Качели Ангела

– Смотри, Кнопка, дождись меня. Слышишь? Чтоб ни с кем не гуляла в этом своём городе, пока меня не будет.

Нина уткнулась лицом в его плечо и молча кивала, не смея поднять глаз. Это был первый в её жизни поцелуй.

Наутро Вовка уехал.

Прошло лето. Нина поступила в медицинское училище в городе, на выходные приезжала в деревню к родителям и исправно два-три раза в неделю писала Вовке письма в армию. Слово «люблю» никто из них не произносил, словно не осмеливаясь умалить его смысл, развеять его святость. Берегли до встречи.

И вот уже два месяца как нет писем от её солдата. Что такое два месяца для того, кто ждёт? Вечность. Белый свет не мил. В газетах сводки. Передачи по телевизору. Всё с виду там благополучно. Да только дед, прошедший Великую Отечественную покрякивал, слушая новости.

– Врут, – думала про себя Нина и сердечко её сжималось от горя и страха.

И вот сейчас сидела Нина с подружками под кустами сирени и подружка детства Катя велела ей идти к Аннушкиному колодцу, мол, обратись к ней за помощью. Вероника, однокурсница Нины, которую она пригласила к себе погостить на каникулы, спросила:

– А что это за Аннушкин колодец?

Вероника была городская, к тому же тоже комсомолка, и ей показалось удивительным предложение Кати просить помощи у какого-то неведомого колодца.

– Когда шла Великая Отечественная Война, – помолчав начала свой рассказ Катерина, – То в нашу деревню пришли немцы. Они заняли несколько домов, выгнав из них наших жителей. Начали творить беспредел, вели себя как вздумается. А кого бояться? В деревне одни старики, дети, да женщины. Что надо отберут, кого надо изобьют. И вот приглянулась одному из них девушка наша, Аннушкой её звали. Стал он к ней приставать, как на улице увидит. Она отбивается, убегает. Старалась на глаза ему не показываться, стороной обходить. Да только где в деревне спрячешься.

Как-то раз устроили немцы попойку в одной избе. И как напился тот гад, то пошёл к дому Аннушки, выволок её на улицу за волосы в чём была она, в исподнем. Мать кричит, отбить хочет дочку, да тот её очередью автоматной прошил прямо на глазах у детей. Народ на улицу выскочил. А всем боязно. А тот гад Аннушке говорит или со мной будешь или всех перестреляю. А младшие-то её ревут в голос. Глянула сестра на них молча, зубы только стиснула и кивнула тому гаду. Он заржал и её в кусты поволок. Надругался он над ней… А как сделал своё дело, то забил он её до смерти прикладом и тело в колодец скинул, что рядом стоял. Потом в избу к детям вернулся и всех перестрелял. Мол будете знать, как нам отказывать.

Вернулся он к своим. А тут немцам и докладывают, что наши идут, уже на подступах к деревне. Те и подожгли дома, да стали отходить поспешно. Люди мечутся, паника кругом. Тушат огонь. И вдруг ливень полил, такой что стеной, вмиг пламя потухло. А с неба льются и льются потоки воды, словно небо прорвало. А люди-то и сказали, мол это Аннушка плачет. Немцы те, кстати, не ушли далеко, в болоте потопли.

Когда позже стали тело Аннушки искать – не нашли его в колодце. Семью её похоронили. А отец-то их на фронте погиб. И с той поры стали люди Аннушку видеть порой. Сидит она у сруба колодца того и плачет. Но никто не боялся тех видений, наоборот жалели все её и всегда в молитвах своих всю семью ту поминали. А как потом уж сложилось, что начали люди к тому колодцу с просьбами ходить, не знаю. Но говорят, помогает Аннушка тем, у кого сердце чистое. Вот и говорю я нашей Ниночке – сходила бы и ты к тому колодцу!

Девчонки ещё посидели и пошли по домам. Как только Вероника и все домашние ночью уснули, выбралась Нина на цыпочках из дома и пошла к тому колодцу. Ночь тёмная выдалась, но тихая. Пришла девушка на место, села у колодца, рукой его погладила.

– Аннушка, – говорит, – Здравствуй!

Самой и боязно немного, но и сил больше нет эту муку терпеть.

