вот отец Павла, после смерти сына он начинает пить и в пьяном угаре садится однажды за руль, попадает в аварию, в которой помимо него погибает ещё целая семья из четверых, ни в чём неповинных людей. Вот его мать, после двух смертей – мужа и сына, у неё происходит инсульт и она уже не восстанавливается, её отправляют в интернат для инвалидов, где нянечка не смотрит за ней как следует и вскоре она умирает от осложнений и пролежней, до последнего оставаясь «овощем». Вот его брат, он разводится с женой, потому что она то и дело называет тебя самоубийцей и никчёмностью, брату тяжело слышать это, они ссорятся каждый день и однажды он не выдерживает и ударяет её. Та уезжает к маме, забрав с собой сына. А потом подаёт на развод. Брат остаётся одиноким до конца дней и тоже спивается.

– А вот твоя девушка – продолжал Ангел – Она вовсе не изменила тебе, тот парень насильно целовал её, на спор со свой шайкой, но ты же не поверил ей и бросил её. А она любит тебя по-настоящему. В будущем вы должны были пожениться и у вас было бы трое детей. Но ты сам всё испортил. А теперь смотри, кем бы стал ты сам.

Павел увидел перед собой мерцающие мониторы, услышал гудящий звук приборов, писк аппаратов. На операционном столе лежал мужчина с открытой брюшной полостью. Медсестра подавала хирургу инструменты. Шла операция. Вот она закончена. Усталый хирург вытирает с лица пот, снимает маску и Павел поражённо узнаёт в нём себя.

– Да, Павел, этот врач ты. Ты должен был спасать множество жизней, ты бы стал талантливейшим хирургом, но вместо этого ты прервал свою собственную.

Ангел замолчал. Павел плакал, опустившись на на крышу и вытирая слёзы рукавом рубашки. Ангел не мешал ему плакать. Когда всхлипывания стали реже, Ангел спросил:

– Ты всё ещё хочешь покончить с собой, Павел?

– Я буду жить. Спасибо тебе, мой Ангел. Не бросай меня.

В ответ раздалось лишь тихое шуршание, ветер вновь взметнул ворох бумаг на крыше и поднял их в воздух. Они взметнулись в тёмное небо и среди них Павел увидел два больших белых крыла.

Павел вытер лицо и достал из кармана телефон, набрав номер он произнёс в трубку:

– Мам, я так вас с папой люблю.

Невеста

Василий проснулся в холодном поту, несмотря на то, что печь была натоплена с вечера и в избе было жарко. Сердце бешено колотилось. Он подошёл к ведру, зачерпнул воды и взахлёб, жадно, выпил почти полный ковш. Утерев рот рукавом, он вышел на крыльцо. Полная луна освещала двор и постройки. В конце улицы виднелись купола храма, кресты озарены были бледно-голубым сиянием. Василий перекрестился, глядя на церковь, и прерывисто вздохнул. Этот кошмар преследовал его вот уже третьи сутки после того, как похоронили Лиду – его невесту.

То ли сон, то ли явь, и не разобрать – являлась к нему Лида в белом платье, в котором была она положена во гроб. Волосы чёрные по плечам вьются, руки она свои тянет к нему, сказать что-то хочет, да не может ни слова вымолвить, словно немая и только плачет и плачет. Катятся слёзы по её бледным щекам. И хочет Василий помочь ей, да не знает чем. Протягивает ей в ответ свои руки. А рубаха у Лиды вдруг начинает кровью оплывать и уже по волосам тоже стекает кровь, и по плечам, и по лицу, и вся она покрывается потоками крови. И в этот момент Василий всегда просыпается, а липкий страх обволакивает его с головы до ног.

– Ну всё, хватит, – смахнув с перил крыльца снег, сказал сам себе Василий, – Пойду-ка я к отцу Мефодию, он в этих делах смыслит. Прямо сейчас и пойду.

И Василий, нашарив в сенях валенки и тулуп, отправился в конец улицы, где возле храма жил в старенькой крохотной избушке такой же старенький и маленький отец Мефодий. Он сразу открыл, не успел Василий постучать в окно, словно сидел тут, поджидая Василия.

– Вот такие дела, отец, – закончил свой рассказ Василий, – Что делать мне, ума не приложу. Я и спать уже ложиться боюсь. Она ведь каждую ночь ко мне является. Может это от горя у меня разум помутился?

– Давай встанем на молитву, Василий, – произнёс старенький священник, – А там, глядишь, Господь нас надоумит, как нам быть. Может то и не Лида к тебе является, а лукавый, чтобы смутить, испугать. Надо молиться о Лидии крепко. Сейчас душа её до девятого дня в рай полетит, на обители смотреть светлые, а потом в аду будет вплоть до дня сорокового, вот уж тогда нужны ей будут наши молитвы тем паче. После сорокового дня определит ей Господь место, где упокоиться.

