Последний тамплиер

Затем раздался звук горна глашатого, что явилось сигналом начала церемонии.

— Герцог Бургундский милостиво приглашает господ на церемонию помазания, — крикнул на всю соборную площадь глашатай, стоявший вместе с герольдом на особом возвышении из досок, отделанном алым бархатом, — попрошу высокородных господ пройти в собор в сопровождении не более двух оруженосцев.

Открылись двери храма. Я помог Жанне и Филиппу покинуть паланкин, и мы направились в собор, сопровождаемые Гамротом и Шарлем, которые шли сзади. Накануне Жанна съела соленого карпа и запила его большим количеством сильно разбавленного водою вина. С одутловатым лицом и красными глазами, с привязанным к животу кожаным мешком, набитым тестом, она совершенно не отличалась от женщины на последнем месяце беременности. Она вела за руку Филиппа, который не чаял в ней души, и всецело доверившись «маме», шел между мной и Жанной.

Когда господа распределились по своим местам, указанным им многочисленными помощниками герольда, из боковой двери в сопровождении свиты, вышел сам молодой наследник. В отличие от своего предшественника, родного брата, он был очень подвижным, полным жизни. Пробежав быстрым взглядом по рядам своих вассалов, герцог с улыбкой прошел к алтарю.

— Этот продержится долго, — шепнул мне на ухо стоящий сзади Гамрот.

Я согласно кивнул.

Началась непродолжительная служба, по окончании которой епископ Бургундский стал совершать обряд помазания, в котором герцог, принявший согласно рождению, престол Бургундии, получал небесную благодать и освобожденный ото всех ранее совершенных грехов, с чистой душой, словно новорожденный, становился совершенным правителем.

Помазание перешло в коронование. И в тот миг, когда на голову, стоящего на коленях наследника была возложена епископом герцогская шапка — брачный солнечный венец правителя, вступившего в союз со своим народом, десятки труб, стоявших перед храмом трубачей, взорвались оглушительным ревом и с улицы послышались радостные возгласы народа, поздравлявшего своего владыку с заключением священного союза.

Когда коронованный герцог прошел мимо своих вассалов, рукоплескавших ему, и вышел на паперть, к народу, Жанна сказала мне, что ей очень плохо и попросила проводить до паланкина и отнести ее в дом. Ей действительно было плохо. Наверное, духота в соборе, вчерашнее вино и соленая рыба, сделали свое дело. Тем не менее, этот случай был для меня как нельзя кстати. Это значило, что никто, в том числе и герцог, не заподозрит обмана. Поддерживая Жанну под руку, я вывел ее на улицу, нашел своих людей. Гамрот и Шарль расчистили в толпе дорогу к паланкину. Филипп отказался покинуть Жанну и поехал вместе с ней домой в паланкине. Я же отправился во дворец на продолжение торжества.

Дворцовой челяди и слугам приехавших на праздник господ были накрыты столы перед дворцом. Там играла музыка, слышался беззаботный смех и взвизгивания женщин. Всей душой я хотел быть там, ибо угрюмая, торжественная обстановка дворцового пира, всегда действовала на меня более чем угнетающе. Моя соседка, супруга какого-то богатого рыцаря, с редкими следами оспы на лице, разомлев от вина, которое пила без меры, то и дело подкладывала мне вилкой в тарелку куски яств, снимая их покрытыми гречкой пальцами. Ее глаза горели огнем нерастраченной страсти, а грудь часто и высоко вздымалась. Муж этой дамы сидел неподалеку, и устало косясь на свою супругу, ничего не ел, лишь попивал вино из собственного, специально принесенного с собою, фамильного золотого кубка. Когда мажордом объявил танцы, я поспешил скрыться на балконе. На полпути кто-то тронул мой локоть. Я обернулся. Это был герцог. Его сопровождали два рыцаря.

— Постойте, граф! — воскликнул герцог, — куда это вы так спешите, уж не в объятия ли какой-нибудь хорошенькой дамы?

Я учтиво поклонился.

— Мой господин…. — молвил я.

— Оставим формальности, граф, — ответил герцог, — я хочу поговорить с вами о деле. Известно ли вам, что ваш сосед, граф ле Брей, не явился на праздник потому, что самолично объявил себя подданным французского короля?

Сказанная герцогом новость, меня несказанно удивила.

— Нет, мой господин, мне ничего не известно об этом.

— Я знаю, — продолжал юный герцог, — что вы имеете определенное влияние на этого … человека. Мне рассказывали, что когда-то вы разбили его войско, угрожавшее вашему владению.

— Это громко сказано, мой господин, — я всего лишь слегка проучил его и показал, кто он есть на самом деле.

— Мне хотелось бы, чтобы вы, вернувшись домой, поговорили с ле Бреем. Если он останется при своем мнении, я просил бы тогда вас помочь в решении этой проблемы. По слухам, вы один из немногих в Бургундии, кто обладает на редкость дееспособным войском…

Мысль о том, что придется воевать с соседом, который после своего первого и единственного нападения, относился ко мне дружелюбно, была мне весьма неприятна. Но, я не показал виду.

— Я подумаю над вашими словами, мой господин, — ответил я герцогу, кланяясь.

— Подумайте, граф, — равнодушно сказал герцог и удалился, предоставив меня самому себе.

Я вышел на балкон и стал смотреть на слуг, пировавших на улице. Вспомнился Майский Праздник, тот самый, первый праздник, проведенный с Гвинделиной, и мне стало невообразимо грустно и одиноко. Каждый май мы встречали на лугу вместе, рука об руку. Но тот, самый первый праздник, был лучшим изо всех.

Я вспомнил Жанну, наблюдавшую за нами из кустов, там, на поляне. Она никогда не объясняла мне причину своего поступка, как и то, зачем наведывалась к моему лагерю той ночью, вблизи замка ла Мот.

За двадцать пять лет я так и не понял до конца ее двойную сущность. Но она любила меня. По-своему, но любила. Я вспомнил Нелли, перед которой чувствовал себя очень виноватым, и Рахиль, отправившуюся вместе с Жанной домой. Я увезу Рахиль в Шюре. Я не сделаю ее наложницей, нет, я останусь с Нелли. Но мне будет спокойнее, когда я буду знать, что Рахиль рядом и защищена моей властью, что с ней никогда больше не случится ничего страшного.

Я поднял глаза к облакам. Где-то там сейчас была моя Гвинделина, двадцать четыре года делившая со мной все радости и горести. И вдруг, странное чувство наполнило сердце. Облака как-бы сделались ближе…Что это? Неужели дни мои сочтены и совсем скоро я уйду туда, где бродит моя любовь? Господи! Если ты и есть тот странник, явившийся мне в день моего посвящения в рыцари, приди ко мне и в мой последний день. Тогда я буду знать, что прожил жизнь не напрасно, что в нескончаемой череде грешных дней, был все-таки хотя-бы один день, наполненный горним светом…

— Жак, о чем ты думаешь, почему не пьешь со всеми вино?

Я обернулся. Рядом стоял Гамрот. Он был хмелен, беззаботен и держал за руку какую-то совсем пьяную простушку средних лет, в облитом вином парчовом платье.

— Ступай друг, — ответил я оруженосцу, — веселись, пока есть время.

Гамрот, лукаво улыбаясь, хлопнул меня по плечу и направился к винтовой лестнице, ведущей в дворцовый сад. Хотя деревья еще не открыли листья, там было много укромных беседок, обвитых плющом…

Я вернулся к столу, и последовав совету дядюшки Гамрота, налился вином «до пробки», как последний пьяница. Моя соседка, обрадовавшаяся было, моему возвращению, была страшно разочарована тем, что все внимание я уделил вину, а не ей.

— Уйди, — сказал я этой благородной даме, когда стал совсем пьяным, — у тебя толстый нос и красная кожа.

Она принялась возмущаться, сказав, что ее муж вызовет меня на поединок. Но так как ее благоверный уже спал за столом, напротив нас, ее угрозы так и остались пустыми угрозами.

