Талисман цесаревича

Калина красная. Калина вызрела Я у залёточки характер вызнала Характер вызнала: характер ой какой! Я не уважила — а он ушёл с другой.[15]

Песню мы поём часто, она уже ушла в здешний народ, и в нашем застолье её подпевают как офицеры, так и младшие унтера. Допели, вздохнули, приняли на донышке стакана, а там я без указания завожу другую полюбившуюся Ливину песню:

На заре. Ранним утром на заре. За рекой. По траве. Ходит в поле красный конь Красный конь ходит! Ясным солнцем залитой Машет гривой золотой Моё детство красный конь![16]

— Батюшка мой, царствие ему небесное, лошадником был. — смахнув слезу поясняет Ливин — Конный завод содержал, нас, своих сыновей, в делу приучал. И был в его табуне жеребчик, совсем как в Юриной песне — если смотреть утром издалека — красный как знамя турецкого полка, а грива — как расплавленное золото, так и играет! Рудым его звали. Злой, в общении строгий, а вот детей любил, позволял на себе кататься, даже и без седла и без сбруи. Подойду, бывало, угощу его хлебушком. Ржаной хлебушек любил жеребец, да. А то яблочки порежешь на четыре части, целые-то яблоки коню давать нельзя — может подавиться. Скушает Рудый угощение, аккуратный он был, бережно с руки брал угощение, а после того и опустится на колени, чтобы мальцу было удобно взбираться. За гриву хвататься не разрешал. Если кто за гриву хватался, так Рудый его зубами за штанину со спины стянет, и бережно так на землю опустит.

— А как же им управляли? — спросил Пошибов.

— А так: хлопнешь его по шее справа, он и повернёт направо. А по левой — так налево. Сожмёшь коленки, и Рудый остановится.

— Умный какой!

— А то! Лучший был производитель у батюшки. И погиб геройски. Той зимой снега навалило немерено, морозы стояли страшные, вот волки от бескормицы отважились напасть на конюшню. С одной стороны сугроб под крышу намело, вот они солому на крыше разгребли и внутрь пролезли. Так Рудый загородку в своём стойле сломал и бросился на помощь кобылкам. Там в стойлах пять кобылок было с жеребятами, вот он и бросился деток-то защищать. Пока конюхи и сторожа прибежали, Рудый троих волков упокоил, да ещё сколько-то покалечил. Но сам не уберёгся: прокусили ему волки главную жилу на бедре, вот он и истёк кровью.

Ливин вздохнул и продолжил:

— А вспоминается всегда по-хорошему, по-доброму, прямо как в Юриной песне: «По земле копытом бьёт, тишину из речки пьёт».

«Как интересно! — подумал я — Но почему Ливин не пошел в кавалерию?»

Однако вопроса задавать не стал, поскольку тут можно нарваться на чужую тайну, причём тайну не слишком приятную, а то и опасную.

Пили, пели, немного потанцевали, а когда наступила ночь, степенно разошлись. Офицеры и унтера по своим квартирам, а я на свою кровать в казарме. Надо бы озаботиться квартирой, но откровенно говоря, не хочется: деревенские избы этого времени совершенно лишены привычных мне удобств, вроде деревянного пола, застеклённых окон и отдельных спальных комнат. А уж о тёплом туалете и душе даже не приходится мечтать. Лучше я всё это устрою в казарме. Нужно только придумать как сделать унитаз с сифоном, а куда вывести канализацию я уже сообразил.

* * *

Воистину мой ротный, Павел Павлович Ливин необыкновенно умный человек. Предрекал он моё быстрое возвышение, по его слову и получилось. Случай отличиться появился у меня спустя пять месяцев. В январе я повёл своё капральство на стрельбы: удалось выцыганить немного боеприпасов для тренировки. В полку нынче начальствует командир первого батальона майор Рохлин. А почти все остальные офицеры в зимнем отпуску, он и дал соизволение. Надо сказать, остальные солдаты нам сильно завидовали — мы всё же делом заняты.

