Чьи-то крылья

Непонятно.

А вышел, и оказалось, что не вполне нормальный здесь он. Это сбивало с толку.

И не у кого было спросить, потому что друзья разлетелись по разным городам — кто-то тоже на сантехника учился, а кто-то на лето нанялся разнорабочим на фермы, да там и осел. Тоже неплохо: работа уважаемая, кормят хорошо, относятся тоже, ценят, даже деньги платят. Не очень много, но всё же лучше, чем, как считал Крист, его скудная стипендия.

И люди всякие, которые говорят ему в лицо, что он, Крист, неполноценный.

Про крепостное право он, конечно, знал, это была целая большая тема по истории, даже эссе по ней писали. Крепостное право было ужасным, но, к счастью, отменено триста лет назад здесь, а за океаном — так и целых четыреста. И уравняли же ящеров в правах с людьми, и даже в Думе почти половина депутатов — крылатые. Значит, не совсем дураки.

Но тогда Крист не нашёл, что тому человеку сказать, и попросил перевести его в другую группу. Потому что неприятно. Неприятнее всего: а вдруг правда. Впрочем, студента того отчислили в следующую же сессию — завалил три предмета и нахамил преподавателю-ящеру.

Дурак.

***

— А друзья? Скучаешь по ним? — спросила у Стафена психолог в интернате. — Наверно, тяжело вот так уехать сразу. Непривычно в городе тоже, наверно?

Стафен моргнул. Лицо психолога расплывалось, делалось попеременно то Лизиным, то мордой Криста, а то замещалось огромным меднокожим Клодом.

Это всё был проклятый лес.

Стафен снова моргнул.

Пропал и психолог, и Клод. Вместо них опять была поляна с этим страшным белым яйцом по центру. Оно продолжало пульсировать.

И вызывало непонятное, но рефлекторно-рвотное отвращение. Было в нём нечто невыносимо мерзкое. И в этой скорлупе, и в пульсирующих обнаженных, не прикрытых кожей венах.

— И дальше-то что? — спросил Стафен невесть у кого.

— Верните мне Криста и отпустите нас с миром, а не то…

На "не то" сил почти не было. Магом-то Стафен был не то чтобы крутым и могущественным. Но он готов был эту дрянь выжечь нахрен. Выжечь, а пепел развеять по ветру. Вот так вот.

Яйцо пульсировало.

Криста нигде не было. Стафен стоял посреди чудовищного иномирского леса совершенно один.

***

Не все ящеры рождаются в интернатских инкубаторах. Нормальные, любимые родителями ящеры проклёвываются дома, в родных гнёздах, в любви и ожидании. Их высиживают живые и теплые родители, заботятся, ждут, с нетерпением разглядывают яйца. Первое, что видит любимый и желанный ребёнок, — лицо матери. И это правильно, хорошо. Ребёнок видит это лицо, чувствует любовь матери, его страх проходит, так?

Дети в интернатах проклёвываются в одиночестве, и первое, что видят, — свет инфраламп. И если не везёт проклюнуться ночью, то свет этой лампы потом помнится лучше всего остального из младенчества, потому что приходится провести в нём — и в полном одиночестве — несколько часов в ожидании нянечек, которые навещают инкубаторы раз в смену — то есть в шесть часов. Кристу не повезло проклюнуться в полночь, сразу после ухода нянечки. Он ждал переселения в детский манеж все шесть часов. Он эти чертовы лампы и ряды других яиц, наверно, на всю жизнь запомнил.

А ещё лучше запомнил: его никто не ждет. Он никому не нужен.

От выхода из яйца, таким образом, Криста никто никогда не любил. В этом всё дело. Никак не любил — ни как родители должны любить своих детей, ни как друзья любят своих друзей, ни как влюбленные — друг друга.

У Криста были приятели — ещё по интернату, одногруппники — в техникуме, коллеги — на работе. У него и секс даже был, но Криста всё равно никто не любил.

И Крист завидовал всем, кому только мог. Всех вокруг кто-то любит и они кого-то любят. Крист погряз в зависти.

***

Стафен был симпатичный, в техникуме на него вешались девчонки (и иногда — парни). Стафену повезло быть к тому же неглупым — диплом с отличием давал возможность сразу заполучить хорошую работу и не проходить испытательный срок. У Стафена был неплохой магический профиль — не стандартный и набивший оскомину профиль пирокинетика, а нормальный и несколько академичный "универсал-природник", который открывал множество возможностей и ещё больше шансов для карьерного роста. Не великий маг и волшебник Мерлин, конечно, но для работы с протечками сойдёт. А если захочется заняться наукой на старости лет — тем более сойдёт (его преподаватели ему, помнится, активно намекали).

Стафен не понимал, чего ему ещё от жизни надо.

Клод говорил: "Молодой ты еще". И да, в сравнении с двухсотлетним Клодом Стафен был молод.