И разрыдалась она и всю боль свою рассказала тут. А когда все слёзы выплакала, да рыдания стихли, поднялась она с земли и говорит:

– Ты прости меня, Аннушка, что тебя побеспокоила. Помоги нам, родненькая. Лишь бы Вовка наш живым вернулся. Упроси Господа, мученица светлая…

Когда отошла Нина уже на приличное расстояние от колодца, вдруг ветер поднялся, листвой зашелестел, тучи на небе разогнал, и выглянула яркая луна. Оглянулась Нина назад, а у колодца девушка молодая стоит, до того красивая, глаз не отвести и улыбаясь, кивает Ниночке головой.

Испугалась Нина, и бросилась домой что есть духу.

А через три дня постучали в окно на рассвете. Выглянула Нина, а там… Бог ты мой! Вовка стоит! Выбежала она на крыльцо, глазам своим не верит, бросилась к солдату, плачет:

– Вовка! Вовка! Любимый мой, ненаглядный! Где же ты был? Мы ж извелись все!!

– Ну что, Кнопка, платье-то себе свадебное выбрала?

– Да что ты всё шутишь! Даже сейчас.

– Какие шутки? Я два года этого момента ждал. Выходи за меня, Нина моя!

Ох, и весёлая свадьба была, я вам скажу. Вся деревня гуляла. Вовка ещё выше стал, в плечах косая сажень, усы отрастил пшеничные. А через год дочка у них родилась. Аннушкой назвали.

Танюшкин луг

– Бабуль, – канючила Танюшка, – Ну когда уже мы закончим?

Сегодня с раннего утра они с бабушкой окучивали в огороде картошку. Вот уж и солнце поднялось довольно высоко, а впереди были ещё нескончаемые ряды картофельных джунглей.

– Скоро, – ответила бабушка, – Погодь маненько. Вот рядок последний пройду и пойдём в избу, отдыхать.

Солнце палило немилосердно, на небе ни облачка, Танюшке хотелось на речку, но бабушка говорила, что прежде всего работа, а уж потом удовольствия.

– Уф, не могу больше, – сказала Танюшка и села прямо на ботву.

– Ишшо чего, всю картоху помнёшь гузкой своею, – прикрикнула бабушка на внучку, – Иди уж в избу пока, чаю приготовь, а я сейчас приду.

В избе было прохладно, ветер, задувавший в окошки, развевал белоснежные занавески и приятно освежал. Лениво жужжала муха где-то под потолком. Танюшка поставила чайник на плиту – бабуля всегда пила только горячий, даже в жару. Холодный чай она не признавала, называла его помоями. Таня приготовила на стол блюдца и чашки, достала со шкафа бублики с сахаром. В сенях послышалась возня.

– Бабуля идёт, – подумалось девочке.

Но в избу вошёл вдруг незнакомый мужчина. Танюшка оробела.

– Здравствуйте, – сказала она негромко, – А бабуля в огороде. Сейчас я её позову.

– А я к тебе приехал, Таня, – ответил мужчина.

Девочка замерла с широко распахнутыми глазами и… проснулась.

Проснулась в постели, в их с отцом квартире, посреди большого шумного города.

– Снова бабушка снилась – подумала она, – Надо в храм зайти, записку подать о упокоении, свечи поставить. К чему бы это бабуля приснилась? Может предупредить нас с отцом о чём то хочет?

Девушка начала собираться на работу, а из головы не шёл увиденный сон, душу щемила тоска, как хотелось бы вернуться сейчас туда на двадцать лет назад, в бабушкину избу, пробежаться по лугу – Танюшкин луг, называла его бабуля.

Он раскинулся прямо перед домом, бабушкина изба стояла на отшибе от остальных и как бы на пригорке. Широкий луг, который в детстве казался маленькой Танюшке и вовсе бескрайним, качался белыми пушистыми волнами под полуденным солнцем – это цвели одуванчики. Точнее уже отцвели. И сейчас стояли белыми волшебными шарами, покачиваясь от малейшего дуновения ветерка на своих тоненьких зелёных ножках. Таня разбегалась от самых ворот и с громкими криками неслась по лугу, пугая бабушкину козу Маньку, что паслась тут же, а в воздух летели-летели белые парашютики, и впереди было всё лето.

Как раз в одно такое лето и появился в её жизни отец. Совсем нежданно и негаданно.

Мать Тани умерла при родах. А отца никто не знал. Так и не призналась она никому до самой смерти, даже родной матери. Училась она в городе на швею. Видимо парень обманул её, бросил, тогда это был позор, да ещё в деревне. Но мудрая бабушка, потерявшая к тому времени мужа на фронте, к счастью, приняла дочь. Не выгнала, не отправила на аборт, а напротив ещё и закрывала рты любопытным деревенским бабам, говоря, что муж у Надежды (дочери) есть, он военный, отправили его по службе в Забайкалье, а дочка на сносях, вот и осталась пока поближе к матери, чтоб было кому помочь с младенцем после родов. Деревенские сплетницы шушукались за спиной, конечно, но в глаза волевой и строгой бабушке сказать свои гадости не смели.

А потом начались преждевременные роды, всё-таки из-за стыда и отчаяния не выдержало сердце Надежды, не доносила она до срока своё дитя. Пока довезли до города, пока то да сё, начали операцию, ребёнка-то успели достать, а вот сердце Надежды остановилось. Не спасли.

Ещё глубже залегли морщины на бабушкином лице. Да не сломить её, крепко было дерево её жизни, закалённое горем. Взяла она внучку на воспитание. С первых дней жизни выходила и выкормила, козьим молоком выпаивала и выросла Танюшка всем на зависть – ладненькая, округлая, глазки ясные, косички русые торчат в стороны, попрыгушка да хохотушка.

Когда пришёл в их избу в жаркий летний полдень отец ей уже исполнилось шесть лет. Отец с бабушкой долго сидели в тот день и о чём-то говорили. Бабушка сначала была строгая и даже злая, а потом долго плакала и достала из шкафа старые фотографии, где Танюшкина мама молодая, когда ещё жива была и те, где сама Таня маленькая. Отец долго разглядывал фотографии, видно было, что ему тяжело и горько. Может это было позднее раскаяние?

Таня сидела в углу и играла своими куклами, из разговора бабули с отцом она мало что поняла. Уже когда она подросла, и было ей лет пятнадцать, отец усадил её однажды рядом с собой и поведал ей их с мамой историю. Банальную, как и тысячи других, и в то же время неповторимую, как каждая из них…

Да что теперь осуждать и рассуждать? Что было, того не вернёшь, а дочка Танюшка вот она, перед ним стоит – отцова копия, и цвет глаз, и линия подбородка, и ямочки на щеках, даже выражение лица отцово. Долго думали они с бабушкой и решали, как с Танюшкой быть.

– Одна я, Юра, осталась, нет у меня никого кроме внучки. Оставь ты её мне пока, тут и приволье и природа, а сам приезжай с городу, когда пожелаешь, мы тебе рады будем. Тут и школа ведь у нас есть и деревня немаленькая. Пусть растёт девчонка на свежем воздухе. А уж потом сама решит как ей быть, как взрослой станет.

Так и сделали. Отец приезжал постоянно, на каждые выходные. Помогал бабушке по хозяйству, матерью её стал называть, сам-то он был детдомовский, квартиру ему дали в городе однокомнатную, на стройке работал сварщиком, деньги хорошие получал. А вот так и не женился всю жизнь. Бобылем и прожил. Отчего так, Танюшка никогда не спрашивала. Бывает в жизни и такое, все судьбы разные, нет двух одинаковых и сердце у каждого своё – одному через неделю милая надоест, а другой и мёртвой будет верность хранить. Не Тане отца с матерью судить.

Приезжал отец всегда с подарками, с Таней крепко сдружился, вместе они и с горы зимой катались и снеговиков лепили, и поделки всякие делали, деревенские приумолкли. То бабушка с Танюшкой к нему поедут в город, то он к ним.

Как подросла Таня, стала на все каникулы к отцу уезжать, а после школы и совсем перебралась к отцу в город. Поступила в медицинский университет, захотела стать врачом, чтобы жизни спасать, в память о маме своей. Когда училась на третьем курсе не стало бабушки. Похоронили её в родной деревне. А дом не стали продавать, на выходные туда ездили, ведь там в каждой досочке душа жила, живой дом-то.

Отучилась Таня, работать пошла. Квартиру свою отец давно уже разменял на двухкомнатную, чтобы Таня могла жить в своей комнате. И завещание на дочь оформил. Танюшка бывало говорит ему:

– Папа, да что ж ты! Ещё жить да жить. Вот поженимся мы с Толиком, внуков няньчить станешь.

Однако не пришлось. Заболел отец. Татьяна его срочно к своим коллегам повела. А там рак лёгкого. До последнего момента скрывалась коварная болезнь, не давая о себе знать. А когда появились симптомы, поставили отцу четвертую стадию. Как же плакала Танюшка, как корила себя, что отца не уберегла. А ещё доктор! Хотела даже бросить она свою профессию, недостойной себя считала белого халата. Но отец вмешался :

– Не дури, дочка, нет тут твоей вины. Это я по грехам своим ответ несу.