В углу избы горела лампадка, отец Мефодий и Василий встали на колени, и священник начал читать Псалтирь.

Незаметно пролетело время. Уж забрезжил за окнами поздний, густой зимний рассвет.

– Ступай, Василий, а в воскресенье приходи причаститься.

Василий поблагодарил старого батюшку и пошёл в сторону дома.

– Отчего же этот морок? – шёл и думал он про себя, – Нет, это всё оттого, что горе свежо. Как не горевать, с Лидой они уж свадьбу наметили после рождественского поста, была Лида с соседней деревни, познакомились они в городе, на ярмарке. Да и полюбил он её сразу, с первого взгляда. Ходить к ней начал, на вечорки с парнями, да девушками звал лишь её. Благо деревня, где она жила, через лесок напрямик была, идти всего ничего, минут двадцать.

Долго не думал, через два месяца замуж позвал. Лида согласием ответила. Вот ждали, пока пост пройдёт. А тут на тебе, пришла беда – отворяй ворота, скончалась Лида внезапно. Никто не знал отчего, легла спать да и не проснулась. Хоронили её словно живую, Василий того и боялся, что вправду живая – совсем она на покойницу не походила, одно только – бледная, а так, ну словно спит. Ухо к её рту подносил, слушал – а вдруг дышит? Деревенские как на сумасшедшего смотрели, жалели, мол от горя двинулся, невесту хоронит. Схоронили. И вот третью ночь покоя ему нет. Приходит к нему Лидия и плачет, плачет.

Ответ пришёл, откуда не ждали. Вечером, когда Василий с кузницы домой шёл, увидел, что возле избы подруга Лидкина стоит, и как добралась только одна через лесок, не страшно что ли в потёмках одной было?

– Здравствуй, Ирина, зачем пожаловала? Что случилось?

– Я к тебе, Василий, надо мне рассказать тебе кой-чего. Не убивался бы ты больно по Лидке, это мне она была подруга, а вот тебе… Не любила она тебя уж прямо скажу, Василий, мать с отцом её заставляли за тебя пойти, как начал ты к ним ходить в гости, понравился ты им – мол и дом есть, и хозяйство, и кузнец ты, всегда кусок хлеба дома будет. А Лидка злилась, не хотела идти за тебя, у ей ведь другой был. Любила она до смерти его. Андрей это из города. Мне одной она открылась, рассказала о нём. Да как я поняла жениться-то он и не собирался, а вот грех сотворил. Не устояла перед ним Лидка.

– Что ты говоришь, Ирина? В своём ли ты уме? – вскричал Василий.

– Погоди ты, не серчай. Мне незачем тебе лгать, я на тебя глазу не имею, у меня жених есть. Да вон он, за деревом стоит, я его попросила наедине с тобой погутарить. Не надобно, чтоб ещё кто тайну Лидкину узнал, жалко мне её, и нет у меня цели позорить ни её саму, ни семью её. Тебя только жалко, как бы не запил иль бобылем не остался, вот и пришла. Да дай договорю уж, коль начала, мне самой нелегко это рассказывать.

Так вот, как случилось у них это дело, так узнала позже Лидка, что отяжелела. А тут ты. И родители всё о тебе хлопочут. Она к Андрею, мол так и так, ребёночек ить у нас будет. Жениться надобно. А он рассмеялся ей в лицо и говорит – какой ещё ребёнок, у меня ж в городе семья и трое деток. Сама дура виновата. А встречались то они ведь тайком, вот он и не боялся, что про него кто проведает. И познакомились они там же, где и вы, на ярманке этой, будь она неладна.

И пошла Лидка-то к бабке, что живёт у нас в деревне и нехорошими делами занимается, попросила её ребёночка вытравить, та это умела. Ну вот и сделала старуха чего-то, не знаю уж и знать не хочу. Да только Лидка кровью вся истекла. Оттого и померла ведь она, Василий. Не сумела я её отговорить да уберечь. И я тоже виновата. Родители то и не знали того. Вот, Василий как оно было. Ну да мне пора, не горюй ты больше времени, живи, Васенька и Лидку прости за всё, что я тебе поведала.

Василий, шатаясь, словно пьяный, вошёл в избу. Не раздеваясь сел на пол и долго ревел, как дитя, рыдая в голос. А после пошёл снова к отцу Мефодию и рассказал всё как есть:

– Как же жить теперь, батюшка?

– Жить, как Бог велел. Людям зла не делать, ближнего прощать, последним делиться. Заповеди они всегда одни были, Васенька. А за Лидию будем мы молиться с тобой, авось смилуется Господь наш Человеколюбец, простит душу заблудшую.

– Отчего ж она мне-то снится? Ведь не любила меня.