С вечера я послал троих бойцов расчистить полосу препятствий и расставить мишени, а с утра построил капральство и повёл на полигон — так теперь с моей лёгкой руки стали называть полосу препятствий со стрельбищем. Надо сказать, для стрельбища место почти идеальное: с трёх сторон окружено песчаным пригорком, причём ровно посредине имеется крутой обрыв, этакий естественный экран-пулеприёмник. Туда мы и маршировали, как положено в моё время: в колонну по три и с песней. Красота! Яркий зимний день, на небе ни облачка, кругом деревья в белоснежном уборе, дорога накатана.

Идем, печатая шаг, запевала выводит:

Над полями необъятными, Над полями перекатными, Над рассветами-закатами Песни-ласточки летят.

Строй подхватывает:

Россия, любимая земля! Родные березки и поля! Как дорога ты для солдата, Родная, русская земля!

Я, как положено командиру, иду впереди-сбоку, наблюдая за правильностью прохождения, Гришка выводит:

Все, что дедами построено, Что отцовской кровью вспоено Мы — твои сыны и воины— — Поклянемся отстоять.

А бойцы и не собираются лениться, поют с удовольствием:

Россия, любимая земля! Родные березки и поля! Как дорога ты для солдата, Родная, русская земля!

Вдруг, боковым зрением отмечаю, что из-за белоснежных деревьев по боковой дороге в нашу сторону выворачивает кавалькада — группа роскошно одетых всадников на драгоценных конях. Не замечая их Гришка голосит:

Битвы кончатся кровавые, Мы придем домой со славою, И опять в леса кудрявые Возвратятся соловьи.

Остальные бойцы тоже не замечают, и поют:

Россия, любимая земля! Родные березки и поля! Как дорога ты для солдата, Родная, русская земля![17]

— Отделение! На месте СТОЙ! НапраВО! В две шеренги станоВИСЬ, на караУЛ!

Бойцы чётко выполняют команды. Они немного растерялись от присутствия целой толпы разряженных вельмож, и, похоже, не совсем понимают с кем им пришлось столкнуться, а вот я понял прекрасно. Впереди, на великолепном иноходце редчайшей серебристой масти, гарцует никто иная, как Екатерина Вторая, самодержица российская. Рядом с ней рослый одноглазый мужчина с высокомерным лицом, похоже это Потёмкин. Больше мне в этой толпе никто не известен, хотя… Молодой человек лет двадцати, среднего роста… курносый. Видимо это Павел Петрович, сын и наследник Екатерины Второй. Хотя какой к чёрту наследник: это Екатерина узурпатор трона принадлежащего Павлу. Хотя, если по мне, то «чума на оба ваших дома»[18]!

Делаю шаг вперёд и рапортую:

— Ваше императорское величество! Отделение первой роты первого батальона городового полка следует на стрелковые учения! Докладывает младший унтер-офицер Булгаков.

— Стрелковые учения зимой? — удивляется императрица.

— Исполняющий обязанности командира полка майор Рохлин счёл возможным разрешить.

— И где же вы собираетесь стрелять?

— С вашего позволения, на специально оборудованном полигоне, в полуверсте от этого места, если изволите следовать вперёд по дороге. Полоса препятствий и мишени уже подготовлены.

— Полоса препятствий? О сем чуде я ещё не слыхивала. Хочу посмотреть.

— Если вам, ваше императорское величество, будет угодно проехать полверсты вперёд, мы вскоре всё продемонстрируем.

Кавалькада умчалась вперёд, а я обратился к своим солдатам:

— Братцы! Если кто не понял, перед нами были её величество императрица, его императорское высочество наследник престола Павел Петрович и начальник Военной Коллегии князь Потёмкин. Это наш с вами случай. Не теряйтесь, не волнуйтесь, всё делайте, как научились, и всё будет прекрасно. А сейчас налеВО! Быстрым шагом МАРШ! Берегите дыхание, братцы!

Когда мы достигли поворота на полигон и повернули на него, я дал команду бежать. У вельмож должно сложиться впечатление, что мы бежали все эти полверсты, но при этом не сбили дыхания. Я остановил солдат, а сам пошел с докладом к императрице:

— Ваше императорское величество, отделение к преодолению полосы препятствий и проведению стрельб готово. Разрешите начинать?