Клод уже устал, кажется, даже просто жить. Говорил, отдохнёт на пенсии, но иногда от него веяло таким вселенским утомлением, что Стафен не особенно верил, что на пенсии Клод действительно сможет отдохнуть.

Но Клод — огромный, старый, меднокожий и назначенный Стафену в напарники-наставники — он был добрым. Огромным и огромной доброты. Не то чтобы это требовало какого-то проговаривания. Не то чтобы он спасал с деревьев котят и переносил бабушек через дороги. Однажды утром Стафен вошёл в кабинет калибровки ментальных связей, а вышел оттуда с большой и безусловной добротой Клода за плечами. Клод был добр к Стафену просто так. Не за красный диплом и не за то, что Стафен "подает надежды".

Впервые за спиной у Стафена стоял кто-то большой, сильный и безусловно поддерживающий. Как теплое одеяло.

Клоду было двести лет. Он отработал в сантехнической службе восемьдесят лет. У него сменилось пять напарников. Один из его бывших партнеров погиб у Клода прямо на глазах. Клод был слишком стар.

И Клод, разумеется, ушёл.

На пенсию, да, но прежде всего он ушёл от Стафена. Второй раз Стафен вышел из кабинета ментальной калибровки уже снова голый и с незаслоненной спиной.

Но он, по крайней мере, знал, как оно бывает.

Глава 7

Лиза никогда не считала себя особенно умной, но и дурой не считала тоже. В конце концов, чтобы понять, что дело неладно, ум-то особый и не требуется. Это же сложить два и два. С утра суетятся у дома, на звонки не отвечают, велят ждать и никуда не выходить, лестницу на чердак оцепили и навесили желтую предупредительную ленту. Дело ясное — всё плохо.

Лиза огорчилась, разозлилась и испугалась. Но, делать нечего, прилепилась к окну и стала ждать.

Сперва ничего не происходило. Мимо дома ходили люди, пролетали почтовые, на лавочки уселись старушки. Лиза сделала себе ещё кофе.

Суета началась внезапно, с появлением огромного серебристого ящера. Кажется, женщины — у ящеров пол на глаз определить бывает сложновато.

***

Как не бывает абсолютного счастья, не бывает и абсолютного несчастья. В какие-то отдельные моменты ты это всё чувствуешь, конечно, но никакой человек не способен пребывать в счастье или несчастье постоянно. В основном же жизнь ровно-серая с проблесками отдельных цветов. С этим нужно смириться, считал всегда Стафен. Жить себе и жить. И не ждать от жизни того, чего у тебя нет, и смириться с тем, что есть.

Мадлена из аналитики ему как-то посреди обычной для отдела оракулов пьянки сказала: “Нормальная жизнь — это когда кирпичи на голову не валятся. Если не валятся — нормально, а валятся — плохо. Врубаешься?” Стафен “врубился” настолько, что даже, кажется, долго Мадлену благодарил за такую несусветную мудрость.

Так вот что Стафен про всё это думает: плывешь себе по жизни, как говно в проруби — да, нормально. Жить можно.

А что не хочется, так это уж твоё личное дело.

***

Крист никогда особенно не понимал людей и поэтому попадал в неловкие и глупые ситуации. Например, он довольно быстро выучил, что спрашивать людей про что-то, связанное с сексом, неприлично. Но долго не понимал, где граница между сексом и не-сексом у людей проходит. Потому что, понятное дело, у ящеров всё иначе. Кстати, ещё одно: Крист, как и все прочие ящеры, себя привык называть человеком, а людей — двуногими. Что тоже довольно неловко.

И дальше: поцелуи у людей большей частью связаны с сексом, но не всегда; прикосновения допустимы только в каких-то специальных условиях, иначе будут считаться сексуальными и оскорбительными; интересоваться чьей-то жизнью до определенного момента вежливо, а потом — неловко.

Но до Стафена Крист не особенно-то своим непониманием огорчался. Потому что сперва все двуногие были ему на одно лицо. А потом он получил диплом и первую в своей жизни работу. А к работе прилагалась штука, при которой ты свои мозги частично уступаешь напарнику, а он тебе свои. Совсем немного, но оттого не менее странно.

И Крист, конечно, подписал трудовой договор, а в приложении к нему — договор о временной ментальной связи начального уровня. Но почувствовал себя обманутым. Он читал про связь в книжках, связь означала всегда что-то хорошее. А для Криста связь оказалась дополнительными кошмарами по ночам — у напарника они тоже случались часто и неконтролируемо; и резкими одергиваниями громких мыслей Стафена. Ничего хорошего.

То есть нет, хорошее бывало тоже: стало легче успокоиться, если огорчен или напуган, ну и просто — ощущение не-одиночества. Но Кристу мало. Мало.

Ему мало платят за эту дурацкую работу, и книжки его обманули, ему не дали человека, которого Старикан, директор Сторм, называл, рассказывая про войну, “человеком-у-сердца”. Вроде как всем таких выдают. А Кристу — не выдали.

***

Втайне Стафену всё отвратительно.

Но — сам виноват.

У него звенит в ушах, в желудке что-то щемит, перед глазами мельтешат мушки. Он с трудом стоит. Лес, кажется, жрёт, не стесняясь.

Стафен трёт глаза, пытаясь сообразить, что происходит и — главное — что сделать, чтобы происходить перестало.

Стафен трёт и трёт глаза, но не особенно помогает.

Он вспоминает инструкцию, наиболее подходящую к случаю: вдыхает и выдыхает, пытаясь выровняться и успокоиться.

Но всё зря — и он блюёт аккурат рядом с мерзким яйцом.

Мерзкое яйцо продолжает пульсировать. Никуда не девается.

Стафен думает: нужно найти Криста. Жив ли? Именно здесь и сейчас Стафен напарника не чувствует вообще. Никакого обрыва связи не было, и Крист не умер — говорят, смерть напарника ну никак не пропустишь. Это такая маленькая смерть и большая боль.

— Крист! Ау-у-у! Крист!

Криста зовут Кристофером — но без фамилии, а только с номером. Номер у него тысяча пятьдесят шесть. Это значит, что он тысяча пятьдесят шестой вышедший из инкубатора Кристофер. А имя ему дали согласно журналу имён. Полное своё имя Крист не любит.

— Крист!

Яйцо пульсирует. И пульсирующей болью отдаёт в голове.

***

Есть те, кто не сумел пробить скорлупу. Такие есть всегда, такое случается и в тех гнёздах, где детей ждут.

Но чаще скорлупа остается нетронутой в интернатовских инкубаторах. Будто те, кто сидели в яйце долгий год, за это время окончательно убедились — там, снаружи, нет ничего хорошего.

Говорят, души невылупившихся уходят в призраки. Злые, завистливые духи леса: потопники, лешие и злокозненные гнездовые, которые подбрасывают в гнёзда и инкубаторы крыс и гусениц. Души тех, кто не родился, стремятся не дать родиться тем, кто этого хочет.

Крист сидит в яйце.

Он знает, что он однажды уже сидел вот так же, в желто-красном подрагивающем нутре, ничего особо не думал, а просто существовал в ожидании.

И вот он снова здесь. У него есть уже крылья, у него есть прошлое — но он снова яйце.

И он думает: а так ли мне нужно наружу?

***

Василь никогда не хотел быть начальником. Так вышло, что обычно остальные просто хотели быть начальниками ещё меньше. Это ведь как бывает: сгонят куда толпу. Неважно, кого: ящеры, люди — всё едино. И вот эта толпа галдит, ничего делать не хочет и не умеет, а кто-то вовсе отбился в сторону или где-то в уголке дрыхнет. А нужен какой-то результат от существования этой толпы. И Василь вертит башкой. И видит, что не будет у этой толпы результата.

Тогда Василь делает шаг вперед и начинает командовать. Для этого даже не обязательно кричать, достаточно просто каждому ткнуть пальцем и сказать, что делать. Никаких угроз. Никакого принуждения. Люди (и ящеры) обычно любят, когда непонятное становится понятным, а растерянность сменяется чётким алгоритмом действий. Василь поклоняется инструкциям. Инструкция — высшая форма человеческой мысли.

Но нет такой инструкции, как сделать так, чтобы люди под началом Василя никогда не гибли. Давненько никто в его нынешней конторе не погибал на рабочем месте. И… тяжеленько это. Ох, тяжело.

Эти-то, может, живы ещё. Но мало шансов, конечно. Обычно промоины и протечки с концами схлопываются. Так что — мало надежды. И Клара это тоже понимает, Клара в конторе работает с самого начала. Ещё лет пятьдесят назад это было совсем другое место со средней смертностью в три процента на каждые десять лет. И все, кто шли сюда работать, это понимали. Так что…

А хорошая пара, перспективная. Вернее, Стафен перспективный, в следующем году мог бы уже в начальники участка идти. Напарник его непонятен пока, ни рыба, ни мясо. Но тут уж всё от Стафена зависело. Как себя поведёт. Но могла быть очень перспективная связка, да.

Василь, конечно, и не такое переживал. Он помнит, что здесь было после революции.

Но вот если бы перспективная связка продемонстрировала свою перспективность прямо сейчас и выжила.

— Ну, — сказала Клара. — Тряхнём стариной?

В отличие от людей, ящеры внешне не стареют. И вообще растут всю свою долгую жизнь. И ведь никто не скажет, что Клара и Василь в один год родились. Только Клара на пенсию собралась, а Василю ещё пахать и пахать.

***

Лиза решила, что если тот симпатичный сантехник вернется живым (все сновали с такими лицами, будто сейчас в подъезд несут гроб), то она, пожалуй, даже пожертвует в фонд какой-нибудь помощи какую-нибудь сумму. А ещё возьмёт себя в руки и позовет сантехника в кафе. В конце концов, двадцать первый век на дворе, почему бы девушке не взять инициативу на себя.

***

Стафен сосредоточился.