Талисман цесаревича

— На месте шаго-о-ом МАРШ! Песню «Соколы» запеВАЙ!

Гриша затянул:

Взвейтесь, соколы, орлами. Полно горе горевать! То ли дело под шатрами В поле лагерем стоять.

Императрица заулыбалась, Потёмкин тоже. Придворные за их спинами одаривали нас взглядами различной степени высокомерия. Нормально смотрел и искренне улыбался только наследник престола. Чёрт возьми, а может он не настолько плох, как о нём писали в учебниках?

Лагерь — город полотняный, Морем улицы шумят, Позолотою румяной Медны маковки горят.

На повторах включаем посвисты и гиканье — нынче это в моде.

Хорошо, что я заранее обеспокоился переделать последний куплет, убрав «русского царя», заменив царицей.

Славься русская земля Слава матушке — царице Слава вере православной И солдату молодцу.

— Изрядно, изрядно! — довольно улыбнулась Екатерина — И эту песню ты сочинил?

— И эту и ещё несколько, Ваше императорское величество!

— Значит, не зря я тебя пожаловала. А для гвардейских наших полков строевые песни сочинишь?

— Отчего же не сочинить, Ваше императорское величество, сочиню, коли есть на то Ваше августейшее желание.

— Есть такое желание, значит, договорились. Благополучной тебе службы, поручик Булгаков, не забудь заехать за указом.

Кавалькада умчалась, а мы остались. Я заглянул в расшитый золотыми и серебряными нитями кошель. Действительно, тридцать золотых монет. Ага! Пора делать красивый жест, и я командую:

— В одну шеренгу становись!

Пошел вдоль строя и каждому солдату вручаю по червонцу:

— За усердную службу!

Солдаты берут монеты дрожащими руками: ещё бы! Огромная сумма для человека, который до сих пор держал в руках разве что грошики, алтыны да пятаки. Но не это главное: они держат в руках подарок самой императрицы! Наконец до кого-то доходит:

— Ваше благородие! Царица-матушка одарила тебя, а ты с нами поделился, как же так?

— А так, братцы. Вы всё это время учились, проявляли усердие во всём, а как пришло время показать себя, не заробели, не потерялись. Я же говорил вам, что вы ольшанцы, а не невесть кто! Попомните моё слово: все вы станете унтерами, а кто-то и офицерами. Главное поддерживайте меня как сегодня, а за мной дело не встанет.

Возвращались обратно бодро, с песней, печатая шаг.

По возвращению я бросился искать ротного.

— Так оне у его высокоблагородия! — ответил мне денщик Ливина в его избе.

Шагаю к Рохлину, и застаю там тихую офицерскую пьянку. Да-с судари мои и сударыни! Я стал офицером через двести с лишним лет от этого времени, но офицерская пьянка как процесс осталась такой же: два благородия сидели у стола, на котором стояла бутылка и какая-то скромная закуска, трепались о службе и периодически чокались стопками. Когда я вошел, благородия повернулись ко мне:

— Булгаков? Быстро ты вернулся, я думал, что ты прогуляешься до вечера. — удивился Ливин.

— Ваше высокоблагородие! Ваше благородие! — по очереди отвешиваю короткий поклон офицерам — Представляюсь по поводу присвоения мне звания подпоручик! — рапортую я, и у Рохлина даже упала вилка, которой он уже подцепил грибок.

— Ты чего там буровишь, нечастный? Никак сбрендил? — любопытствует он.

— Никак нет, Ваше высокоблагородие! С разумом у меня всё в порядке. — успокаиваю я его — Разрешите доложить обстоятельства?

— Докладывай, только кусаться не надо. — улыбается он — Говорят, все сумасшедшие кусаются, а я этого страсть как не люблю.

— Во время следования к полигону нас встретила Её императорское величество Екатерина Алексеевна. — и я рассказал обо всём, что сегодня произошло.

Офицеры, надо отдать им должное, не возревновали к чужому успеху, а наоборот порадовались за меня и предложили свою помощь:

— Что же, подпоручик Булгаков, раз такое дело, садись за офицерский стол. — вынес решение Рохлин — Будем думать, как тебя снарядить, чтобы ты не уронил чести полка в монарших глазах. Кстати, выпьем за Её императорское величество!

Ливин потянулся, достал с полочки ещё одну стопку, и разлил водку. Пили стоя, ибо так положено. Кстати сказать, водка этого времени мне нравится куда больше той, из будущего. Впрочем, это совсем другой напиток, называемый хлебным вином: крепость, на мой взгляд, от двадцати до тридцати градусов. Водочка мягкая, ароматная и пахнет зерном, из которого её выгнали — рожью, овсом, ячменём или пшеницей. Я деревенский, а потому зерно способен отличить и на запах.

— Что, Булгаков, я смотрю, тебя аж подбрасывает от восторга? — добродушно осклабился Рохлин.

— Не стану скрывать, Ваше высокоблагородие, слегка потряхивает. — признался я.