Императрица с сомнением оглянулась:

— А будут ли отсюда видны ваши экзерциции?

— Если Вам, Ваше императорское величество, будет угодно подняться вот на этот бугор, оттуда всё будет прекрасно видно. С Вашего позволения, это наблюдательный пункт полигона.

Екатерина кивнула и направила своего коня, вернее кобылку, теперь я это рассмотрел, на бугор. Оттуда она кивнула и я скомандовал:

— Отделение! К преодолению полосы препятствий по трое пристуПИТЬ!

Первая тройка рванула вперёд. Перемахнула кирпичные стенки, по брёвнам преодолела ров, перемахнула двухметровый забор…

Следом двинулась вторая тройка, третья, а с четвёртой двинулся и я. Когда добрался до конца, увидел, что всё сделано правильно: бойцы встали в строй и теперь заряжают оружие. Первые зарядили и теперь охраняют остальных, теперь под их прикрытием заряжаемся и мы.

— Отделение! По противнику справа ОГОНЬ!

Бахнули дружно, никто не отстал. Остановка, зарядка, движемся вперёд. Опять командую:

— Отделение! По противнику слева ОГОНЬ!

Опять хорошо отстрелялись даже отсюда видно, что все мишени поражены.

— Правое плечо вперёд!

Левофланговый остаётся на месте, правофланговый шагает полным шагом, а те, что посредине — как придётся, главное держать равнение.

— Заряжай!

И я командую каждое движение зарядки ружья — целых двенадцать операций.

— ОГОНЬ!

По окончанию упражнения веду бойцов к наблюдательному пункту с докладом:

— Ваше императорское величество! Преодоление препятствий и стрелковое упражнение завершено. Разрешите получить замечания!

— Никогда не видывала таких манёвров! Красиво, слаженно, умело! Любопытно, а сколь точно стреляли сии воины?

Три офицера тут же срываются с места и погоняя своих коней мчатся к мишеням, а мы стоим, ждём. Возвращаются проверяющие. Старший из них, судя по горжету гвардейский подполковник, докладывает:

— Ваше императорское величество, из десяти позиций по чёртовой дюжине мишеней не поражёнными оказались только двадцать мишеней.

— А с какого расстояния палили? — спрашивает Потёмкин.

— Строго по уставу, сто-сто двадцать шагов.

— Результат феноменальный, Ваше императорское величество. — поворачивается к Екатерине её фаворит — Даже на хорошо подготовленных показных манёврах лучший результат вряд ли достижим. А уж преодоление полосы препятствий чудо как хорошо.

— Кто вас муштровал? — спросила Екатерина.

— С Вашего позволения, Ваше императорское величество, отделение по собственной методе обучал я. Дозволение на обучение дал ротный командир его благородие штабс-капитан Ливин.

— А ты откуда знаешь столь премудрые вещи?

— Меня обучал мой покойный отец, отставной ротмистр Булгаков Сергей Юрьевич.

— Так ты из дворян?

— Внебрачный сын. Батюшка хотел передать мне дворянское звание и поместье, но не удалось.

— Ах вот как! И давно ли ты служишь?

— С мая прошлого года. Сразу по принятию присяги, за заслуги произведён в младшие унтер-офицеры.

— Ну что же, капрал Булгаков, поздравляю тебя подпоручиком. За указом приедешь в Царское Село.

Как положено в эту эпоху, я опустился на колени и рассыпался в благодарностях. Передо мной упал кошелёк.

— Жалую тебя поручик Булгаков тридцатью червонцами за отличную службу, за удачные манёвры.

Императрица повернулась к солдатскому строю:

— Выражаю вам своё монаршее удовольствие, братцы-солдатики!

— Рады стараться, Ваше императорское величество!!! — рявкнули мои бойцы, да так, как будто неделю репетировали.

— А что за песню вы пели, когда я вас повстречала?

— Строевая песня, я сочинил. — отвечаю.

— Очень мне она понравилась. Споёте ещё?

— Так точно! — и повернувшись к строю: