Олигарх

— Доброе утро, ваша светлость! — человек Ротшильда поклонившись, на прекрасном русском поприветствовал меня. — Я Людвиг Леопольдович Бекстер.

В Лондоне, когда Ротшильд показал мне этого человека и рассказал о его миссии в России, меня неприятно поразило, что барон не назвал его имени и вел себя с ним как с пустым местом. Бекстер видимо это отлично понял и поспешил представиться, этим он кстати очень облегчил мне общение с ним.

Говорить господин Бекстер начал без всякого предисловия.

— Ровно неделю назад господин барон велели передать вам, что императору Александру в ближайшие день-два, как только граф Эстергази получит соответствующую официальную депешу, будет предложен мир. От России не будут требовать ни территориальных уступок, ни установления свободы плавания в устьях Дуная, ни воспрещения держать на Чёрном море военный флот и иметь на берегах этого моря арсеналы и военные укрепления. Над христианами Османской империи устанавливается совместный протекторат четырех великих держав. Россия обязуется не вмешиваться самостоятельно ни в какие дела в османских владениях на Балканах и Кавказе. Что бы не было повода и соблазна для этого на Кавказе, к России отойдут все территории занятые её войска: Карская область, район Батума и даже Эрзерум и Трапезунд если кавказский Наместник генерал Муравьев овладеет ими к моменту вручения мирных предложений императору Александру.

Бекстер говорил ровным безцветным голосом, без каких-либо интонаций и эмоций. Это сильно затрудняло восприятие его слов. Поэтому я даже не сразу понял смысл всего. Посланец Ротшильда понял это и сделал паузу, что бы я осмыслил услышанное.

Если бы был двадцать первый век и мирные предложения делала бы Россия, то услышанное мною, особенно по поводу границ на Кавказе, я бы назвал жестом доброй воли, это дурацкое выражение и тем более действия меня всегда бесили.

Но сейчас на дворе век 19-ый, жесты доброй воли никто еще не делает, да и мир предлагают англосаксы, которые наверное даже не понимают что это такое. Поэтому я приготовился услышать, что потребуют от России за такое предложение. Кивнув Людвигу Леопольдовичу, я приготовился слушать его дальше.

— Россия обязуется не вмешиваться в европейские дела если напрямую не затрагиваются её интересы. В Европе и на Кавказе сфера российских интересов существующие границы и новые российско-турецкие. Признается интерес России в Средней Азии, Джунгарии, Монголии и Манчжурии.

Господин Бекстер достал из кармана карту и протянул её мне. На карте были нанесены границы сферы интересов России и Великобритании от турецкой границы до Тихого океана.

Персия была разделена точно так как это было сделано в моей прошлой истории в начале 20-ого века, затем границей русской сферы влияния была обозначена будущая граница СССР с Афганистаном, который был обозначен как буферная зона, но в английской сфере интересов. Кашгария и Тибет принадлежали Китаю, но были отнесены к английской зоне, а вот остальная часть Джунгарии или Восточного Туркестана, то что называют в 21-веке Синьцзян-Уйгурский автономный район КНР, Тува, вся Монголия и Манчжурия были отнесены к сфере российских интересов. Английская сфера в Китае была совершенно не обозначена. Надо полагать, что британцы собираются воевать в Китае.

В Японии, на Тихом Океане и в Америке никаких границ сфер влияния проведено не было и ничейной была Корея. Похоже тут договоренности лично со мной никто нарушать не собирается. Да и сложно это было сделать, вот уж где-где, а в Тихом Океане, севернее экватора, я любому и сам по ушам так надаю, что мало не покажется.

Всё это хорошо, в смысле не хорошие условия мира, а хорошо как фигура речи, потому что обязательство не вмешиваться в европейские дела для Государя не шло ни в какое сравнение с выгоднейшим разделом сфер влияния а Азии. Но главное было не это, главное было когда наконец-то зайдет речь про деньги и еврейский вопрос.

Подождав минут пять, пока я изучал карту, Бекстер смущенно покашлял, привлекая внимание к своей персоне. Я оторвался от карты и кивнул что бы продолжал.

— В России со дня на день начнется большое железнодорожное строительство. Император должен дать гарантии, что первенство будет иметь английский капитал и везде, где он будет участвовать паритет с русским пятьдесят на пятьдесят, должны быть отменены все ограничительные пошлины — честная, свободная конкуренция товаров, — господин Бекстер вопросительно посмотрел на меня, сделав приглашающий жест в сторону карты. Я кивнул и убрал карту.

— В мирном договоре не будет положений о сферах влияния в Азии и договоренностях о пошлинах и капиталах. Все это устные договоренности и они должны будут подтверждены императором через вашу светлость. Срок их действия двадцать пять лет, смена правящего монарха в России до этого срока их обнуляет, — двадцать пять лет это 1881-ый год. Похоже, что и в этой жизни императору Александру Второму отмеряно жить только до этого срока. Теперь осталось услышать про последнее, хотя это совсем не обязательно, возможно барон даже ничего не сказал, этот вопрос подразумевается, как говорится, по умолчанию.

— Вопрос о правах и свободах подданных Российской империи отдельно не поднимается, но гарантированно подразумевается, — сказано витиевато, но абсолютно понятно. На этом надо полагать передача послания из Лондона заканчивается. Остается самая малость, как я должен передать ответ Государя. Бекстер без слов понял мой вопрос и с поклоном протянул мне визитку. — Вашего посыльного в любое время дня и ночи будут ждать по этому адресу. Я прибуду к вашей светлости в течении часа. По моему скромному разумению граф Эстергази нанесет визит канцлеру Российской империи в ближайшие сутки.

Свой день рождения я не отмечал, только утренний поцелуй жены и скромные поздравления близких за завтраком. Торжественно 12-ого февраля отмечался мой День Ангела, который совпадал с именинами, днем памяти святителя Алексия, митрополита Московского. Вечером же 21-ого января у меня было традиционное подведение итогов своей деятельности за очередной год, но сегодня это привычный распорядок был нарушен.

Из Зимнего пришло чрезвычайнейшее известие. Практически час в час моего возвращения в Питер канцлер Нессельроде из рук австрийского посланника графа Миклоша Эстергази получил официальное предложение заключить мир и Самодержец Всероссийский потребовал моего срочного прибытия.

Австрияки официально от имени союзной коалиции предложили России мир практически на уже известных мне условиях с неожиданным, но очень приятным для всех пунктом: как снег на голову для османов, из них в «благодарность» за всё сделанное ими для победы над Россией, решили сделать козлов отпущения и новой границей на Кавказе должна будет стать линия фактического продвижения нашей армии на дату получения мирного предложения Государем Императором. Это означало, что России железно отходит Карская область и Батум.

В кабинете Государя кроме лиц участвующих в предыдущих совещаниях были еще трое: министр финансов Пётр Фёдорович Брок, военный министр генерал Николай Онуфриевич Сухозанет и Великий князь Константин Николаевич, управляющий на правах министра флотом и морским ведомством.

Зайдя в императорский кабинет я физически почувствовал приподнятое настроение и радость присутствующих, сначала подумав, что причина этого более-менее приемлемые условия мира. Но когда я прочитал официальную бумагу, полученную от графа Эстергази, военный министр протянул мне депешу полученную несколько часов назад из Тифлиса от кавказского Наместника: войска князя Барятинского заняли Трапезунд и продвинувшись вперед еще на несколько верст, начали закрепляться на берегах небольшой речки или даже правильнее ручья Кавыкли-Дереси, генерал Бриммер овладел Эрзерумом, а казаки его отряда взяли под контроль дорогу от Эрзерума до Нахичевани, оставив таким образом в тылу русской линии гору Большой Арарат.

Когда я прочитал австрийскую ноту и депешу из Тифлиса, Государь предложил мне пройти с ним в его библиотеку, смежную с кабинетом.

— Полагаю, князь, что вы что-то должны добавить к австрийскому предложению? — император сделал пару быстрых шагов и почти в упор посмотрел мне в лицо. Ситуация, честно говоря, была не из приятных, но делать было нечего.

Я изложил Государю всё, что осталось за чертой написанного в австрийской ноте и протянул ему карту предлагаемого раздела сфер влияния. Император долго молчал, а потом спросил, как я всё это оцениваю.

— Не сахар, Ваше Величество. Мы конечно не теряем территории, даже более того — прирастаем, сохраняем Черноморский флот, избегаем нашего разоружения на Черном море. Даже линия ограничения нашей сферы влияния не так уж плоха,— я сделал паузу, собираясь с мыслями и подбирая правильные и аккуратные слова. Император отлично понимает чьих рук дело условия мира, особенно те, которые не изложены в официальной ноте.

— Да, нас выдворяют из Европы, запирают линией нашей сферы влияния в Азии. Надо отдать должное британским дипломатам, они четко нарисовали линию нашего возможного максимального продвижения в Средней Азии и в Китае. Экономические требования англичан не так страшны, как кажется на первый взгляд, если мы будем развиваться, строить дороги и новые заводы, расширяться и осваивать новые территории, то это будет во благо. Но главное, Государь, в другом. Это всего лишь перемирие, через двадцать пять лет они начнут новую войну.

Император кивнул соглашаясь со мной и прошелся по библиотеке.

— Прежде чем представить мне положение о предложенном вами, князь, Земельном банке, побеседуйте еще раз с Павлом Дмитриевичем Киселёвым и вам желательно вместе, — Государь сделал ударение на слове «вместе», многозначительно посмотрев на меня, — успеть все решить до начала полевых работ. Как только будет подписан мир, я издам манифест о правах и свободах российских подданных, в нем проведу аналогии с войной двенадцатого года и это будет выглядеть как монаршая благодарность своему народу.

Александр Второй, Император и Самодержец Всероссийский еще раз нервно прошелся по библиотеке.

— Передайте барону Ротшильду, что я согласен.

Когда Государь вернулся, все как по команде замолчали, оборвав на полуслове ведущиеся разговоры. Окинув взором всех присутствующих, император спокойно и буднично негромко сказал:

— Господа, я решил принять предлагаемые условия мира. Господин Канцлер, будьте любезны, поставить в известность об этом австрийского посла. Как только будет получено подтверждение из Лондона и Парижа, повелеваю графу Орлову убыть для подписания мира.

Ожидая телеграммы из Лондона от Ротшильда с подтверждением получения моего послания о согласии российского императора, я думал о том, что ни Ротшильды, в лице моего друга барона Лайонелю, ни я сам, от раздела сфер политического и тем более финансового влияния ничего не теряем. Взять например будущий Транссиб. Деньги будут мои и Ротшильдов, и по большому счету какая разница в какой пропорции они будут туда вложены. Или пошлины, будут большие — больше получу я, меньше — Ротшильды. Но потом-то мы совместные барыши все равно поделим согласно нашим договоренностям.

Утром господин Бекстер привез мне телеграмму из Лондона, вручив её, он как-то замешкался, а потом как бы приняв какое-то важное решение, спросил:

— Ваша светлость, вам нужны преданные слуги?

Как говаривал, один знаменитый пародист, вопрос конечно интересный. Я кивнул и вопросительно посмотрел, ожидая продолжения.

— После выполнения этого поручения господина барона я свободен и если вашей светлости угодно могу перейти к вам на службу.

— Хорошо, сударь. Завтра утром я жду вас, — у меня появилось острейшее желание поскорее остаться одному. Мои мысли мои скакуны и сейчас они галопом летели в прошлое, когда из 21-ого века я перенесся в век 19-ый.