— Молодость, молодость! — философически вздохнул Ливин — Мне бы в молодости такой случай… Впрочем, я чертовски рад за Юрия, хороший из него получается офицер, как думаешь, Степан Осипович?

— Примерно так же и думаю. Твой случай был, Пал Палыч, не гневи бога. Ты и чина не потерял, и вообще жив остался. А что из кавалергардов попал сюда, так ведь и выбраться сумеешь, когда с умом к делу подойдёшь!

— И то верно, Степан Осипович. Благодарение господу за его милости к грешным чадам своим. — кивнул Ливин, а Рохлин продолжил свою мысль:

— Я о другом мыслю. Надо следует, как положено, снарядить Булгакова, неровён час, пострадает за нарушение формы одежды. Что думаешь? Ты лучше знаешь тамошние порядки.

— Что думаю, что думаю… Думаю, что у Юры есть отличный мундир, у хорошего портного строил, и сукно и прибор на нём, всё высшего сорту. Туда он должен явиться унтером, поскольку указа о производстве в чин в собственных руках не держал. А вот как только получит на руки бумаги, он обязан тут же облачиться в знаки своего нового состояния.

— Где ж их взять? — вздохнул я — Это в городе хорошо. Зашел в лавку, да и приобрёл то, что нужно, а здесь…

— Не волнуйся, Юрий. — покровительственно усмехнулся Рохлин — Есть у меня горжеты. Я, брат все свои горжеты храню. Мечтаю, что как в отставку уйду, на стену, на бархатный подклад повешу, в резную рамку. Дам я тебе горжет. А где же взять остальное?

— У меня имеется. — помаячил ладонью Ливин — и шарф дам, и висюльки, и шляпу дам с офицерским плюмажем.

— А шпагу я дам свою, она у меня удачная, не раз вызволяла из затруднительных положений.

Глава 5

Как раз в это время, в кабинете императрицы происходил небезынтересный разговор. Екатерина удобно расположилась на оттоманке и по ягодке кушала изюм. Григорий Потёмкин сидел за небольшим столиком, и перебирал бумаги, только что доставленные ему секретарём. Напротив Екатерины в креслах сидели цесаревич и его жена, Наталья Алексеевна. Молодую чету не столь часто приглашали в кабинет императрицы, и вообще Екатерина старалась держать наследника, что называется, «в чёрном теле», поскольку передавать ему престол она не собиралась. Павел может и хотел бы царствовать, но не видел ни малейшей возможности сделать это. В общем, внутри августейшего семейства шла яростная холодная война, но приличия соблюдать всё же требовалось, вот Екатерина иногда и беседовала с «тяжёлым наследством», как она именовала сына. Сейчас ей пришла в голову идея, что если отселить от себя нелюбимого сына и его слишком амбициозную жену, то станет несравненно легче. Впрочем, в качестве утешения можно сунуть мальчишке в руки какую-нибудь игрушку, и пусть забавляется.

— Что ты думаешь о певунах из городового полка?

— Пели солдатики весьма недурно, а новоиспечённый поручик и вовсе показался молодцом. — осторожно ответил Павел — Надо будет навести справки о нём.

— С Вашего позволения у меня имеются кое-какие сведения об этом молодом человеке. — тактично вклинился в разговор Потёмкин.

— Откуда, Григорий Александрович?

— Помните, я давеча спросил у него об одежде?

— Да, помню.

— Я вспомнил, что ко мне приходило письмо предводителя дворянства Обоянского уезда с подписями более десятка дворян. В сем письме говорилось, что сын отставного ротмистра, после смерти оного был сдан в рекруты и назначен в городовой полк, именно в этот, где мы были. Ещё при отправлении из Обояни рекрут, его имя Юрий Сергеевич Булгаков, отличился. Он построил для себя и своих сотоварищей числом в тринадцать человек мундиры и полный комплект амуниции и принялся муштровать их. Показательные экзерциции сего отделения произвели на провожающих самое благоприятное впечатление. Более того: рекрут предложил две новины, а именно заплечный мешок, весьма удобный и дешёвый. А сверх того, плащ-палатку, коей можно укрываться от непогоды используя как плащ, а во время стоянки спать под оной, превратив оную в палатку. Также плащ-палатка пригодна для употребления в качестве носилок для переноски раненых или вещевого имущества на марше. Я дал указание проверить присланные мне две плащ-палатки, и нашел, что оные будут весьма полезны для нашей армии.

— Как интересно — сказала Екатерина — Когда молодой человек явится за указом, побеседуй с ним, если его новины действительно хороши, то награди.

— Слушаюсь, матушка.

— Однако я хотела поговорить с тобой, Павел. Увидела я, как твои глаза загорелись при виде столь бравых солдат. Скажи откровенно, не желаешь ли ты поупражняться у командовании войском?

Павел ни о чём подобном и не помышлял, однако жизнь приучила его не спорить с матушкой.

— Подобно юному Петру Алексеевичу? Пожалуй, было бы недурно.

— Вот и славно. Дарю тебе четыреста десятин по речке Славянке и городовой полк, что квартирует в тех деревнях. Авось у тебя выйдет что дельное.