– Папа, да какие грехи у тебя!, – плакала Танюшка, – Да ты за свою жизнь и мухи не обидел.

– Значит есть за что, дочка, Богу-то виднее. А ты позвала бы мне священника. В церковь-то я всю жизнь не ходил, поздно и начинать, наверное, а всё ж не хочется с собой тяжесть грехов-то уносить. Не осилю боюсь ноши. Чувствую мне недолго осталось, позови, Танюшка. Исповедоваться хочу.

Отец и правда уже не вставал. Почти не ел. Ужасные боли выматывали его. И Таня, не откладывая в долгий ящик, привела домой батюшку. Он прошёл к отцу в комнату и в квартире сразу запахло ладаном и ещё чем-то непередаваемым и таинственным, словно батюшка в его облачении был частицей другого мира – неведомого, далёкого, того, где живёт любовь и свет и где пребывают упокоенные души.

Нет, Таня вовсе не собиралась подслушивать. Она была прекрасно воспитана и осознавала, что подобное поведение мерзко. Так произошло само собой. Отец говорил слишком громко, почему-то так ему было легче, не так больно. Таня подумала, что ей надо было уйти на время из квартиры, но теперь было уже поздно. Невольно она услышала нечто такое, что теперь уже не в силах была оторваться и замерла посреди комнаты, прижав пальцы к губам.

Из-за стены шёл гулкий голос отца:

– Не любил он её никогда батюшка. Так, поиграться хотел. Надежда-то ведь была красавица! Мы в одной компании были, дружили. А где уж она с ним познакомилась, не знаю, он не наш брат был, из богатой семьи. А она, глупая, не поняла что он просто маменькин сынок, не разглядела… После того, как он узнал о её беременности, родители его сразу отправили куда-то к их дядьке на север, чтоб даже не нашла его Надежда. А ему что, и горя нет, и там девок портил. Да только долго-то не прогулял, убили его там, на севере, в пьяной драке. К жене чьей-то, говорят, начал ходить. А я что?… Я Надежду без ума любил. Но сердцу не прикажешь, не приглянулся я ей. А потом и вовсе она уехала на родину, в деревню. А я всё равно о ней узнавал, что да как, через знакомых. Потом и передали мне – умерла, мол, Надежда при родах.

Отец замолчал и Татьяна слышала, как горько плачет взрослый больной мужчина.

– Ну а дальше что? Сам не знаю как мне это в голову пришло, батюшка, не шла у меня Надежда из головы. Знал я, что дочь у неё осталась, что воспитывает её бабушка, легко ли ей? Одна. Старая уже. Да и девчонку небось безотцовщиной дразнят. И меня осенило. А я тогда на стройке работал уже, получал неплохо. Квартиру дало мне государство, спасибо.

Приехал я к ним летом. Думал, если не прокатит, то хоть буду знать, что попытался. А как в избу-то вошёл, да Танюшку увидел – обомлел. Она копия моя! Как такое на свете бывает, а? Прости меня, Господи… Обманул я их, батюшка, обманул. Но ведь из любви я это сделал. И до сих пор я Надежду люблю. Не хочу я Танюшке открывать правду, даже сейчас, хоть и надо бы наверное, грех на мне. Вырастил я её как родную. И бабушку как мать родную любил. И жизнь я, батюшка, счастливую прожил. Прости ты меня, Господи, за мой грех, за обман мой…

Отец плакал. Плакала и Танюшка за стеной. Не о вскрывшемся обмане. А о человеке с большим сердцем, о настоящем отце, который стал для неё ближе, чем родной по крови. А вот сейчас он уходил и уносил с собой свою любовь к ней, свою нескончаемую доброту и заботу, и никогда не услышит она больше его ласковое «Танюшка», не прибежит домой с работы, взахлёб рассказывая о том, как прошёл её день, ведь некому будет больше слушать её, подперев кулаком щеку, и улыбаться, глядя на то, как искренне она возмущается тому, что Иванова из пятой палаты совсем не слушается врачей. Нет, она ни за что на свете не выдаст отцу, что нечаянно подслушала его признание, он заслужил того, чтобы уйти спокойно и достойно, не тревожась о ней.

После ухода священника отец заметно успокоился и лежал торжественный и тихий. Они немного поговорили с Танюшкой, вспоминая прошлое, а потом она долго сидела с ним рядом, держа его руку в своей и поглаживая твёрдую и сухую отцову ладонь, пока он не уснул.

Ночью отца не стало. Он ушёл во сне мирно и неслышно, сделав последний вздох.