Глава 7

Когда произошла вся заваруха на Сенатской площади молодого князя Алексея Андреевича Новосильского в Питере не было, он был болен и все интересное произошло без его участия. Накануне юноша поехал в Кронштадт с одним из поклонников старшей сестры Анны, тридцатилетним армейским лекарем Матвеем Ивановичем Бакатиным.

Матвею Анна Андреевна безумно нравилась, но она была одной из знатнейших и богатейших невест России, а он всего лишь армейский лекарь, которому от ворот поворот не дают только из уважения к памяти старого князя Алексея Андреевича Новосильского, получившему смертельное ранение на Бородинском поле и умершего на руках будущего лекаря.

Матвей был потомственным лекарем, первым в роду во времена Петра Первого был его прадед. Отец Матвея принадлежал уже к сословию обер-офицерских детей, был флотским лекарем эскадры адмирала Ушакова и за отличия по окончанию войны с турками в 1793-ем году ему было жаловано потомственное дворянство, он вышел в отставку, женился и родил сына.

В 1812-ом году семнадцатилетний Матвей учился на медицинском факультете Московского университета и добровольцем присоединился к сформированному князем Новосильским пехотному полку, с которым и оказался на Бородинском поле.

В роли помощника полкового лекаря он пробыл всего несколько дней. Вместе с денщиком князя Алексеем Петровым спас от плена раненого командира полка и отвез умирающего князя в его имение. Вернувшись в полк, отличился еще несколько раз. Вместе с бывшим княжеским денщиком, с которым Матвей очень подружился, был произведен в офицеры. За войну 12-ого года и заграничный поход получил два ордена. Вернувшись в Россию, молодой офицер неожиданно для всех подал в отставку и продолжил учебу в университете, после выпуска из которого стал армейским лекарем.

В доме князей Новосильских Матвею всегда были рады и он часто у них бывал, особенно когда был переведен в столичный гарнизон лекарем одного из полков. Князь Андрей Алексеевич очень быстро понял, что господину лекарю нравится его старшая дочь княжна Анна, хотя сам Матвей не давал для этого ни малейшего повода и начал косо на него посматривать. Князь возможно приказал бы его не принимать, особенно когда Анна Андреевна категорически стала отвергать всех потенциальных женихов, но неожиданно для него Матвея демонстративно очень любезно стала принимать княгиня Елизавета Павловна.

Молодой князь Алексей Андреевич от этого был очень далек, с господином лекарем он был знаком постольку-поскольку и то, только благодаря своим друзьям детства, братьям Петровым. После смерти своего боевого товарища Матвей не забывал его детей и регулярно навещал их.

Молодой князь общество не любил с пеленок, а поступив в университет, вообще перестал общаться с посторонними людьми. Он был крайне удивлен просьбе матушки сопроводить Матвея Ивановича в поездке в к его дяде старшему лекарю Балтийского флота. О цели поездки князь узнать не успел, на подъезде к Кронштадту возница не заметил полынью и возок опрокинулся. В холодной морской воде «искупался» только Алексей и естественно заболел.

Матвей не решился сразу везти больного обратно в Питер и князь двое суток отлёживался в доме его дяди.

Когда пришло известие о выступлении 14-ого декабря князь категорически потребовал везти его домой. Но это была большая ошибка, еще по дороге его состояние ухудшилось, началась лихорадка, он потерял сознание и в беспамятстве находился неделю.

* * *

Сквозь плотную, вязкую темноту начали пробиваться какие-то звуки. Я попытался прислушаться и после нескольких попыток мне удалось понять, что это звуки колыбельной, которую поет где-то рядом какая-то женщина.

Пение было очень приятным, я понял, что это колыбельная и темнота стала отступать. Через какое-то время мне захотелось открыть глаза.

— Ванечка, скорее беги за барыней и Матвеем Ивановиче, Алексей Андреевич глаза открывают, — голос был очень знакомый и приятный, с ним было связано что-то очень для меня хорошее и я действительно открыл глаза.

Надо мною был высокий потолок, обтянутый какой-то красивой и легкой материей, каких-то синих оттенков. На мне была длиннополая мужская ночная рубашка из какого-то очень нежного и приятного материала. Постель была такая же нежная и приятная. Скосив вниз взор, я увидел свои руки. И это были не руки водилы с пятидесятилетним стажем, с вечными трещинами на пальцах, коротко и грубо подстриженными толстыми ногтями и застарелыми мозолями.

Поверх одеяла лежали молодые ухоженные руки с гладкой и нежной кожей, ногти красивых и длинных пальцев были идеально подстрижены.

Меня тут же затошнило, жутко закружилась голова и я тут же снова закрыл глаза. Головокружение прекратилось, тошнота быстро отступила. Кругом опять была темнота, но это была просто темнота, стоило мне открыть глаза и она исчезнет. Тем более я слышал и ощущал, что к женщине, которая пела колыбельную, подошли еще какие-то люди.

Не знаю почему, но я, не открывая глаз, тихо и медленно сказал им:

— Не трогайте меня, хочу поспать.

Спать совершенно не хотелось, но интуитивно я понял, что надо срочно спрятаться в какую-нибудь скорлупу, что бы разобраться что произошло. Я совершенно не понимал, что случилось, где я нахожусь и кто я!

Мне не просто не хотелось спать, я и физически скорее всего чувствовал себя неплохо. А тошнота и головокружение появились от офигения при виде своих рук. Через некоторое время во мне обнаружились две страннейших способности: лежа с закрытыми глазами я как бы видел, что происходит вокруг, вернее не видел, а понимал. Второй способностью было физическое ощущение течения времени.

Первым пришло понимание, кем я являюсь и от этого понимания чуть не спалился, у меня почти вырвался возглас изумления.

Изумляться и правда было от чего. Оказывается я, князь Алексей Андреевич Новосильский, знатности и богатства неимоверных. Мне почти шестнадцать. У моего родителя какие-то проблемы, где он сейчас пока не понятно. Сегодня не то двадцатое, не то двадцать первое декабря 1825-ого года.

Лежу я в своей спальне, в уголочке на стульчиках примостились четверо: моя матушка Елизавета Павловна, старшая сестра Анна, врач Матвей Иванович Бакатин. Правда сейчас в 19-ом веке, а я сразу стал ощущать себя человеком этого века, еще говорят не врач, а лекарь. Четвертой была моя нянюшка Пелагея Тихоновна. Именно она и пела колыбельную.

Я сразу понял, что Матвей Иванович не ровно дышит на мою сестру, но держит это в тайне, он ей не ровня почти во всем. Но к моему изумлению я внезапно понял, что Анне Андреевне простой армейский лекарь тоже очень нравиться, она очень страдает и не знает что делать. Еще большим открытием было то, что матушка в курсе этого и тоже не знает что делать.

13-ого декабря мы с Матвеем Ивановичем поперлись в Кронштадт, но на подъезде случилось несчастье, возок опрокинулся в полынью и я оказался в холодной морской воде, естественно заболел и несколько дней был в беспамятстве.

Параллельно этому я вспомнил, что еще недавно жил в 21-ом веке в городе Санкт-Петербурге и работал простым водителем-дальнобойщиком. Когда-то я родился и жил в городе русской славы Севастополе, но служить в армии пришлось в Ленинграде, где и остался жить. Женился, появились дети — две девочки, в лихие девяностые занялись попутно с женой бизнесом — торговлей. Дочери вышли замуж и организовали строительную фирму.

В дефолт мы разорились и вскорости жена умерла. Зятья после этого стали рожи воротить, а следом и дочери. У них была успешная строительная фирма, а я опять подался в дальнобойщики. Они посчитали, что это как-то их компрометирует, а о том, что когда-то первые деньги на свой бизнес получили от меня, помнить было не обязательно.

В один прекрасный день, когда после рейса я употребил водочки, меня еще и назвали алкоголиком. В итоге все были посланы в пешее эротическое путешествие. Отдельная жилплощадь у меня была, внуков от них я так и не дождался, поэтому поводов к дальнейшему общению больше не нашлось. Зятья думаю были этому безумно рады.

Университетов я не кончал, но безумно любил историю, особенно своего родного Севастополя, всегда всё свободное время проводил за книжками, а когда появились компьютеры, за экраном монитора и к старости историю века девятнадцатого наверное знал не хуже какого-нибудь профессора.

Здоровье у меня надо сказать было лошадиное и несмотря на свои почти семьдесят, продолжал дальнобойничать. И вот как-то возвращаясь из рейса в Севастополь, я застрял в пробке перед Крымским мостом. Ну и от безделья начал как всегда предаваться своим любимым исторически-альтернативным мечтам.

Обычно как только безделье заканчивалось, заканчивались и мечтания. Но здесь я сильно увлекся, тема-то была просто потрясающая, что было бы если союзники не взяли Севастополь? И до самого дома все думы были только об этом. После рейса я употребил водочки и собрался ложиться спать, как вдруг полыхнуло в груди, а потом как кинжалом в ударили в сердце и в мозгах раздался металлический голос:

— Хочешь попробовать? — и стала накатывать плотная вязкая темнота.

На этом воспоминания о двадцать первом веке закончились. Странно, но я не помнил своих родителей, паспортных данных своих, жены и дочерей. Не помнил как кто выглядел. Каких-либо сомнений в реальности воспоминаний о двадцать первом веке не было совершенно. Я буквально физически ощутил, что в одном теле оказались две сущности. Несколько минут они изучали друг-друга, а затем стремительно слились в одну.

* * *

Молодой князь Алексей Андреевич внезапно застонал, начал метаться, но быстро затих и спокойно заснул. Армейский лекарь Матвей Иванович Бакатин осмотрел больного и спокойно сказал княгине Елизавете Павловне:

— Ваша светлость, на мой взгляд поводов для беспокойства нет. Думаю, что был кризис болезни и теперь Алексей Андреевич начнет выздоравливать. Сейчас он спит.

Княгиня повернулась к няньке князя Пелагеи.

— Пелагея Тихоновна, остаешься с князем, — редкая русская дворянка высокого полета своих детей сама кормила грудью. И поэтому с первых часов жизни рядом с молодым князем была кормилица и нянька Пелагея, у неё у самой только что родилась двойня, но молока хватало на троих.

Пелагея своего Алешеньку любила не меньше родных и он ей платил тем же. Княгиня к этому относилась спокойно, забот и хлопот у неё хватало, одни амурные дела чего стоили. Потом началась война с Наполеоном, смерть тестя, ранения мужа, другие тревоги военного времени, рождение второй дочери и прочее-прочее-прочее.

Князю это всё вообще было до лампочки: женщины, карты, войны, полковые дела, придворные интриги были гораздо важнее. О детях он стал думать только когда подросла старшая княжна и стали появляться претенденты на её руку.

Нянька Пелагея за пятнадцать лет незаметно превратилась в Пелагею Тихоновну, но по-прежнему всегда была рядом с князем. У Алексея был еще дядька, но год назад он скоропостижно умер и няня осталась единственным по настоящему близким человеком. Надежды на это подавали конечно еще её сыновья Василий и Иван, но им еще надо было вырасти.

Выздоравливал князь долго. Три недели у него была просто жуткая слабость, несколько шагов по спальне и он совершенно без сил падал в постель мокрый и белый, как свежевыпавший снег. Каждый день утром и вечером приезжал лекарь Матвей Бакатин. Попытки княгини пригласить кого-то еще неожиданно для неё были решительно пресечены самим больным. Она была потрясена проявлением железной воли у больного сына, раньше за ним такого не замечалось.