Павел Петрович, кажется, хотел что-то возразить, но Наталья Алексеевна незаметно тронула его за локоть, и Павел сказал совсем не то, что собирался:

— Благодарю Вас, матушка, не стану медлить с осмотром нового владения.

Цесаревич с супругой встали, приложились к ручке императрицы и отправились к себе. Они не слышали, как Екатерина говорила своему любовнику:

— До чего же мне опротивел этот мерзкий последыш моего гадкого мужа! И ведь никак не избавиться от него: хитёр подлец, и осторожен. Ну да ладно, дождусь от него внука, да сама его и воспитаю. Внуку и передам престол, вот только как бы Наташку уморить? Эта подколодная змея способная восстановить против меня не только Пашку — безвольную тряпку, но и свет!

— Не волнуйся, душа моя! — успокаивающе приговаривал Потёмкин, обнимая Екатерину — Наташку уморить не труд, трудно подобрать цесаревичу покладистую жонку.

— И то верно, мой друг. Ладно. Дождёмся, когда она забрюхатеет, прикажу лекарю дать ей зелье, чтобы не разродилась, пусть дохнет[19]. Внуков я и от покорной снохи получу. А эту тварь ещё и ославлю изменницей гулящей. Найду, кого подбить написать любовные письма якобы посланные Наташке[20].

— Кого ж ты на столь тонкое дело назначишь?

— А хотя бы и Андрюшку Разумовского, он известная мразь и бабник. Совершенно бесчестен, насколько я его успела изучить.

— Разумно, матушка-императрица.

* * *

Наталья Алексеевна в то же самое время тихонько говорила Павлу Петровичу:

— Мой милый, когда эта женщина смотрит на меня, я явственно ощущаю дыхание страшной опасности.

— Эта женщина моя мать. — возразил Павел.

— Она ненавидит тебя, Павлуша. И меня ненавидит, а появится возможность, тут же убьёт.

— Она женщина, женщины не убивают.

— Твоего отца убила. Чужими руками, но убила. И тебя убьёт, как только появится таковая возможность. Я подумала, милый, может нам стоит осмотреть подаренное владение, а потом пригласить архитектора, чтобы с первым теплом взяться за постройку дома?

— Я согласен, моя душа.

* * *

На следующий день, у крыльца избы командира полка я получал последние указания:

— Вот твои бумаги, положишь за обшлаг мундира. Не забудь хорошо закрепить пуговицей. Шпагу ты носишь правильно, это хорошо. В Царском Селе веди себя с достоинством, но скромно. В то же время помни, что ты не сам по себе, по тебе будут судить о нашем полке! В Царском не задерживайся, на подначки гвардейцев не поддавайся. Дай-ка я тебя обниму!

После майора меня обнял Ливин:

— Юрий, это твой первый экзамен в чине, нужно выдержать его достойно. Даю тебе пару коней, тебе и денщику, чтобы вы выглядели, как подобает. Кони выезжены мною лично, так что не подведут. Ну, с богом!

Мы с Гришей, назначенным мне в сопровождающие, вскочили на коней и направились в Царское Село.

Дороги в окрестностях Царского Села великолепные, не в пример остальной России. Где надо, подсыпаны песок и щебень, где надо, устроены мостики. На перекрёстках указатели, сугробы с дорог убраны, да и дороги хорошо наезжены, укатаны. В воротах мне указали канцелярию, и я, оставив Григория у крыльца, вошел в помещение.

— Младший унтер-офицер городового полка Юрий Сергеевич Булгаков прибыл для получения именного Ея императорского величества указа о производстве в чин подпоручика! — с порога доложил я.

— Хорошо держишься. — одобрительно сказал мне мужчина начальственного вида вставая из-за стола у дальнего окна. Остальные чиновники продолжали работать и только поглядывали на меня.

— Хорошо держишься. — повторил мужчина — Но докладываешь неверно. Ея величество соизволили произвесть тебя не в подпоручики, а в поручики.

— Как так? — ахнул я

— А вот так! Очень матушке-императрице пришлись по душе твои песни. Я при сем присутствовал, своими ушами слышал, как она тебя после них трижды поименовала не подпоручиком, а поручиком. По сему слову и указ выписан. К указу приложены знаки офицерского достоинства.

— Боже ты мой! — изобразил я неимоверный восторг — Получить знаки офицерского достоинства от самой самодержицы! Я самый счастливый человек на Земле! Благодарю вас за столь счастливое сообщение! Чем я могу отплатить Вам?

Мужчина улыбнулся:

— Ничего не надо, я всего лишь исполняю свой долг. Подойди, поручик, я помогу тебе.

Нет, всё-таки знаки различия из моего времени куда как нагляднее, удобнее и, пожалуй, красивее.

— Поручик, — напоследок сказал так и не назвавший своего имени мужчина — имею поручение сообщить, что тебя приглашает для беседы Вице-президент Военной Коллегии Григорий Александрович Потёмкин.

— Немедля отправлюсь к нему. — козырнул я.