Я не помнил, как очутился в тот вечер дома. Меня уложили на кровать, раздели и когда, справляясь с головокружением, я попытался уснуть, то ощутил на груди прикосновение рук Гвинделины. Так касалась меня только она. Она, и никто больше изо всех женщин на свете. На грудь упали ее, Гвинделины, ароматные волосы, трепетные губы коснулись моих губ в нежном поцелуе. Порывистым движением я обнял ее, и несмотря на то, что был безумно пьян, волна страсти накрыла меня и я отдался страсти, не в силах бороться. Та, кто ласкала меня, приподнялась, глубоко вздохнула и сказав:

— Прости, Жак …

Слилась со мной в одно целое.

Я снова очутился в раю. Я прижимал горячее, податливое тело. Я зарывался в ее волосы, я гладил шелковую кожу, я трогал не знавшие детских губ, все еще упругие, несмотря на годы, груди, я целовал их сосцы.

Той ночью, я впервые в жизни любил свою настоящую жену, ту, с которой был обвенчан двадцать пять лет назад…

На второй день празднества был назначен турнир. Я, еще накануне подавший заявку, должен был сражаться в рядах рыцарей Луны. Нашими противниками были рыцари Солнца. Похмелившись, съев легкий, но сытный завтрак, я выехал на ристалище в сопровождении своих людей. В предстоящем бою моим оруженосцем был Шарль. Со мной ехали все мои лучники, искусство которых, я тешился надеждой показать при случае на турнире, сын Филипп, дядюшка Гамрот, мастер Эдуард и несколько слуг. Последние, конечно, ехали на турнир исключительно как зрители. Голова слегка шумела от вчерашнего вина, но я ехал счастливым, помня события прошлой ночи, мой страх перед Жанной, довлевший все эти годы, прошел. Она была женщиной. Совершенной женщиной. Настоящей женщиной. И я разрубил бы на куски всякого, кто осмелился бы утверждать обратное!

К ристалищу, располагавшемуся за городскими воротами, посреди обширного поля, мы подъехали под громкие приветственные крики люда.

— Высокородный шателье граф ла Мот! — возвестил герольд, рассмотрев герб на моем щите, — и его славные воины!

Новый взрыв приветствий потряс воздух.

Мы проехали к месту, позади арены, где полагалось надевать латы. Десятки рыцарей уже готовились к предстоящему сражению. Всего было восемь отрядов, разделенных в противоборствующие пары — рыцари Луны (в отряд которых включили меня) против рыцарей Солнца, рыцари Звезды против рыцарей Ночи, рыцари Льва против рыцарей Единорога, и рыцари Горы против рыцарей Холма. Каждый надевал поверх доспехов выданную накануне котту, с гербом, соответствующим отряду, и прикреплял к копью флажок-гонфанон.

С гордостью я надел отцовский турнирный шлем с орлом на макушке и забралом в виде клюва. Шарль, малоопытный в рыцарском деле, получил обычный глухой шлем, в котором ему было удобно ориентироваться в бою. Привязав с помощью Шарля, к левой руке роскошный белый шелковый шарф, с алой бахромой, и укрепив на затыльнике шлема львиный хвост, привезенный из Палестины, я подъехал к занавеси. Мое вооружение осмотрел констебль. Найдя его соответствующим требованиям поединка, он кивнул герольду.

— Владетель изобильных земель Шюре и ла Мот, рыцарь базилики святого Иоанна, мастер меча, высокоблагородный граф Жак ла Мот с оруженосцем! — возвестил герольд.

Занавесь распахнулась. Я, сопровождаемый Шарлем, выехал на арену. Взревели трубы. Зрители повскакали с мест, посылая восторженные приветствия.

— Жак, Жак! — басил со своего места Гамрот, сидевший вместе с мастером Эдуардом прямо под герцогской ложей.

Я сделал по арене круг почета, отсалютовав копьем герцогу. Мне бросали букетики первоцветов и платки, трубачи дули в трубы изо всех сил. Завершив круг, я встал в ряд рыцарей Луны. Позади находился верный Шарль.

Потом выехал «владетель изобильных земель, рыцарь прекрасной дамы Анжелики, поэт и трубадур, высокоблагородный граф ле Бер», и снова трубы взорвались в неистовом вое, и снова на арену полетели цветы и платки.

Потом выехал странствующий рыцарь Анри де Труа, после него — «пожелавший остаться неизвестным, рыцарь Совы», затем — также пожелавший остаться неизвестным, рыцарь Красного Ворона, в великолепных красных доспехах, покрытых тонким слоем меди.

Рыцари выезжали нескончаемой процессией, каждого приветствовали трубы и восхищенная публика. Но вот, торжественный выезд завершился. Был брошен жребий. Первыми предстояло сражаться Солнцу и Луне.

Мы разъехались по разные стороны ристалища. Отряды стали в линию, и по сигналу герольда, ринулись навстречу друг другу. Лишь только я тронул коня, как азарт боя охватил меня. Я летел как на крыльях, с трепетным восторгом чувствуя удары львиного хвоста по панцирю, представляя, как гордо развевается мой черный шелковый плащ с золотыми лилиями и фиолетовым подбоем, как волнуется черно-белая, в клетку, попона с алой бахромой, как трепещет золотой султан, привязанный к конскому хвосту.

Ближе, ближе, ближе…Ап!

Я успел ударить противника в шлем и ловко отвести своим щитом его копье, которое тотчас сломалось. Противник упал. Я вздыбил коня и победно взмахнул своим копьем. Первая часть состязания закончилась. К упавшим уже спешили оруженосцы, а оставшиеся в седле, разъезжались в свои стороны. Когда мы построились, стало видно, что рыцарей Луны стоит больше, чем рыцарей Солнца. Мы победили в первой части турнира!

— Победили рыцари Луны! — возвестил герольд, и зрители завизжали от восторга.

После нас сражались друг с другом остальные отряды. Я, подняв забрало, с восторгом наблюдал за поединками. Когда победители были определены, из восьми отрядов осталось четыре — рыцари Луны, Единорога, Звезды и Холма.

Предстояла вторая часть турнира — поединки верхом на конях, в которых помимо рыцарей, участвовали их оруженосцы.

Мы покинули арену, чтобы сменить тяжелые доспехи на более легкие. В это время на арену вышли акробаты, которые принялись услаждать публику своими трюками.

Меняя кованые панцирные доспехи на более легкие кольчужные, я слышал, как возмущался один из рыцарей, сражавшихся за Солнце. Он очень хотел принять участие во второй части турнира. Тогда к нему подошел рыцарь с гербом Холма.

— Мой благородный брат, — сказал он, — я стар и турниры не приносят мне былой услады. Я готов отдать тебе свою котту.

С этим словами он отдал свою котту с гербом Холма, обменялся с радостным рыцарем братским поцелуем, и вернулся к своим оруженосцам.

Ходивший от одного рыцаря к другому констебль, делал некоторым замечания насчет вооружения. Так, например, он запретил одному молодому немцу пользоваться в предстоящем сражении перначом, несмотря на то, что перья оружия были деревянные, обшитые кожей. Осмотрев мой турнирный меч, выполненный из китового уса, и тоже обшитый кожей, констебль заметил на лезвии торчащую шляпку гвоздя и приказал ее убрать. Тотчас Шарль забил гвоздь попавшимся под руку камнем.

Собравшись, проверив снаряжение Шарля, я с помощью своих людей забрался в седло. Они же помогли сесть Шарлю. Я тронул уздцы и подъехал к занавеси. Констебль вторично осмотрел вооружение мое и оруженосца и дал знак герольду. Я снова оказался на арене.

Шарль прекрасно знал свои обязанности — Гамрот был хорошим наставником, но на всякий случай, я сказал оруженосцу:

— Турнир — не война. Я сам справлюсь с противниками. Твоя главная задача смотреть — чтобы никто не подъехал ко мне с боевым оружием. Если же вдруг такое случится, стукни меня по плечу рукой, или оружием.

— Да, господин, — ответил он. В шлеме, его голос звучал глухо.

Герольд приказал строиться. Бросили жребий. Первыми сражаться выпало Звезде и Холму. Я поднял забрало, Шарль отстегнул ремни и снял свой шлем. Мы стали с любопытством наблюдать за разгоравшейся схваткой. Чтобы не упускать такого подходящего момента, я продолжал учить своего оруженосца.

— Холм с месяцем на шлеме слишком развернулся к противнику. Сейчас его ударят в грудь. Точно! Он долго не продержится. Он слишком поддается азарту и не думает о защите. А так нельзя. Есть закон боя — три удара — защита, один — нападение. Вот, смотри! Тот, в испанских доспехах, все делает, как надо. Не горячится, правит коня ступнями, бедра вжаты в конские бока. Видишь, как он ловко работает телом? Он постоянно держится в напряжении. Чуть противник приготовится для удара, тот уже готов увернуться. Но защита его непростая. Он только притворяется, что не нападает. Как только противник ошибется, он сразу ударит.

— Упали, упали! — закричали с трибун.

Целая когорта сражавшихся рыцарей, как по мановению посоха Мерлина, вдруг оказалась на земле.

Констебль тотчас взмахнул рукой, раздался трубный сигнал прекращения боя. Рыцари и кони смешались в кашу. Пыль, крики, конское ржание, скрежет доспехов, проклятия. Трех рыцарей унесли с арены на руках. Наверное, он поломали себе кости. Остальные вставали, отряхиваясь, понуро садились на лошадей. Было видно, что многие серьезно ранены. Герольд дал знак остальным, тем, кто не упал, разъехаться в свои стороны. Когда ристалище было приведено в должный вид, герольд возвестил итог поединка — безоговорочно победа принадлежала Холму. Удержавшихся в седле рыцарей Холма оказалось чуть ли не в половину больше.

Настал наш черед.

Герольд махнул флажком. Трубы возвестили сигнал к атаке.

Я взял топор и не спеша направился навстречу противнику. Я выбрал себе Красного, в омедненых доспехах и погрозил в его сторону топором. Он принял вызов. Оруженосец подал ему булаву.

Мы сошлись у северного края арены.

«Нет конца!» — возвестил я свой родовой девиз и ударил первым. Он лениво, как-бы отмахиваясь от меня, парировал удар и сразу ответил быстрым, сбоку, сильным ударом булавы. Я едва успел опустить щит и принять удар умбоном. Попади противник по нижнему краю щита, он смог бы отбить щит и задеть мне бок. Я снова ударил, теперь плашмя. Раз, еще раз, а потом, как бы соскользнув лезвием топора со щита противника, попытался наискось задеть его руку. Он встретил мой выпад булавой. Наши оружия соприкоснулись. Мы стали давить друг на друга, выжидая, чья рука окажется слабее. Но поединок силы продолжался недолго — топор соскользнул, булава в свою очередь, резко отошла в сторону. Мы разъехались, покрутились друг против друга и, съехавшись снова в каком-то неистовом порыве, принялись наносить друг другу частые, остервенелые удары, принимая их щитами.

Вокруг кипела битва. Поднятая копытами пыль проникала сквозь щели забрала, набивалась в глаза и ноздри. Я пожалел, что не повязал, как в Палестине, на лицо платок. Пыль скрипела на зубах. Становилось душно. То же самое испытывал и мой противник. Сквозь поперечные прорези его забрала я видел, как он щурится, как слезятся его глаза. Мы уставали.

— Как тебя зовут? — воскликнул он.

— Граф ла Мот, — ответил я.

— Погоди, граф!

Рыцарь остановил коня и откинул забрало. Я увидел улыбающееся лицо Петера Гогенгейма. Он отдал булаву оруженосцу, я в свою очередь, топор. Мы приветственно хлопнули друг друга по рукам.

— Бороться? — предложил Петер.

— Бороться! — воскликнул я.

Мы съехались и стали бороться руками, стараясь вытолкнуть друг друга из седла. По шуму ближних к нам трибун, я понял, что зрители заинтересовались нашим поединком. Борьба затянулась. Наши силы были равны. Наконец, Гогенгейму удалось захватить мою шею. Он стал ее гнуть и я не смог ничего с ним поделать. За мгновение до того, как выпасть из седла, я успел схватить его за ремень. Так, мы, оба оказались на земле. От души смеясь и потирая ушибленные при падении бока, мы поднялись на ноги. И хотя мы понимали, что выбыли из третьего турнирного сражения, мы были счастливы встрече и исходу нашего поединка. Мы взяли коней под уздцы и повели их к краю арены. Остановившись возле козел с родовыми гербами участников турнира, и сняв шлемы, мы стали разговаривать, делясь новостями и попутно комментируя сражение.

Свои роскошные доспехи Гогенгейм добыл на ристалище, в поединке, в котором за определенную плату, отстаивал честь жены одного немецкого шателье. Петер сказал, что подобное занятие — отстаивание на поединках за плату чьей-нибудь чести, приносит ему неплохой доход, позволяющий содержать двух слуг, четырех лошадей и одного оруженосца. Мне стало жаль этого странствующего в поисках заработка, немолодого рыцаря и я, назвав сумму жалования, предложил ему пойти на службу ко мне. Он с радостью принял мое предложение. И хотя сумма, которую я предлагал ему, была меньше тех денег, что он зарабатывал на турнирах, но беззаботная жизнь в тихом Шюре, крыша над головой, сытые кони и всегда готовый обед, за который не надо платить, явились более весомыми аргументами для старого рыцаря, нежели деньги.

Исход боя оказался плачевным — в седлах удержалось так мало рыцарей, что герольд был вынужден допустить до третьего, заключительного сражения в пешем строю всех, оставшихся в седлах, включая оруженосцев.

Я великодушно позволил Шарлю взять мои доспехи и участвовать в бою, чему тот был несказанно рад, а сам, облившись водой, сменив одежду, сел рядом с Петером на трибуне, специально отведенной для выбывших из турнира рыцарей. Мы захватили с собой из моего обоза фляги с вином и прекрасно провели оставшуюся часть турнира на скамье, наблюдая решающий бой в качестве зрителей, остывая после поединка и подкрепляясь добрым вином.

В решающей схватке победили рыцари Единорога. Шарль и его отряд проиграли. Особой похвалы герцога удостоился так и не открывший забрала анонимный рыцарь Совы. Его искусство столь изящного владения оружием и управления конем, восхитило всех. Приняв из рук властителя роскошные вороненые боевые доспехи с золотыми узорами и белый плащ с синим подбоем, он торжественно удалился в гордом одиночестве с ристалища, под рев трибун и победных труб.

После турнира состоялись соревнования лучников.

В них принял участие вместе с моим отрядом и Шарль, несмотря на то, после боя его руки потеряли крепость и слегка дрожали.

Когда мои лучники демонстрировали непрерывную наступательную навесную стрельбу в три потока, сам герцог аплодировал им.

Потом Шарль умудрился подстрелить одной стрелой двух из трех одновременно пущенных в воздух голубей и получил приз, и допуск в призовое состязание.

Хотя ему не удалось попасть в горлышко бутылки, не разбив его, и победителем стал другой мастер лука, я твердо решил щедро наградить своего сержанта, а его подчиненным подарить бочку вина.

Усталые, но довольные, мы неторопливо возвращались домой, обсуждая турнир.

Гамрот радовался, что в гарнизоне будет еще один рыцарь, Петер Гогенгейм, искушенный в воинской науке, способный в случае чего, достойно заменить его и графа. Я, ехавший вместе с рыцарями и сержантом, в телеге, сказал, что сегодня прикажу выкатить из погреба бочку вина, которому наверняка не менее десяти лет и устрою шумную попойку по случаю турнира. Попутно я отослал мастера Эдуарда, ехавшего рядом на муле, к его «брату» — каменщику Жилю, пригласить последнего на попойку.

Дома, я сразу нашел Жанну. Она выглядела усталой. Наверное, все еще не поправилась после вчерашнего недуга.

— Ты не сердишься на меня? — спросила она, пытливо глядя.

— Нисколько. Ты — прекрасная женщина. Это все, что я могу тебе сказать.

— Я не стану больше домогаться тебя, Жак. Но вчера ты подарил мне меня. Ту, настоящую, которая живет в этом неподходящем теле. Пойдем со мной. Я хочу тебе сделать подарок.

Сказав это, она увлекла меня на второй этаж и там, в одной из комнат, подвела к столу, на котором лежали прикрытые холстиной доспехи.