Когда Алексей спросил почему его не навещает отец, ему сказали что Государь срочно отослал его с важным поручением в Европу, тетушка князя была замужем за английским лордом, жила в Лондоне и периодически выполняла деликатные просьбы племянника.

За время болезни молодой князь очень подружился с лекарем и старшей сестрой Анной. Младшая Маша несмотря на свои десять лет была еще совершенный ребенок и была занята только своими куклами. Однажды ожидая лекаря, Алексей сказал сестре, что Матвей очень хороший человек и очень ему нравится. Анна неожиданно зарделась румянцем и сменила тему разговора.

Дней за десять до своего дня рождения дела Алексея пошли в гору и он начал стремительно выздоравливать.

* * *

К своему шестнадцатилетнюю я выздоровел и матушка поведала мне о страшной семейной катастрофе.

Утром двадцатого января матушка пригласила меня в кабинет отца. В его отсутствии она последние дни там проводила много времени.

— Садитесь, Алексей, я должна с вами поговорить об очень серьёзных вещах, — несколько дней назад я попросил матушку общаться со мной на русском. Она очень удивилась, но просьбу выполнила. Иногда она правда говорила очень медленно, с трудом правильно подбирая слова, но на французский не перешла не разу.

— Слушаю вас, матушка, — я поудобнее расположился в кресле, что-то мне подсказывало, что разговор будет долгим и неожиданным.

Несколько минут матушка молчала, а потом попросила разрешения перейти на французский. Я видел, что она волнуется и конечно согласился.

То, что я услышал, повергло меня в шок. Хорошо, что сидел, иначе точно бы упал, так как был близок к обморочному состоянию.

Оказывается мой отец, князь Андрей Алексеевич Новосильский, был среди заговорщиков вышедших 14-ого декабря на Сенатскую площадь, получил ранение в грудь и умер следующим утром. Государь следствие в его отношении повелел прекратить, но беда не приходит одна.

После смерти отца выяснилось, что мы нищие. Все наши имения, дома в Питере, Москве, Нижнем и Одессе были заложены и перезаложены в Государственном заемном банке, банкирских домах Питера, Москвы, Одессы и даже Бердичева. Более того и в каких-то мутных, непонятных конторках. Как он сумел распорядиться матушкиной долей в имениях, мне было совершенно не понятно. Сумма долгов была просто ошеломительная — несколько миллионов рублей.

Я был потрясен услышанным и не знал, что сказать. Но матушка оказывается сказала еще не всё.

— Через несколько минут к нам приедет генерал Бенкендорф, он участвует в следствии и пользуется доверием Государя.

С генералом Бенкендорфом я еще не был знаком. Я вообще мало кого лично знал из высшего света, родители не настаивали и до университета я жил преимущественно в нашем имении Новосёлово на Оке, которое мне очень нравилось. Еще больше оно нравилось моей нянюшке, она оттуда родом и любила рассказывать мне о нем. В её рассказах там были молочные реки и кисельные берега.

Генерал приехал точно в назначенный час. Со мной он поздоровался как с равным и сразу же начал говорить о сути своего визита, о нашем бедственном материальном положении. Картина нарисованная им оказалась еще ужаснее того, что рассказала матушка. Со слов генерала получалось, что если даже продать абсолютно всё, то этого хватит покрыть максимум три четверти всех долгов. И в итоге мы останемся у разбитого корыта, с кучей долгов и измазанной грязью репутацией.

Услышав безжалостный вердикт генерала, матушка разрыдалась. Бенкендорф неожиданно для меня обнял её и очень мягко и проникновенно сказал:

— Елизавета Павловна, успокойтесь. Я приехал к вам не как судья для вынесения приговора, а как настоящий друг, что бы протянуть вам руку помощи.